В бараке горела одна только лампа, над крышей привычно завывал мартовский степной ветер, уютно потрескивал камыш в буржуйке, на печке закипал чайник.

У тепла на своем топчане сидела в валенках хранительница огня Анастасия Борисовна Андреева-Свирская и что-то вязала деревянными спицами, которые для нее выстругал Манар. Он тоже был здесь, сидел в ногах у Анастасии, которую называл бабушкой — аже.

Ханна радовалась этой дружбе между пожилой зечкой-шекспироведом из Москвы и казахским мальчиком как редкому проявлению нормальности.

Младенец у Айши и Гаринова рос беспокойным, и никто не возражал, когда Манар днями и ночами пропадал в деткомбинате. Спал он тут же на камышовом топчанчике, сооруженном для него завхозом Житаром, полтавчанином из раскулаченных, безмерно уважавшим Анастасию за «гострий розум».

Ханна отказалась делить отгороженный угол больничного барака с новой лекпомшей Веркой, севшей за растрату. Верку видели несколько раз выходящей то из ОперЧ, то от замначлага Клыкова, и Ханна предпочитала спать здесь, у печки в детском бараке, где ей соорудили еще один набитый камышом тюфяк. Здесь Ханне было хорошо и ближе к операционной.

Сидя на полу, Манар разбирал и складывал в стопки пустые мешки от сахара, тщательно вытряхивая их над расстеленной серой портяночной тканью. Мешки приносили из хозчасти, а Анастасия Борисовна распускала их и вязала двойной ниткой чепчики для грудничков.

В мешках почти всегда оставались сахарные крупинки. Иногда их набиралась целая ложка. Манар честно сдавал все собранное Анастасии или Ханне. Дополнительной ложкой сахара Анастасия награждала старших воспитанников деткомбината за достижения: рассказал или нарисовал интересное, не ругался матом целый день и не ботал по фене.

К вою ночного ветра все уже так привыкли, что не замечали, а тут он служил драматическим фоном к рассказу Ханны. За зиму Ханна рассказала им по частям обе книги — и «Алису в Стране чудес» и «Алису в Зазеркалье». Она так часто читала их дочке, что помнила наизусть, а сейчас пересказывала-«переводила», прибавляя от себя подробности и пояснения. И казалось ей, в одной из кроваток, ближе к стенке, из темноты слушала ее и невидимая Алиса.

Напившись теплого молока перед сном, дети хохотали в своих кроватях над тем, как нелепый и трогательный Белый Рыцарь, которого встретила Алиса у кромки леса, все падал и падал с лошади и ронял то одно, то другое, а Алиса ему помогала подняться и все эти странные, глупые вещи собрать.

Особенно сказка нравилась Рае.

— Молодец Алиска. Через зеркало фраерша за зону в побег ушла. И лягавые не возьмут. Эх, жалко, нет у нас таких зеркалов.

— А что такое Лыцарь? — спросил пятилетний Венечка.

— Это воин в железном костюме, на коне.

— Как вохровец?

— Дурак ты, Венька. Какой же Рыцарь вохровец? Ты видел, как они скачут? А этот вон падает, в седле не держится, чистый фраер. Его любой урка облапошит, — сказал Митя Хайкин.

— Митя, Рая, я же просила вас столько раз. Это нечеловеческие слова, люди ими не разговаривают, — ласково и устало подняла глаза от вязания Анастасия, понимая тщетность своей просьбы.

— Все так говорят, — сказал Митя.

У Мити с семьей все было хорошо. Его мама, Кира Левина (лагерный номер 4022), лауреат шопеновского конкурса академических пианистов в Варшаве 1937 года, играла по вечерам в лагерном клубе, за что получала двойную пайку, а днем работала в теплице, блатная работа, не то что на формовке или камыше. И сроку у нее было всего восемь лет, 58–12, за недонесение на мужа, директора Ленинградской филармонии, вредителя на производстве. Он тоже был жив и отбывал пятнадцать лет в Севлаге. Мать навещала Митю каждый день и приносила кусочек сахару. Смотрела, как он его грызет, и гладила по голове длинными, словно складными пальцами…

— Мы с Ханной Александровной так не говорим.

— Так вам и не положено, вы — фраерши, — обстоятельно объяснила восьмилетняя Рая. Так уголовники называли ранее не сидевших или политических.

— А Белый Лыцарь — это значит против красных?

Раздался вопрос шестилетнего Юрочки Астрова. Ханна и Анастасия с тревогой переглянулись.

Мама Юры Анна Астрова была когда-то первой женой расстрелянного генерала Мухачевского (статья 58-1б), о подлой измене которого писали все газеты. Несмотря на то что она уже больше пяти лет была замужем за отцом Юрочки, киноактером, ее все равно сочли социально опасной. Взяли ночью из постели без всякого обвинения, следствия и суда. Ни суда, ни статьи. Посадили в теплушку с Юрочкой, которому тогда не было и двух, везли два месяца и привезли в степь. Отец Юрочки в то время был на съемках в Грузии и, вернувшись в Москву, от жены и сына официально отказался.

Сейчас Анна отвечала в деткомбинате за сцеживание молока, кормление почти пяти десятков грудничков и, когда не валилась с ног от усталости, вела в комбинате уроки рисования со старшей группой.

— Нет, Юрочка, — спокойно ответила Анастасия, — белых давным-давно уже нет, их победила наша Красная Армия. А Белый Рыцарь — это из игры. Она называется шахматы. Там белые фигуры играют на доске против черных. Рыцарь — это белая фигура на доске.

— А вы нас научите этой игре?

— А это прекрасная идея. Ханна, вы играете в шахматы?

— Почти нет.

В последний раз Ханна играла в гигантские шахматы в Гранчестере и проиграла Джонни.

— «Почти» — уже хорошо. Я завтра же поговорю с плотником Житаром. Он такой умелец! Вырежет нам фигурки.

— А дальше? Что с Алисой было дальше? — замирая от собственной смелости, спросила стеснительная, тихая Леночка, которую этой зимой Аглая чудом спасла от крупозного воспаления легких. Леночка очень редко подавала голос, но говорила чисто, не картавила.

Мама Лены в прошлой жизни была преподавателем факультета романо-германской филологии из Казани, тоже без собственной статьи посаженная за расстрелянного мужа, умерла три месяца назад от кровотечения. Кто-то варварски пытался помочь ей избавиться от зачатого на этапе ребенка.

Леночкин рисунок улыбки Чеширского Кота так понравился Анне, что она прикрепила его среди лучших к столбу барака.

— Поздно уже. Может, продолжим завтра? — Ханна хитрила, ей нравилось, когда дети просили продолжать.

Анастасия улыбалась вязанию. Она походила на Овцу из Лавки, только без очков, так как научилась вязать вслепую.

— Нет, сегодня, сегодня! — загалдели дети.

— Ну, хорошо, но это грустная история.

— Ничего, мы не маленькие, — уверил Юрочка.

— Хорошо, слушайте. Белый Рыцарь посмотрел на Алису добрыми, печальными глазами и уже знал, что они расстаются навсегда, и ему хотелось плакать, но он не подал виду. «Ты не могла бы, дорогая Алиса, стать на дороге и помахать мне платком?» — попросил он. И Алиса, как ни спешила перепрыгнуть через ручей и стать наконец Королевой, стояла и махала ему платком. Она знала, что никогда не забудет это закатное солнце и доброго, смешного Рыцаря, которому махала и махала, а он повернул коня к кромке темного леса, и Алиса тоже знала, что никогда больше уже его не увидит. И неловкий Рыцарь опять свалился с коня и остался лежать, но Алиса уже не могла ему помочь. Ей ничего больше не оставалось, как постараться забыть о Рыцаре, но она знала, что никогда его не забудет. И она будет вспоминать его потом всегда, и каждое его слово, прикосновение, жест, улыбку, глаза. И запах его шарфа и пальто…

Анастасия бросила на нее внимательный взгляд.

— И будет жалеть, что столько ему не сказала, столько не успела, потому что думала, что впереди вместе целая жизнь, а пришлось расставаться…

Раздался детский всхлип, потом другой, и вскоре разревелись все.

— У мамы косынка синяя была, — ни с того ни с сего сказала Леночка, всхлипывая.

Все заревели еще пуще.

Ханна молчала, давая им выплакаться.

Анастасия, вздохнув, сказала таинственно:

— Пусть. Катарсис. Хорошо.

И продолжала яростно вязать.

— Да чего вы ревете-то, мелюзга? — сказала с досадой Рая, утерев слезы. — Алиска же за зону ушла. Там по ручью колючка шла. Она перепрыгнула — и поминай как звали! Наверное, кусачки сперла и перерезала. А там — мамка ее ждет. «Молодец, Алиска! — говорит ей мамка за зоной. — На тебе, Алиска моя, варенья на белый хлеб».

— Ханн Алексанна, а как там, за зоной, а? Я раньше помнил, а потом забыл, — спросил Митя.

Всхлипы стали затихать.

— Жа жоной мо'оженое п'одают. С'адкое, — мечтательно сказал Ханнин любимец Венечка.

Мама Венечки, Валентинa Михайловнa Зотовa (лагерный номер 4052, пятнадцать лет без права переписки) до ареста была учительницей физики в Нижнем Новгороде. Теперь она обитала в седьмом бараке, инфекционном. Это была темная бездна даже по меркам зоны, так что к сыну Зотову не допускали вполне правомерно — из-за сифилитической сыпи. Еще в теплушке член партии Валентина Михайловна, имевшая поощрения гороно, начала заниматься проституцией самой бесстыдной. В основном за воду. Без еды можно прожить неделю и больше, а без воды — дня три, особенно если в августе, в степи, в переполненном вагоне, который раскаляется за день, будто тащится внутри пожара, да еще кормят селедкой. А у Венечки — подозрение на диабет. Зотовой зачем-то понадобилось заступаться за Юру Семенова, ученика девятого класса. Она возразила против единодушного решения возмущенных коллег передать его органам правосудия и считала, что надо ограничиться просто исключением из комсомола. А как было его не передать?

Перед областными соревнованиями по ГТО вешали в школьном спортивном зале портрет Иосифа Виссарионовича Сталина. Юра первым полез на стремянку. Поднимался с портретом — со ступеньки на ступеньку: все выше, и выше, и выше… Все с замиранием следили за вознесением священного лица. И вдруг — о ужас! — портрет рухнул! На глазах у всех вождь полетел с трехметровой высоты! Стекло и рама — вдребезги, а смятый, упавший Сталин смотрел с пола, улыбаясь из-под обломков. Все выдохнули, а вдохнуть никто не мог, потому что воздуха в зале больше не было, а был ужас, больно раздиравший легкие.

Юру забрали прямо из школы. Что с ним дальше случилось — неизвестно.

А Венечку своего Валентина Михайловна Зотова до женлага все же довезла живым. Чудом, но довезла! Видимо, диабета у него, все же не было. Диабетики-то в пути все перемерли.

Когда Ханна однажды год назад вывела детей во двор комбината смотреть облака, они долго не могли связать их формы с чем-то знакомым, а Венечка первый заливисто засмеялся и сказал:

— Это ж оче'едь за пайкой, а этот — здоовенный, гоовастый — 'газдатчик.

И правда, огромная очередь за пайкой плыла и плыла по небу, пока ее по частям не разбил ветер.

Ханна стала часто играть с детьми в эту игру — «читать облака». Постепенно небо стало населять все меньше реалий зоны и все больше персонажей из «Алисы» — от Безумного Шляпника до Синей Гусеницы.

— А я знаю, что за зоной. Рассказать? — вдруг оживился десятилетний Манар, всегда молчавший.

— Расскажи, — попросила Ханна. Она обрадовалась, что Манар впервые вступил в разговор.

Манар, лежавший, как взрослый, заложив руки под голову и расставив локти, стал рассказывать, глядя вверх, словно описывал то, что видел на потолке.

— Однажды в одном становище пришли жадные дау из-за гор, и все у людей забрали. И верблюдов, и овец, и лошадей. И все в становище умерли от голода. Остался мальчик и его ана, «мама», по-вашему.

— А кто такие дау? — спросил Юрочка.

— Злые духи, — ответил Манар.

— А как мальчика звали? — подхватила Леночка.

— Турар.

— А что такое…

— Дадите рассказывать или нет?

— Дети, на самом деле, дайте Манару рассказать, — подняла глаза от вязания Анастасия Борисовна.

— Даже собак люди съели. Мама сварила сыну суп. Сказала: «Не нужны человеку уши». Рану перевязала, а на следующий день хотела второе ухо отрезать. Нож взяла…

— Манарчик, ну и фантазер же ты, ну что за сказку ты придумал, нельзя такие детям на ночь… — нервно засмеявшись, прервала его Анастасия.

— Это только сначала страшно, аже, не бойся. А потом хорошо будет. Мальчик хотел у аны нож отнять, но сил не было, только лежал. Слышат они — люди в становище прискакали, ходят, в юрты заглядывают. Они подумали, что дау вернулись, но у них сил не было выйти, и люди сами к ним в юрту зашли. И знаете, кто это был?

Манар взметнулся и продолжал уже сидя с заразительно-радостным лицом.

— И кто же это был, фантазер ты наш? — спросила Анастасия.

— Это был сам Коркыт ата, вот кто!

— И кто же это?

— Ничего не знаете! Коркыт ата — самый великий певец, музыкант и баксы!

— Что такое баксы, Манарчик?

— Тот, кто может говорить с Тенгри. А Тенгри может все. Он так и сказал им: «Я Коркыт ата, победивший смерть. Меня послал Тенгри спасти людей от Албасты из Красной Башни! Тенгри узнал об этом слишком поздно, он спал».

— И кто такой Алба?.. — спросил Митя.

— Это самый злой и сильный дау. Он живет за горами в башне до самого неба. И она такая высокая, что он все видит. И никогда не спит. И посылает своих дау убивать людей голодом. Коркыт ата помогает людям от них убежать. И ана и мальчик плакали от радости. И им дали сладкого кумыса напиться, и мальчик хотел выпить целый курдюк, но Коркыт ата сказал, что много нельзя. И посадили их на лошадей и повезли. Долго ехали. Мальчик заснул, слабый был. Проснулся, а они уже у Аулие-Агаш — Дерева с белыми кыйма. Их для Тенгри привязывают, чтобы он увидел, о чем люди просят. А под ним нора под землю, точно как в сказке про девчонку Ханна апа. На вид вход маленький, но даже всадник проедет, если Тенгри пустит. А дальше… Как по-русски «дом внутри горы»?

— Может, пещера? — помогла Анастасия.

— Ну вот. И все блестит. Красиво там, темно. Коркыт ата с огнем впереди. Тепло стало. Озеро под землей горячее. Палец мальчику обожгло водой. Ехали-ехали и выехали. А там, ёп твою мать!

— Манар!!!

— Прости, аже. Видят: степь зеленая, как весной. Везде цветы. Красные. Не знаю, как по-русски сказать.

— Ромашки? — неуверенно предположила Рая, что-то смутно припомнившая.

— Вот дура ты, Райка, ромашки белые, я знаю, — сказал Митя.

Манар приподнялся и окинул свою аудиторию сердито:

— Не мешайте! А то не буду рассказывать. Акыну не мешают.

— Ну ладно, ладно, не хнычь. Рассказывай.

— Вот. А небо там синее и облака белые, как свежий иримшик. Не знаю по-русски. И не холодно там и не жарко. Юрты богатые. Много юрт. Детей много. Люди все красивые, веселые, толстые, живые. У них праздник, мейрам. Верблюды, овцы, кони — все радостные, у всех еда, вода, счастье. И стали мальчик и ана там жить в большой юрте. Коркыт ата учил мальчишек понимать, что говорят звери. И мальчик научился. И еще Коркыт ата сказал: «Албасты, что сидит в Красной Башне, очень сильный, но тут он нас не достанет». А там пахло вкусно очень, и кипели огромные котлы.

— Давай дальше, Манарка, ели-то что? Люблю про еду, — потребовала Рая.

Кроме взрослых, не спали только она и Манар. Остальных уже усыпила сказка.

— Тут я побежал к огромным казанам, там женщины варили манты. Каждая манта большая, как миска. Внутри — мясо.

— Здорово!

— Каждый казан — ну как с три этих печки, и так мальчик наелся, так наелся! Много еды в Счастливой долине. А потом мальчик попросил Коркыт ата сделать, чтобы у аны ухо опять отросло, и она опять стала красивая, но Коркыт ата сказал, что мальчик это должен сам. Мальчик сказал: «Что я должен сделать? Скажи, Коркыт ата». Но он сказал: «Пока не время». И луна много раз менялась, много раз, а потом Коркыт ата позвал мальчика и сказал ему так: «Теперь время. Хозяин Туманов идет. Возьми верблюда Рыжий Ветер. Иди обратно к святому Дереву. Там Каскыр ата, это значит Отец Волков, охотится на дау, что послал Албасты. Скажи ему, чтобы не трогали главного дау. Пусть он отведет тебя в Долину Горя в свое становище. Иди с ним. Живи там. Голодать не будешь. За верблюда не бойся — он сам вернется в Долину. Кто в Счастливой долине бывал, всегда найдет дорогу. «А что я должен делать в Долине Горя, Коркыт ата?» — спросил мальчик. А он ответил: «Там и увидишь. А когда все сделаешь и вернешься — твоя ана опять станет красавицей, какой была. «И ухо вырастет?» — «И ухо вырастет. Но ей не говори ничего». Мальчик матери ничего не сказал и пошел. И пришел в Долину Горя и стал там жить и ждать. И все.

— И все? Глупая сказка, — засыпая, пробормотала Рая.

Ханна закрыла глаза. «Не от мира сего», — говорила о Манаре Анастасия Борисовна, больше всего любившая в нем именно это — чужеродность лагерному «миру сему».

Вскоре уснул и Манар, отвернувшись к стене.

И Ханна услышала сквозь сон голос Анастасии, печальный, с неожиданной страстью:

— Вы можете считать меня помешанной идеалисткой, Ханна Александровна, но пока дышу, буду стараться заронить в них семена. Чтобы проросло хотя бы что-то. Вы заметили, что я всегда даю детям выбрать из нескольких предметов, принять решение из нескольких возможных вариантов? Знаете почему? Потому что любой выбор, даже самый малый, это свобода.

Несмотря на то что они спали на топчанах рядом второй год, обе продолжали называть друг друга на «вы» и по имени-отчеству. Для Анастасии это было почему-то важно. Поначалу всякий раз, когда ее называли по отчеству, Ханна вспоминала контуженного отца, склонившегося над верстаком с деревянными кукушками, и думала, что в этой земле оказалась неожиданно связанной с ним.

— Понимаете, Ханна Александровна, раб выбирать не умеет, его не учили, поэтому он выбора боится. Свобода — это навык, это привычка, и раб этим навыком не владеет. Он его боится, как боится воды неумеющий плавать. Свободе можно научить и нужно учить, давая человеку выбор, с детства. Мы с вами здесь делаем очень важное дело, не смейтесь. Ваши рассказы из Кэрролла, мои сказки Пушкина, которые теперь они уже услышали, этого уже не изменить. Дети никогда не бывают потеряны, даже взрослые не всегда, как считает одна известная религиозная концепция. А дети… Трава пробивается даже сквозь бетон. Всходы будут. Это самый восприимчивый возраст! Сейчас в них закладывается все. Еще год-два, и их будет гораздо труднее отучить думать.

Печка гудела — к сильному ветру. Дети спали. В детском бараке пахло тяжело, но не было невыносимого смрада переполненного, давно не чищенного обезьянника, как во взрослых бараках.

Ханна не знала, что ответить, да Анастасия, кажется, ответа и не ждала.

— И еще. Я давно хотела вам сказать, Ханна Александровна. Я все понимаю. Вам столько пришлось пережить. Ваша дочь, муж… Но прошу вас, прошу вас, не думайте плохо о нашей стране. Не держите на нее зла. В ней много добрых сил. Эти бесы временно. The time is out of joint. Вы знаете, мне стало казаться, что все-таки прав Шекспир, а не его русский переводчик. Не «распалась связь времен», а именно «время вывихнулось». Нужны врачи, травматологи. Врачи придут и «вправят» жестокое время. И люди одумаются и ужаснутся, как разбуженный лунатик, который убил во сне. Морок спадет, вы не думайте! В нашей стране никогда не могли до конца убить все живое, вы не думайте, — с бесконечной убежденностью сказала Анастасия Борисовна.

Ханна закрыла глаза. Если она не уснет сейчас, завтра целый день станет мукой.

— Я не думаю. Я давно ни о чем не думаю. Спокойной ночи, Анастасия Борисовна.

— Спокойной ночи, Ханна Александровна.

Надо спать. Завтра суточное дежурство в больнице. Обморожений и крупозных воспалений легких сейчас меньше — весна, потеплело. Зато столько полных выпадений матки и недержания мочи даже у молодых и нерожавших — от тяжестей: начались строительные работы и формовка кирпичей. Выпавшие матки мешают пациенткам ходить и работать на стройке… Ну и внесезонное: роды, выкидыши, барачные аборты с помощью самодельных заточек, кровотечения, гнойная чесотка, фурункулез, абсцессы, «куриная слепота» на почве авитаминоза, дистрофия, язва желудка, туберкулез и люэс. Только бы вспышки брюшного тифа опять не случилось. И хорошо, что отделением душевнобольных Аглая сама занимается, их с приближением весны тоже обычно становится больше.