Мне самой удивительно, но я помню все, о чем думала там. Мысли — это все, что мне было оставлено. Даже сейчас, когда пишу об этом после стольких лет, опять ощущаю их раскаленный обруч, обхвативший голову, и ужас бессилия перед наплывающим безумием… Но я решилась. Это мои свидетельские показания. Я вернусь туда, как бы не было больно и жутко и запишу всё. Всё запишу.
Какое зловоние! Сколько еще мне здесь ждать? Человек, который меня сюда привел, подтвердил, что Алиса в детприемнике и Кристофер у них. Конечно же, рутинная проверка, как я и думала. Слава богу, слава богу! Кристофер был прав, я слишком быстро начинаю паниковать, надо работать над этим недостатком. Но у меня столько вопросов. Спросила адрес, куда увезли Алису. Ответил удивительно грубо: не положено. Неприятный тип, и зубы коричневые, гнилые. Лязгнул дверью и ушел. Надо подать на него жалобу. Что за обращение? Как с преступницей. Возмутительно, как они могли забрать Алису без моего ведома и разрешения?! Но как же я рада, что они нашлись, а адрес детприемника мне наверняка сообщат, когда вызовут. И все объяснится. Интересно, который час? Женщина, что видела, как Кристофера сажали в грузовик «Хлеб», сказала правду. Как все непонятно. Прямо похищение, как у гангстеров в Чикаго. Все объяснится. Не следует их раздражать. Успокоиться и ждать. Выяснилось одно, значит, выяснится и все остальное. Детприемник — это, конечно, как детский сад Алисы. Занавески. Пианино. Нянечки в белых халатах. Гимнастика. Распорядок дня, дневной сон, питание. И ей там, конечно, объяснили, что просто надо побыть без нас день или два, мама с папой срочно уехали по делу и скоро вернутся, что-то в этом духе.
«Ждите здесь. Вызовут и все скажут». Что это за «зал ожидания»? Похоже на тюремную камеру. К стене прикручена поднятая спальная полка, как в русских поездах. Сидеть можно только на откидном сиденье. Стены выкрашены темно-зеленым, пол цементный, весь в каких-то пятнах.
Это ужасное ведро. Квадратики для подтирки оказались не из газеты. Из детского учебника французского. Откуда он здесь? Qu'est-ce que tu as reçu comme cadeaux de Noёl, Pierre? Я еще помню свой школьный французский! Нет, эта вонь невыносима.
Интересно, который час? Неужели им трудно сказать по-человечески, сколько мне еще ждать? Кристофер прав. Я слишком мрачно смотрю на вещи, потому что мало знаю, как все устроено. Подобные недоразумения, конечно, случаются во всех странах. Нужно набраться терпения. «Ждите. Вызовут и все вам скажут». Интересно, как они объяснят похищение Кристофера и Алисы? Неужели нужно было устраивать такую драму? Надо спросить, как можно нанять адвоката. Я ведь понятия не имею, как здесь нанимают адвоката, какие правила? Я медик, я ничего не понимаю во всех этих юридических делах.
Почему никто не идет? Глаза слипаются. Который час? Жаль, часы не надела, остались в спальне, не до часов. Как жаль, что Александра оказалась таким двуличным человеком. Как я этого не замечала? Впрочем, мы так мало бывали дома. Да и сами хороши. Обрадовались бесплатной няньке и поварихе. Вот и расплатились. Я настолько привыкла слепо ей доверять, что поверила в ее идею тайника. Каким идиотизмом это, наверное, казалось со стороны! Может, она психически ненормальна? Неужели это она наговорила на нас, чтобы отнять Алису? Но почему тогда арестовали и ее? Совершенно необъяснимо. Наверное, и она где-то здесь?
Все выяснится. Не может не выясниться. Кристофер прав. Успокоиться. Мы ведь в СССР, не в Германии же, наконец. Алиса боится темноты, засыпает с включенным ночником. Я потом захожу и выключаю. Она, конечно, воспитателям там об этом скажет, и они оставят приоткрытой дверь в коридор. В коридоре ведь оставляют свет, в больницах, например. Это у Алисы от меня. Тоже с ночником всегда спала на своем чердаке, в Степни, хотя мама и ругалась. А дед Аарон говорил: «Темнота — это как пустой холст. Всех чудовищ рисует только наше воображение». Если бы только был жив дед, он никогда не допустил бы, чтобы мать так со мной себя вела. Как же невыносимо жаль, что они не увидели меня на борту «Квакера», стояли на причале Тилбери, как сироты. Сердце защемило. Джонни, милый мой малыш… Почему они так опоздали к отплытию? Но хорошо, что хоть пришли. Как это Эстер укротила свою гордыню в последний момент? Не понимаю ее. Откуда берется ее ослиное упрямство? У нее же, кроме нас и Джонни, никого нет. За три года не ответить мне ни на одно письмо! И Маша совершенно меня вычеркнула из жизни. За три года ни одного письма. Почему? Ни мать, ни она не ответили даже на мое приглашение приехать погостить. Это странно и обидно. Почему мне сейчас все это лезет в голову? Разве об этом надо сейчас думать? Сижу, разбираю французские фразы на «туалетных» квадратиках. Quelle heure est-il?[90] Сколько мне еще ждать?
Кажется, вечность прошла. Как здесь холодно. Может, обо мне забыли? Постучала в дверь. Постучала сильнее. Не слышат. Зато принесли поесть. Просунули в отверстие, как в кормушку. Даже не видела кто. Только руку. Они полагают, что человек в таком зловонии может есть? Это завтрак или ужин? Здесь совершенно теряется ощущение времени. Впрочем, если ожидание затянется, то лучше подкрепиться. В миске желтая каша и какие-то белые кусочки. Свиной жир. И ложка жирная, грязная. Нет, не буду. Пусть уносят.
Может, уже во всем разобрались, но так долго приходится ждать, потому что в отпуске или в командировке какой-нибудь главный чиновник, и без его подписи нас отпустить не могут? Здесь ведь еще такая бюрократия! Впрочем, как это по-русски? В чужой монастырь со своими правилами не ходят. Наша бюрократия еще хуже.
Все ужасно. Так, успокоиться. Но все как в кошмарном сне. Я хочу проснуться и не могу. Следователь Гиреев вежлив, знает английский, сказал мне, что учился на психиатра, но он безумен. Требует от меня подписать «показания». Они уже напечатаны — о том, что мы якобы шпионы и посланы в СССР для диверсий, вредительства и свержения советской власти. Идиотизм! Свержение советской власти! Я сказала, что мы приехали сюда всей семьей, что честно работаем в СССР с 1933 года по приглашению правительства, что нашими усилиями построена первая оранжерея города-сада, что я профессиональная акушерка в третьем родильном доме и помогла родиться тысячам советских детей, что Кристофер все силы и время тратит на строительство оранжерей города-сада. И что следователь может поехать и увидеть их, опросить всех инженеров, рабочих и сотрудников Агропрома в Москве, сколько сил и жизни Кристофер потратил на город-сад. И после этого мы — wreckers, «вредители»?! Ну не смешно ли? Нужно пожаловаться на незаконные действия этого следователя. Он сказал, что Кристофер, Камилла, Кронвальдсы — «вся ваша подпольная контрреволюционная организация» арестована, раскаялась и подписала признания. Это бред. Я спросила, когда же они успели провести расследование, если Кристофера только увезли? Он не слушает, все мои доводы игнорирует. Часов в кабинете нет. Я сказала Гирееву, что я знаю, как они схватили Кристофера на улице, что это незаконно, это похищение, а не арест. Следователь не слушал, а требовал от меня подписать бумагу. Он шантажирует тем, что нас якобы расстреляют, если не подпишу. Я сказала, что расстрелять действительно могут только того, кто подпишет подобную гнусную ложь на самого себя. И какой же адвокат возьмется защищать невиновного человека? Это же как подписать собственный приговор. Во имя чего, зачем? Зачем ему это нужно? Я ничего не понимаю. Сказала, что я требую адрес детприемника, куда увезли мою дочь, она маленький ребенок, это не только противозаконно, но и жестоко! Сказал, что «о ребенке позаботятся». Я потребовала немедленной встречи с мужем. Или у советских граждан уже нет никаких прав? Он ответил, у «врагов советских граждан нет никаких прав». Сказала, что без решения суда никто не имеет права называть честного гражданина врагом. Потребовала предоставить доказательства, должны же быть хотя бы какие-то доказательства? Боже мой, он сказал: «Вы пытались получать инструкции от этих людей» — и выложил на стол вскрытые конверты. Мои письма матери в Лондон, мои письма Маше и Флоренс. Их ответы! «Ваша переписка с вашими инструкторами — Эстер Фогель и Марией Козинцевой, бежавшей в Великобританию из СССР, а теперь — лидером белоэмигрантского подполья и координатором готовящихся диверсий». Меня начал бить истерический смех. Так вот почему все мои письма маме в Лондон, Маше и Флоренс в Гранчестер оставались без ответа!
— Но это моя мать и моя подруга. Вы же наверняка читали наши письма. Там о совершенно личных вещах!
— Так и пишутся инструкции, зашифрованные под личную переписку. — И повернулся к своей машинистке: — Запиши: подтвердила личное знакомство с координаторами диверсионного центра в Великобритании.
Мне кажется, он хочет засудить нас во что бы то ни стало. Я сказала, что требую встречи с Кристофером, с Эльзой или Тео. Или с Камиллой. И отказываюсь отвечать на какие-либо вопросы вообще, пока мне не дадут встретиться с мужем! Следователь ответил: «Ваш муж сломал ногу и находится в больнице». Я не выдержала. Я закричала, что, конечно, ногу ему сломали здесь, чтобы заставить подписать явную ложь, если он вообще что-то подписывал, во что я не верю. Я взяла себя в руки и потребовала разрешить мне немедленно позвонить в Москву, товарищам Кристофера, представителям Коминтерна: Поллиту, Расту, лидерам британской компартии. Только один телефонный звонок, это все, чего я прошу.
Тогда Гиреев передал мне бумагу. Представители Коминтерна и руководство британской компартии заявляли на английском и русском, что сожалеют о потере бдительности и о том, что так поздно обнаружили шпионскую организацию, действующую под прикрытием строительства города-сада. Там стояли наши имена. Я узнала подпись Раста. Невероятно. Он же принимал Кристофера в компартию, он встречал нас в Ленинграде, он знает, как активно Кристофер организовывал в Кембридже Марш голодных, забастовки печатников, водителей автобусов и официантов! Это письмо — подлое предательство. Следователь сказал: подумайте о своей дочери. Я потребовала адвоката. Гиреев, машинистка и охранник, который тоже присутствовал там, прыснули от смеха, как будто я сказала что-то смешное. Зачем и кому было нужно нас оболгать? Сначала я думала на Александру, но теперь мне кажется, что это кто-то другой.
…много раз засыпала и просыпалась сколько времени прошло не знаю забывают подать к каше ложку как же есть кашу без ложки перестала есть вовсе от голода ночью такая головная боль что я почти ослепла под черепом словно динамит взрывают нижней рубашкой туго перевязала голову холодно но полегче кричу чтобы позвали доктора бесполезно принесли кашу ела ее рукой сложив три пальца вместе как горилла в зоопарке лучше так чем головная боль
Мысли превратились в раскаленный обруч, обхвативший голову.
…не стало больше времени исчезло не было окна ничего не знать об Алисе и Кристофере это пытка хуже голода и боли пусть плечи в синяках знала биться об дверь бесполезно но это действие у меня еще есть воля на это действие я еще человек тогда я начала понимать птиц бедный жако Троцкий в клетке если в камере шум еды вовсе не приносили только хлеб с чаем ведро не вынесут омерзительно условный рефлекс как у собак Павлова значит слышат бросаюсь на железную дверь это действие в камере холод хорошо что когда увозили надела теплое в этом сплю матрац не дали опускают полку значит ночь сбилась со счета времени больше нет господи за что Кристофер родной любимый где ты Алиса маленькая моя не бойся Mummy не сойдет с ума может близнецы Кронвальдсов в детприемнике вместе с Алисой ну конечно Алисе с ними будет не так тревожно она любит с ними играть пусть они будут вместе…
…раскалывается голова я все поняла в СССР произошел переворот арестовывают коммунистов и тех кто честно им помогает как в Германии как в Испании форма советских органов маскарад началась менструация трусы от крови как железо очень болит живот не могла сидеть легла на пол ворвался охранник встать! лежать не положено! и дуло к моей голове револьвер щелкнул стало горячо я обмочилась вскочила он засмеялся помогло? убрал револьвер застегнул кобуру долго трясло мог бы выстрелить убить арестованную без суда это же против законов это не советские органы это контрреволюция как сообщить Кристоферу товарищам это контрреволюция надо все запомнить передать Коминтерну колотила в дверь просила тряпку для месячных так бесчеловечно с женщинами без приговора я не преступница есть же закон это переворот и никто ничего не знает все думают здесь коммунизм Флоренс Флоренс Флоренс мама Джонни Маша сад баржа лягушки Степни самовар свобода
…сдвигаются стены обступают как зеленые стенки колодца покрыты узорами сырости пока я сплю они растут в высоту и придвигаются друг к другу камера превращается в колодец мне чтобы убедиться в прежнем размере камеры я измеряю ее шагами опять и опять три шага на три шага по диагонали четыре значит размер моей клетки не изменился но стены несомненно сближаются когда сплю значит спать надо меньше я хочу поймать момент когда они начнут сближаться но всегда его пропускаю мне страшно никто не верит не слушает из нас решили сделать козлов отпущения почему
…изменился узор плесени на стенах это множество лиц иногда очень страшных хочется отвернуться они движутся изменяются и вдруг сегодня слились в одно лицо глядящее со всех портретов с улыбкой оно живое огромное на всю стену он смотрит на меня веселыми и добрыми глазами я плачу и шепчу помогите товарищ Сталин это же ошибка это ужасная ошибка мы приехали строить город-сад мы приехали строить коммунизм если это никому не нужно пусть отпустят нас домой если вы все знаете должны знать что мы ни в чем не виноваты Кристофер хотел стать русским Пакстоном мы построили оранжерею чтобы апельсины для рабочих наша дочь ребенок она где-то одна ей страшно
Сталин вдруг широко открывает рот и поет громко как многоголосый хор все выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц и в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ все выше и выше и выше лицо исчезло но звук не смолкает проникает в мою голову в солнечное сплетение в кости в кровь день и ночь все выше и выше и выше стремим мы полет наших птиц…
Хор поет день и ночь и я тоже кричу чтобы перекричать не сойти с ума выкрикиваю опять и опять все песни что приходят в голову что часто поем пели с Алисой twinkle twinkle little star! how I wonder what you are! oranges and lemons! say the bells of St. Clement's! you owe me five farthings! say the bells of St. Martin's! не помогает больше не могу
…вчера открыли «кормушку» и забыли закрыть всю ночь звуки из коридора где-то в камере били женщину она так кричала боже мой где Крис что будет с нами что случилось в СССР я ничего не понимаю когда мы приехали все было так хорошо неужели следователь не просто пугает и нас могут убить
— Вескер, на выход!
Два конвоира, коренастый и повыше, провели меня по коридору, по лестницам куда-то вниз, где потолок в коридоре был совсем низким, как в подвале, зловоние, вперемешку с хлорной известью еще сильнее, и остановились перед железной дверью, которую открывали, гремя связкой ключей.
— Что происходит? Куда вы меня ведете?
— Шагай давай.
Остановились у низкой железной двери. Щелкнул выключатель. Дверь открылась, пахнуло особенно резким зловонием.
— Ох, а парашу-то никто не вынес за последним. Вот люди! — посетовал Коротыш.
За дверью оказался пустой цементный склеп с тюфяком, лежащим в углу, как серый труп, и потолком таким низким, что даже мне бы не встать в полный рост. Лампочка в зарешеченной нише и вентиляционное отверстие. Два ведра у двери, источавшие миазмы. Что со мной собираются сделать? Почему меня сюда привели?
Я стала говорить с ними очень быстро, чтобы заглушить нарастающий приступ паники. Я умоляла.
— Пожалуйста, товарищи, вы такие же люди, как я. Я гражданка СССР. Я советская акушерка. Мы не враги. Мы коммунисты. У меня маленькая дочка. У вас же есть дети. Есть семья. Мы приехали строить город-сад. Это оши…
— Давай, немчура, в камеру!
Меня втолкнули в этот склеп и захлопнули дверь. Тогда в полной тьме я заколотила по железу и закричала:
— Я все поняла! Вы — не советские органы. Вы врете. Советская власть не может так поступать с гражданами! Вы захватили Кремль, вы свергли советскую власть! Вы фашисты! Вы гестапо! Арестовали честных коммунистов, коминтерновцев. Вы предатели Сталина!
— Ах ты, тварь фашистская!
Я не успела ничего понять, как дверь распахнулась, и оттуда плеснула волна зловонной жижи, окатившая меня с ног до головы. Омерзение остановило дыхание, набилось в ноздри, в рот.
Я, кажется, упала на четвереньки, меня рвало, выворачивало наизнанку.
Потом включился свет. Дверь открылась опять, конвоир грохнул о пол камеры двумя ведрами. Совершенно обезумевшая, я бросилась к двери, но поскользнулась на мерзости. Дверь захлопнулась. Замки лязгнули в последний раз.
И свет погас.
Плотная кромешная тьма наполнилась нечеловеческим звуком, который я слышала как бы со стороны, но вибрировало мое горло.
Меня замуровали заживо.