Ханна так никогда и не узнает, что сказал Кристоферу тогда в новогоднюю ночь старик геолог.

— Это вы, молодой человек, сегодня стали гражданином нашей страны? — спросил он на прекрасном английском, делясь огоньком.

Кристофер улыбнулся, кивнул, ожидал поздравлений.

— Теперь мышеловка захлопнулась, мой наивный коминтерновский друг. Впрочем, и там иногда выживают. Вы молоды, здоровье у вас, судя по виду, крепкое. А вот жена у вас хрупкая женщина, может не выдержать. Мой совет, не теряя времени отправить через границу хотя бы семью. Впрочем, думаю, уже поздно.

Александре Александровне Князевой было лет шестьдесят. Мужа ее и дочь забрала испанка в Гражданскую, так она рассказывала Ханне. В ее комнате, чистенькой, уютной, украшенной салфеточками, статуэтками и макраме, висели фотографии серьезного скуластого мужчины и еще более серьезной белобрысой девочки с бесцветными бровками.

Прекрасная кулинарка, умевшая приготовить обед из трех блюд на семью практически из ничего, Александра сразу поняла, что англичанке у плиты делать нечего, а Ханну радовало теплое ощущение обеспеченного тыла. Однажды ее умилило, что квартирная хозяйка сказала Алисе, погладив ее по волосам: «А ты не зови меня “баба Шура”, Лизонька, а просто баба. Тебе я бабушка, и все».

В ту субботу, 20 марта 1937 года, в первом часу дня Ханна накрыла на стол. День был выходной, поэтому она поставила на стол четыре тарелки фарфорового завода Churchill «Голубая ива». Рядом — вилки и ножи. В своем рыжем чемодане на пароходе «Коммерческий квакер» Ханна привезла в Россию такое имущество: четыре столовых прибора, четыре тарелки, дедовы часы с кукушкой и книгу Кэрролла об Алисе, первое издание, подарок Кристофера на рождение дочери.

Александра называла тарелки «буржуйскими» и ворчала, когда Ханна доставала их по будням. Вскоре Ханна подчинилась: «буржуйские» тарелки ставились на стол по выходным. «Голубая ива» была свадебным подарком от Флоренс и Маши.

Свадьбы-то никакой у них с Кристофером не было. Просто расписались в регистрационном офисе, а потом пошли в студенческий театр на «Макбета», оставив на ночь Алису у Маши и Флоренс. По дороге домой дурачились и пугали лебедей, а Ханна, захмелевшая от слабенького «лиебфраумилх», что подавали в буфете, повторяла, вспоминая еще школьную постановку, где играла одну из трех ведьм: Double, double, toil and trouble; Fire burn and cauldron bubble[82], а потом уснули, крепко сплетясь телами.

Кембридж отсюда казался нереальным: то ли был, то ли не был?

Александра Князева готовила божественные котлеты с воздушным пюре. Запах их одурманивал.

Строителям города-сада и сейчас, хотя со стройкой наступила полная неопределенность, продолжали выдавать хорошие пайки — говядина раз в неделю.

— Ох, а хлеб-то черствый совсем, заветрился-то как! Видно, натоплено… Надо в булочную бежать, — стала поспешно собираться Александра.

Обедали они по выходным обычно все вместе за одним столом в полуподвальной кухне рядом с гигантской жаркой чугунной печью.

— Я пошел. Купить. Хлеба, — сказал Кристофер правильно и без акцента.

Александра от удивления всплеснула руками, а Ханна зааплодировала.

Кристофер шутовски поклонился, снял с гвоздя свое пальто и посмотрел на Алису.

— So, who wants to join my expedition in search of “petushok na palochke”?[83]

Ему наверняка хотелось развеять прогулкой до булочной горькое послевкусие их разговора.

— Ура! — закричала Алиса и запрыгала. — Can I take a bag like a grown up?[84]

— What bag?[85]

Алиса застучала по ступенькам и спустилась вниз со старой зеленой сумочкой Ханны. На сумочке был сломан замок, почему ее и отдали Алисе для игр.

— Вот эту!

— Хорошо. А что там у тебя?

— Не скажу, — таинственно улыбнулась Алиса.

— Ладно, только не потеряй.

Дрожа от нетерпения, Алиса вдела руки в рукава красного пальтишка, подаренного ей Александрой. «Для Лизоньки шила. Рука не поднималась продать. Вот и пригодилось».

Ханна застегнула каждую костяную пуговицу. Одну за другой. Надела на Алису пуховую шапку, завязала шарф. Поцеловала в лобик, пахнущий жареными котлетами и еще своим собственным запахом, по которому Ханна узнала бы дочку даже в кромешной тьме.

Немного пошумев на ступеньках, ведущих из кухни, они ушли.

Заскрипел снег под их ногами.

Скрип снега, и их голоса еще какое-то время раздавались снаружи.

За разговорами с Александрой Ханна не сразу заметила, что прошел почти час, а Алиса и Кристофер не возвращались. Булочная-то за углом, из переулка, налево, до нее минут десять-пятнадцать, не больше. Неужели, забыв об обеде, пошли в сквер? Алиса любила кататься по накатанным вдоль аллей ледяным дорожкам — баба Шура сказала, что они называются сколзанки.

Борщ перетомился на плите.

— Да где же они ходят в такой мороз? — проворчала баба Шура себе под нос. — Булочная только до трех в субботу.

Безотчетное беспокойство росло.

— Неужели в сквер пошли на горку? Но как же можно? Крис же знает, что мы ждем. И ребенок без горячего. Пряник он ей, наверное, купил, и петушок в булочной, но разве это еда? Он же знает, мы ждем. Не понимаю.

Александра молчала.

В окнах начал наливаться синью снег.

— Я ничего не понимаю. Ребенок голодный, стол накрыт, все ждут.

Александра смотрела странно.

— Я к себе пойду. Голова что-то разболелась.

— Ну вот, испортили вам обед. Баба Шура, прошу извинить. Кристофер очень переживает в последнее время. Строительство остановили, вы же знаете, а для него это… ужасно.

— Да ладно, чего уж.

Она махнула рукой и ушла в темный, пахнущий сажей коридор, шаркая тапочками на ступеньках.

Ханна поднялась в спальню. Бесцельно заходила от стены к окну, от стены к окну, уже совершенно вне себя от беспокойства. Не знала, что и думать. Подошла к окну. По улице шли две женщины с тяжелыми сумками, кутаясь в воротники, лениво переговариваясь.

Кукушка в кухне прокуковала три. Нетерпеливое, какое-то слишком громкое в тишине тиканье ходиков усиливало тревогу.

Ханна сбежала в кухню, сдернула с вешалки пальто, сунула ноги в вязаных носках (подарок Эльзы, она хорошо вязала) в просохшие у печки валенки.

— Баба Шура, я искать пойду! — крикнула Ханна в теплую кишку темного коридора и, не дождавшись ответа, выскочила в скрипучий снег сумерек.

Булочная находилась не на самой улице Ленина, а в тихом деревенском переулке, от нее отходящем. Прохожих здесь почти не было, если не считать курящего у ворот здоровенного мужчину без шапки и еще одного прохожего, то ли поднимавшегося на улицу Ленина из темноты, то ли уходившего в низ переулка. Все уже сидели по домам в такой мороз. Пахло дымом. Бодро прыгала тощая собака на трех ногах.

Одноэтажная булочная, беленная розовым, — треугольник на кубе — так дома рисуют дети — стояла здесь с девятнадцатого века. Дверь булочной перечеркивала железная скоба с тяжелым амбарным замком. В память Ханны навсегда впечатается этот огромный замок. Она взбежала по обледенелому полукругу ступеней и зачем-то схватила замок посиневшими пальцами (варежки забыла). И тут же отдернула руку: морозное железо обжигало и прилипало. Посыпал снег. Он штриховал черное небо косыми линиями в свете единственного, висящего рядом со входом в магазин фонаря.

Побежала в сквер. Там, взявшись за руки, шла пара, поглощенная друг другом и с резкими птичьими криками под фонарями кидались друг в друга снежками мальчишки. Парень с девушкой остановились и замотали головами — никого не видели. Румяный мальчишка, облизывая блестящие в свете сопли, ответил: «Не, тетка, не видели никого».

Ханна понеслась обратно на улицу Ленина. Сердце выскакивало. Она останавливала прохожих:

— Извините, пожалуйста, мужчину и девочку не видели? Отец и дочь… В красном пальто девочка… В красном пальто девочка… Муж и дочка. Пропали. Ушли и пропали.

— Вам, иностраночка, в центр следует ехать, в милицию.

Остановилась какая-то женщина, потом другая.

— И то верно. Может, они в больнице где, не дай бог. Сейчас машин-то вон сколько стало на улицах! Ездют и ездют!

Звуки стали слышаться приглушенно, словно сквозь толщу воды. Видела, как шевелились рты прохожих, ее обступивших, но не понимала, что они говорят, и ничего, кроме их разнообразных ртов, не видела. Ноги стали бескостными, словно слепленными из снега. Поняла, что добраться до скамьи под навесом автобусной остановки не хватит сил.

— Что это с ней? Пьяная, что ль?

— Да сам ты пьяный. Приличная дамочка. Иностранка вроде.

— Может, ей скорую вызвать?

— Да молодая, ниче. Так и есть иностранка. Пошли-ка от греха подальше.

— И что ж, не помочь человеку? Нежные они, иностранцы-то. Не то что наш брат.

— Милая, а ну, вставай, а то женские-то свои дела простудишь, и кранты.

— Может, домой ее отвести? Живешь-то, где, а?

— Да вроде оклемывается. Вон, посади ее на лавку, посидит — отойдет.

Чьи-то руки поднимали, усаживали.

— В красном пальто, говорит. Муж и дочка, говорит.

— Ну, посиди, посиди здесь, милая, да недолго, а то околеешь. Морозяка-то.

Голоса стихли.

Сидела и смотрела на улицу, словно не понимая, как сюда попала.

Увидела, что в конусе света, образуемом фонарем, снег чистит лопатой женщина-дворник в тулупе и оглядывается на нее. Раз. Другой. Сделала знак подойти. Показалось?

Ханна пошла к ней.

Женщина была закутана в серый платок так, что от лица оставался невнятный мясистый треугольник.

— Слышь, я тебе ничего не говорила, а ты ничего не слышала. Я когда тут мела, видела. Я вас знаю, вы у Шурки квартируете. Машина «Хлеб» в проулок рядом с булошной заехала, там его и взяли. На ловца, сказали, и зверь бежит.

— Кого увезли?

— Красавца твово. Я недалеко мела, слышала. Ты смотри, молчок.

— Какой молчок? Какой зверь? Они пошли за хлебом. Увезли? Кто?

— Известно кто. Кто следует. В фуражках. Девчонку тоже потом машина увезла. Другая, легковуха.

— Куда?

— На кудыкину гору. Все, иди. Иди отсюда. Я и так головой рискую. У самой дети. Надоело смотреть, как ты тут все бегаешь да блажишь.

— Я ничего не понимаю… Какой хлеб? Какая машина?

— Ну, не понимаешь и иди.

Женщина низко нагнула голову и быстро пошла прочь.

Ханна побежала за ней, но дворничиха зло, испуганно, резко обернулась и топнула на нее, как на безотвязную собачонку:

— Пошла отсюда! Вот на свою голову я… Увезли, и все. Значит, надо так. Почем мне знать?

Ханна отстала, переставляя ноги в каком-то ступоре. Домой, к бабе Шуре! Она все объяснит, подскажет, что делать! No panic. It could be just routine checks. Certainly, Baba Shura will laugh at her fears and will tell her that it is some simple usual procedure… happens to everyone… and tomorrow morning Chris and Alice will be back home… routine checks completed… they will laugh at her… But why Alice? Where is Alice? Stop. No panic. There must be a simple explanation. Simple explanation… simple explanation… At the end of the day it is a foreign country… it is quite natural, it is quite normal… Baba Shura will definitely help… she will explain![86]

Ханна неслась домой и шептала все это окоченевшими губами, как помешанная. Родной язык успокаивал, давал временную иллюзию нормальности и рациональности.

Над ступеньками, ведущими в кухню, раскачивалась от ветра голая лампочка, в продолговатом оконце горел свет. Черные деревья стояли по колено в снегу, обступив дом молчаливой толпой.

Ханна влетела в кухню. Дверь хрястнула о косяк.

В кухне у Александры играло радио, гремели бодрые марши.

От волнения у Ханны напрочь вылетела из головы вся русская грамматика. Она пыталась перекричать марш. «Все выше, и выше, и выше!..»

— Баба Шура, дорогая, please… их нет… Нигде… Пожалуйста, надо в милицию! Please help… помогите… слова забываю… я… Где они? Мне дворник… на улице сказала… («Стремим мы полет наших птиц!») Криса увезли… грузовик «Хлеб»… в фуражках… Почему? Мы ни в чем не виноваты. Мы граждане СССР. Алиса ребенок… What does it mean? Если это routine check… проверка… но зачем ребенка? («И в каждом пропеллере дышит!») Детей не могут забирать… Что мне делать, баба Шура? («Спа-койствие наших границ…») What do I do? Что происходит? Помогите.

Александра грела над плитой руки, и ее неподвижность была контрастом смятенному хаосу, который внесла в кухню Ханна. Наконец квартирная хозяйка подошла к радио и приглушила звук, приказав каким-то новым голосом:

— Ноги-то обмети, вон веник — снегу нанесла.

Ханна повиновалась совершенно машинально. Не заметила в ее голосе перемену.

— Извините, I am so sorry…

— Не лопочи по-своему, мне все равно не понять. А теперь садись и слушай внимательно. И учти, что времени у нас с тобой мало.

Ханна повиновалась, присела на край стула, не расстегивая пальто, тяжело дыша.

— Да… Надо успокоиться. I will calm down. Calm down. Все хорошо… Все будет хорошо… All will be well. Все будет просто объясняться, ведь правда?

Александра взяла табуретку, установила ее с уверенным стуком и села напротив трясущейся Ханны.

— Вот и правильно. Успокойся и не дергайся. Его забрали — придут и за тобой. И конечно, с обыском. Такое правило.

Ханна вскочила, но тяжелая, теплая рука легла ей на плечо и посадила обратно.

— Ну-ну, сядь, милая. Бежать некуда, и делу теперь не поможешь. А сделаем сейчас вот что. Сейчас же соберем все в эту вот скатерть все ваше ценное и положим вон в то ведро у печки, эмалированное, новое. Ведро с крышкой, укутаем, упрячем в подпол. И пусть идут с обыском. А вернешься — если бог даст, — все твое в целости и сохранности. Баба Шура все сохранила. Да живо, не рассиживайся, времени мало! Они по темноте урожай собирают…

Ханна, не рассуждая, механически двигаясь, как марионетка, сгребла из спальни фотографии, какую-то книгу, плюшевого мишку, все, что попало под руку.

Александра, ловко встав на табуретку, сняла со стены часы с кукушкой и уложила их в ведро. Повертела фотографии, снятые Камиллой в Кембридже, одобрительно хмыкнула:

— Ишь ты! Вот жизнь-то какова. Ну в этих-то ценности никакой, только место занимают. Ну да ладно.

Потом по-хозяйски схватилась за тарелки «Голубая ива».

У Ханны подкосились ноги, и она рухнула на табурет, закрыв лицо руками, и обливалась слезами.

— Некогда, некогда рассиживаться, в любой момент нагрянут, помогай!

Вместe они отодвинули тяжелый стол. Подполье оказалось так ловко замаскировано снаружи, что ни за что было не догадаться о его существовании. Александра достала откуда-то гвоздодер, ловко вынула гвозди и подняла широкую доску. Пахнуло ледяной сыростью.

— С нашим народом подполья надо поглубже рыть. Мой Федор знал. В военный-то коммунизм ох как пригодилось. Подохли бы иначе. А чемоданы с одежонкой вашей, какая поплоше, прятать не будем, это пусть забирают, а то догадаются про схрон, начнут дом вверх дном поднимать. А уж пальтецо твое демисезонное я к себе перенесла, не обессудь, с бочков вставки сделать можно. Тебе оно все одно ни к чему: туда что потеплее надо.

Александра легла на пол, показав нитяные чулки на резинках, перетянувших обвислые ляжки, и опустила руку с тяжелым ведром в яму, пока оно не достигло дна, а потом, зажав в зубах гвозди, несколькими ударами молотка восстановила целостность покрытия.

Ханна сидела в оцепенении, и вдруг ей показалось, что из-под пола донеслось еле слышное, полузадушенное кукование.

Она засмеялась, потом громче. И смеялась до тех пор, пока цокающая языком Александра не сунула ей к дрожащим губам граненый стакан с водкой.

— На, Ханнушка, успокой нервишки-то нашим русским лекарством. Ты, главное, на допросах никому и ничего. Ради Лизаньки. А то доченька пропадет…

Ханна вцепилась в стакан. Осушила.

— Только ради Лизаньки тебе и помогаю. Полюбила я ее. На дочку мою похожа, и даже имячко… как у Лизаньки, ангелочка моего. Одну бог взял, другую дал. Всех ваших спецалистов тут все равно пересажают.

— За что? — спросила она, способность вспоминать русские слова вернулась к ней.

— Да потому что бдительность с вашим братом нужна. Зачем буржуй за просто так к нам поедет? Вредить, ясное дело.

— Вы ничего не знаете, не понимаете. Почему вы такое говорите?

— Эх, Ханночка, я тебя не обвиняю. Вы-то, может, и честные, а за всех разве поручишься? Лес рубят, а щепки-то летят. Это вы ничегошеньки не понимаете, как слепые котята. В какое время живете, куда приехали, зачем… Повезло вам еще, что так долго не брали вас.

— Погодите, за что «брали»? Мы город строим по приглашению советского правительства. Парники… для народа.

Ханна вскочила.

— Вы ужасный человек, вы притворялись другом. Что же делать… What do I do? Where do I go?

— Ну, вот и залопотала по-своему… Конечно, ужасный. А то не ужасный, что ли? Готовила на вас, буржуев, мыла, стирала. Вы, небось, думали, что вы господа, что служанку наняли? А у нас господ нету. Да не мельтеши, сядь. Лизанька твоя в детприемнике, поди. Присмотрена.

Вскочила.

— В каком… приемнике? Надо бежать, надо объяснить… Я ее мать. Они не имеют правo!

Александра опять усадила ее на место.

— Эх, Ханнушка, имеют они право, это твои права — птичьи, понимаешь, нет? Вот как у птички твоей в часах. Ну, не понимаешь и неважно. А детприемников-то много. И врагов народа много, и детприемников, значит, тоже. Ты не дергайся только, не вскакивай, а меня послушай, Ханнушка. За тобой, думаю, тоже скоро придут. Ты собралась бы, бельишко там, мыльце.

— Нет, это ошибка. Mistake, nonsense![87] Я должна звонить, мои товарищи в Москве — все из коммунистической партии of Great Britain[88]. Мы граждане СССР, мы коммунисты… Все это — ужасное. Это не может быть!

Баба Шура смотрела с ласковой жалостью, как смотрят на убогих. Это совершенно вывело Ханну из себя.

— И не называйте нашу дочь «Лизáнька»! Мою дочку зовут Алиса! Алиса! Алиса, слышите?!

— Да, слышу, слышу. Это у вас она была Алиса, а у нас будет Лизанька. Девонька-то какая хорошая. И у меня будет присмотрена, как своя. Потому о тайничке нашем — ни гугу. Вам с красавцем твоим уже не поможешь. Поздно. А Лизаньку спасти можно. Выпей-ка еще.

Ханна выпила еще, а эта толстощекая женщина что-то говорила, говорила:

— …а если ты ничего про наш тайничок на допросах не расскажешь, Лизанька будет присмотрена, и беспокоиться тебе за нее нечего. К себе возьму, как родную.

Ханна почувствовала, как мысли ударились о стену и сползли вниз… остановились.

— Ты запомни: на допросах ни словечка, что я тебе помогала. А то и меня заберут, а Лизанька тогда в сиротском доме так и останется, голодная, холодная… А так — если вернешься…

— Откуда? — спросила сильно поглупевшая от всего этого Ханна.

— Ну известно откуда, — загадочно ответила Александра.

Ханна задремала, сморенная водкой, уронив голову на руки, прямо за столом, как была — в пальто и вязаной шапке. Проснулась оттого, что опять ей то ли приснилось, то ли почудилось кукование кукушки. Подняла голову. Тишина. В кухне никого. Она не поняла, не помнила, почему здесь сидит одетая.

Звук мотора раздался раньше, чем вернулась память о событиях прошедшего дня. Машина остановилась у ворот, шаги по дорожке. Сильный, набатный стук в дверь, моментально отрезвляющий.

Открывать бросилась вдруг возникшая рядом простоволосая баба Шура, в шали поверх белой ночной рубахи.

— А со старухой что делать?

Низкорослый человечек в красно-синей фуражке, которая казалась слишком большой для его роста, заглянул в какую-то бумагу.

— И на старуху ордер. Пособница иностранных вредителей. У нас и так по городу недобор. Давай, старая, одевайся.

Истошный крик, как на деревенских похоронах.

— Я же понятая, товарищи! Я же понятая! Я же понятая, товарищи!

— Давай-давай, там и понятые нужны. Раз понятая, должна быть понятливая, — пошутил низкорослый.

Он делал обыск, возбужденно мельтеша, скаля зубки, тогда как второй, ростом повыше, был обстоятелен, деловит и невозмутим, как не бывает невозмутим и сосредоточен, например, рабочий, привычно обтачивающий деталь, или крестьянин на пашне: работа есть работа, надо — значит надо.

Александра Александровна Князева до Колымлага, куда ей было назначено, не доедет, умрет в пересыльной тюрьме в Казани от дизентерии.

Ее закидают парными комьями весенней земли во рву за тюрьмой, присыпав хлоркой. Отмучалась. Их было двадцать три, тех, кто умер той ночью «от естественных причин». Эпидемия.