Когда мы с Сэрой сошли с поезда на Кембриджском вокзале, я еще не знала, что домой уже не вернусь.

В Пемброк-колледже проводилась открытая лекция о Советском Союзе.

В свои девятнадцать я никогда из Лондона не выезжала и ничего подобного Кембриджу не видела. Тихий воскресный город дребезжал и звенел колоколами, как открытая музыкальная шкатулка.

В колледже Пемброк я почувствовала себя фигуркой на гигантской шахматной доске. Этот мир был полностью отделен от шума улицы высокими стенами зубчатых шахматных башен из сероватого камня. Где-то играл рояль, доносился гул мужских голосов. Несколько окон были открыты, в них кто-то повторял скрипучим голосом «et cetera, et cetera, et cetera».

По стенам толстыми змеями расползались стволы какого-то волшебного растения с бледно-фиолетовыми гроздьями соцветий. Над ними вились с убаюкивающим жужжанием тяжелые шмели.

У стены росла просто так, прямо в земле, живая пальмa, не под стеклом. Были и еще какие-то нездешние деревья с огромными листьями и цветами, как закрытые зонты. Наверное, такие растут в далеких тропических странах. Кажется, даже законы нашего климата теряли здесь свою силу.

Мимо прошагали трое парней в черных одеяниях, как священники. Они катили велосипеды и показались мне похожими друг на друга, как их сверкающие хромом машины. Мальчишки удивленно посмотрели на нас, а мы на них. И все разговоры Сэры о классовом неравенстве вдруг обрели наглядность, причем настолько, что мне захотелось провалиться сквозь землю в своем платье в горошек, сшитым матерью два года назад, и в новых, заработанных туфлях из грубой кожи, которые сейчас натерли мне ноги до кровавых пятнышек на белых носках.

Обитатели этой закрытой от внешнего мира «шахматной доски», наверняка даже не подозревали о Степни — шумном, тесном, многоязыком, заточенном на выживание, пахнущем копченой рыбой, жирным серым илом Темзы и едким угольным дымом. О мире, где все говорили по-английски с каким-нибудь иностранным акцентом, путали артикли или вовсе обходились без них.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Сэра, наклонившись к моему уху. — Ты не думай. Когда мы победим, все будет иначе.

Мы немного опоздали на лекцию, вошли на цыпочках и осторожно присели на два свободных места последнего ряда. Зал был очень похож на уайтчепельскую библиотеку: те же одетые в темный дуб стены, в нишах те же мраморные бюсты Сократа, Аристотеля, Вольтера и еще кого-то. Этих троих я узнала, потому что такие же были в библиотеке, но с табличками, а эти — без. Тонкогубый Вольтер улыбался ехидно: «Что здесь делаешь ты, Ханна Фогель в туфлях из Вулворта?»

Между тем на дубовой кафедре на фоне средневековых гербов и кожаных тисненых переплетов появилась высокая худая женщина. Я не могла отвести глаз от ее «датской» стрижки (каре с прямыми углами) и мужского костюма, он ей необыкновенно шел: широкие льняные брюки с высокой талией, мужская полосатая сорочка с запонками и розовый галстук. Пиджак висел на спинке стула.

Я тут же (в который раз!) решила впредь покупать у Макдугала в его Fish&Chips треску безо всяких чипсов.

— Клянусь говорить правду, одну только правду, ничего, кроме правды, — с вольтеровской улыбкой произнесла женщина, положив руку на кафедру.

У нее был выговор и голос, как по радио Би-би-си.

— Вы хотите увидеть будущее? Поезжайте в Советскую Россию, говорю я вам! Сделайте это. Это теперь необходимость. Дни капитализма сочтены, и, когда этот «Титаник» пойдет ко дну, все эти умения, весь опыт СССР пригодятся каждому из нас, чтобы строить новую, справедливую и бесклассовую Британию.

Все зааплодировали. Сэра крикнула:

— Давно пора!

— Не быть марксистом сегодня — это как верить в плоскую землю после Коперника и как после Дарвина верить, что мир был создан за семь дней бородатым стариком на небе.

Раздались смешки.

— Британская пресса делает все, чтобы очернить подлинные достижения Советской России, сломить которую военным путем империализму не удалось. Но цель осталась — доказать, что эффективное народовластие невозможно. Что править народами способны только представители истеблишмента, окончившие правильные университеты. Советский же опыт показал, что сын сапожника, никогда не учившийся в университете, может гениально управлять огромной страной, ведь это отменяет всё, что нам внушали об избранности людей у власти. Да, истина выглядит иначе.

— Камилла, «что есть истина?» — засмеялся кто-то в аудитории слегка нетрезвым голосом.

— Истина в том, дорогой Стэнли, что наше общество не просто в глубоком кризисе, как показали события Черной пятницы на Уолл-стрит и хаос отмены золотого стандарта. Истина в том, дамы и господа, что буржуазное общество вступило в последнюю фазу своей агонии!

Она мастерски понизила голос, грустно глядя на сидящих в первом ряду. В аудитории наступила мертвая тишина.

— В стране два, два миллиона безработных, а предприятия продолжают закрываться и разоряться! Это начало конца. Только компании, которым хватило дальновидности сотрудничать с СССР, помогать советской индустриализации, держатся на плаву. А что же мы видим в СССР? Только в этом году там открыто два — два! — гигантских завода: Сталинградский тракторный завод и еще один завод в Ростове. Безработицы нет вообще! Разработан пятилетний план развития, который исключит все смертельные болезни капитализма: перепроизводство, непредсказуемость и кризисы! Успехи коллективизации колоссальны! Первобытные русские крестьяне, которые при царизме запрягали в плуги жен, получили современные тракторы!

— То есть им не нужны больше жены? — раздался другой веселый мужской голос.

Камилла, улыбаясь, подождала, пока веселье утихло.

— Кризисы — это симптомы раковой опухоли. Раковая опухоль нашего мира — частная собственность. Какой же напрашивается логический вывод? К нему должен прийти всякий да имеющий ум — хирургия!

Женщина вышла из-за кафедры и задумчиво стояла перед аудиторией, положив руки в карманы.

— Знаете, кто составлял половину пассажиров советского лайнера «Феликс Дзержинский», на котором я отплывала из нового порта Тилбери в Ленинград?

Она сделала паузу, подавшись вперед.

— Это были лондонские семьи! Из Степни, Шордича. Рабочие семьи из Южного Лондона. Семьи безработных, потерявших в Британии средства к существованию. Когда-то их предки бежали в Британию от погромов в царской России. Теперь их потомки бегут из Британии, бегут с радостью в Россию новую! Бегут туда, где для каждого есть работа и обеспечено будущее. И об этом никогда не пишет наша пресса. О чем она пишет? О том, что «большевики погубили Россию»! Хорошо, давайте вспомним, какую Россию погубили большевики. Я не буду цитировать большевистские источники. Я процитирую, что записал в своем дневнике французский посол Палеолог, личный друг последнего русского царя. Согласитесь, его трудно считать большевиком. Я помню это наизусть. «Россия, отставая от остальной Европы, находится даже не в девятнадцатом веке. Она находится в восемнадцатом веке или даже в Средневековье». И когда это было написано? В тысяча девятьсот пятнадцатом году! Вот какая это была Россия, которую «погубили» большевики! Это была Россия, где правительство, не дрогнув, расстреливало из пушек мирные семьи с детьми, вышедшие на демонстрацию в тысяча девятьсот пятом году, — Кровавое воскресенье, о чем с ужасом писали тогда все мировые газеты. Это была Россия, где устраивала еврейские погромы Черная сотня, которую поддерживал сам царь. Это была Россия, безнадежно отсталая и мракобесная со своей византийской религией. Евреи, крестьяне и женщины не допускались к образованию. В царской России женщины не имели избирательного права, подвергались жестокости и эксплуатации — возьмите любую книгу великих русских писателей. Детская смертность была вдвое выше, чем сейчас. Вот какой была та Россия, которую «погубили» большевики. Должны ли мы жалеть об этой России? Советским женщинам сразу после революции было дано полное избирательное право! На десять лет раньше нас! Женщина в советской России может учиться в университете и получить полноценный диплом. Равноценный тому, что получает мужчина! Равноценный. Это то, чего мы до сих пор лишены здесь у нас, в Кембридже!

Аудитория согласно зашумела и долго не могла успокоиться. Камилла терпеливо ждала.

— Так кто же, я спрашиваю вас, в авангарде истории и кто безнадежно отстал? Посмотрите на эти фотографии. Я снимала их в СССР. Это детский сад для рабочих тракторного завода. Там детям рабочих дают бесплатные уроки музыки и рисования! Смотрите, вот какой стала Россия под властью большевиков!

В аудитории стояла тишина, за окном заливались птицы.

— Наша пресса много пишет о голоде, которого нет, о том, что в СССР нет демократии, о страхе, который якобы внушает советским людям тайная полиция ОГПУ, о лагерях, где людей заставляют заниматься рабским трудом. Подумайте и скажите, какая полиция может заставить сто пятьдесят миллионов человек не просто работать, а работать с таким энтузиазмом и самоотдачей, которых я никогда, никогда не видела в Британии, а я хорошо это знаю, я жила среди горняков Уэльса и написала о них книгу, вы можете купить ее в фойе! О нет, советских людей никто не заставляет. Они знают, что работают не на хозяина, а на себя, на будущее своих детей, и это не пустой звук, это образ жизни и образ мыслей!

Ее тон стал еще более доверительным.

Эта женщина была великолепна! Я не сводила с нее глаз.

— О нет, это не рабы. Посмотрите на мои фотографии. Я побывала в Москве, в Ленинграде, где совершилась революция, мы путешествовали на поездах, мы проплыли по Волге на пароходе, наша делегация посетила несколько городов. Да-да, вы не ослышались, это там, где, по сообщениям нашей прессы, якобы свирепствует голод, потому что государство, несмотря на жестокий неурожай, якобы изымает у крестьян и продает на экспорт все продукты, которые они производят, и таким образом финансирует индустриализацию. Это ложь. Ничего подобного я не видела, но не надо верить мне. Поверьте фотокамере.

Она опять повернулась к доске, на которой были прикреплены фотографии и карта.

— Посмотрите, это я снимала на Волге. Смотрите! Это советские люди танцуют вальс под патефон на палубе нашего парохода. Они похожи на запуганных и истощенных? Это стол, накрытый для нашего ужина. Посмотрите на этих жареных поросят и вина. Скажите, это похоже на голод в стране? Вы можете сказать, что это пропаганда. Но подумайте, неужели народ любой страны не смел бы свое правительство, если бы оно устраивало такие угощения посреди голода в целях пропаганды?! А это рабочие в столовой нового, огромного, как город, тракторного завода в Сталинграде. Эти люди похожи на рабов, которые работают под пистолетами ГПУ? Посмотрите и скажите мне! А вот здесь тракторная бригада колхозников, да, представьте, нас возили даже в эти ужасные колхозы! Посмотрите, это колхозники, они вспахивают землю для нового урожая. Разве они похожи на людей, которых заставили вступить в колхоз насильно? Смотрите, как они улыбаются! Русские не умеют притворно улыбаться, поверьте.

Я почувствовала, что кто-то сел на единственный свободный стул рядом.

— Извините, вас не затруднит передать дальше?

Я повернулась на голос. Я увидела серые глаза в обрамлении ресниц, настолько густых и светлых, что они казались припорошенными снегом. Я увидела высокий лоб, стеснительную улыбку пухловатых губ. Я увидела загорелую шею и расстегнутый воротник белой сорочки, как на портрете Байрона в классе литературы мисс Колридж. В этот портрет я была влюблена весь последний школьный семестр.

Парень протягивал мне стопку газет, я наконец поняла, о чем он меня просит. Как лунатик, я взяла номер, а остальную пачку передала дальше Сэре не глядя.

Машинально опустила взгляд на газету, оказавшуюся у меня в руках. Бросались в глаза большие буквы передовицы Joseph Stalin: Dizzy with Success[36].

С первой страницы смотрел человек с доброй улыбкой из-под усов, похожий на нашего турка Али, точильщика ножей по прозвищу Кнайфс. Он приходил на нашу улицу со своей переносной точилкой, похожей на шарманку, и смешно зазывал: «Кнайфс, кнайфс, шарпен кнайфс»[37]. А мы собирались и смотрели на его словно присыпанные мукой усы и на искры, летевшие из его «шарманки», которую он приводил в движение ногой.

Боже, о какой ерунде я думала, как стыдно мне было, какой глупой я казалась себе по сравнению с этими людьми!

— Камилла — отличный оратор, — прошептал парень, наклонившись ко мне. От него шел запах свежей речной воды, от которого кружилась голова. — Вы знаете, Камилла отказалась от титула, ее отец — лорд Ашли. Она порвала с семьей, вступила в британскую компартию. Вы на наших лекциях в первый раз? Вам нравится?

— Очень! — выдохнула я.

Он улыбнулся, и я уже не могла оторвать глаз от его припухлых губ, сознавая, что это против всяких правил приличия.

— Камилла — умница. Она заявила администрации Пемброка, что тема лекции «Как путешествовать дешево», поэтому они и разрешили, тем более в воскресенье в колледже обычно даже уборщиков нет. А когда они обнаружат, о чем была лекция, будет поздно. Но это, кстати, правда, Камилла потратила на всю поездку в СССР не более стоимости хорошей пары туфель. Как вас зовут? Вы приехали сюда издалека? Вы учитесь?

Я что-то отвечала.

— Сейчас мое выступление. Не уходите, подождите меня после лекции, хорошо?

Хоть всю жизнь.

Камилла подняла руку, призывая к особенному вниманию.

— И чем все это кончилось? А вот чем, дамы и господа. Обратно я ехала поездом через Эстонию. Мне хотелось плакать. Мне показалось, поезд пересек границу между будущим и прошлым. Вагон-ресторан наполнило так называемое чистое общество, с его плюшевыми занавесками, духами, иерархией классов и отжившими условностями. Мне казалось, воздух наполнился запахом пыли и старой мебели, какой бывает в антикварных лавках, где собраны ненужные вещи. Я задыхалась. Я никогда не забуду воздуха свободы, каким дышишь в Советской России. Я никогда не забуду энтузиазма и энергии будущего. Мне хотелось остаться в России. Да, в СССР многого еще не хватает, многих наших удобств пока нет, но лучше неудобная свобода, чем комфортабельная клетка!

Набитый битком зал взорвался аплодисментами.

Потом раздался девичий голос. Я не увидела, откуда он шел:

— Скажите, это правда, что в России уничтожают образованных людей?

— Это миф. Посмотрите на биографии членов советского правительства. Большинство из них окончило университеты. Например, министр Луначарский учился в Цюрихе, — моментально парировала Камилла. — Но образование для советских людей это не способ подняться классом выше, вот это там презирается, а способ служить своими знаниями своей стране, своему народу.

Из аудитории поднялся парень в синей рубашке-поло.

— Это правда, что в СССР марксизм превращен в религию и одна религия просто сменила другую? И что в Москве построен огромный реликварий для мумии святого Ленина?

Камилла расхохоталась.

— Это же еще один миф, созданный нашей прессой! Религия — это то, что не обсуждается, принимается как аксиома, не так ли? Так вот, в России существуют марксистские дискуссионные кружки в каждой школе, в каждом университете и, наверное, даже в детских садах.

Она улыбнулась.

— Да, тело Ленина действительно лежит в Мавзолее, но какое право имеем мы осуждать обычаи чужой страны, если у нас самих есть живые мощи — королевская семья. К тому же мумию Ленина советским людям не приходится содержать на свои деньги, а нашим рабочим приходится кормить и содержать наши мумии, которые, к сожалению, пока живы.

Дробно прокатились смешки.

— Скажите, как может называться свободной страна, в которой преследуется религия?

— Это тоже миф. В СССР не преследуется религия. В СССР преследуется церковная организация, которая срослась с царской властью, участвовала в эксплуатации и обнищании людей и поддержала контрреволюцию. Рекомендую вам прекрасную брошюру сэра Тревелиана на эту тему. В СССР преследуется контрреволюция, и это обоснованно.

— Камилла, ты убедительна, как святой Петр, я уже подумываю о переезде, — раздался веселый голос того же рыжего Стэнли, который поднялся и с шутовской улыбкой явно решил разбавить пафос: — Но скажи, почему советских людей не увидишь ни в одной стране мира? Почему их заперли, как в вольере? Неужели боятся, что их соблазнят наши ужасы после такого элизиума? Ведь все должно быть наоборот: это наши капиталистические правительства должны запретить своим гражданам опасное зрелище бесклассового рая. Вот я, например, завтра отплываю из Саутгемптона в Антиб к сестре, и ни полиции, ни парламенту нет до этого решительно никакого дела. Скажи, может советский человек из Москвы, или с Волги, или из какого-то там еще города купить билет и съездить, например, в Париж к родственникам? Я слышал, у многих русских там теперь есть родственники. Или посетить твою волшебную лекцию в Кембридже? И если нет, то почему?

Камилла комически закатила глаза:

— Стэнли, кажется, тебя совсем развезло. Когда протрезвишься, тогда поговорим. Извините, времени на вопросы у нас больше не осталось, — она улыбнулась в зал особенно чарующе: — Пожалуйста, подписывайтесь на газету Daily Worker, если хотите знать правду об СССР, а не измышления Британской радиовещательной корпорации Би-би-си! А сейчас мы переходим к самой удивительной части лекции. Я хочу представить вам человека, который расскажет, как самые смелые мечты сбываются в Советской России. Итак, слово Кристоферу Уэскеру, которого вы наверняка знаете как бывшего голкипера футбольной команды Тринити. Кристофер, прошу!

Раздались озорные приветственные возгласы, его знали.

Камилла аплодировала моему сероглазому соседу, улыбалась ему красивым красным ртом.

«Кристофер Уэскер», — про себя произнесла я, чтобы запомнить навсегда: «Крис-то-фер…»

Парень поднялся с места, все также смущенно улыбаясь, и прошел под стихнувшие аплодисменты к кафедре. Он шел, немного сутулясь, словно стесняясь своих широченных плеч гребца, и нес какие-то большие картины на подрамниках.

Наконец-то я могла рассмотреть его как следует. Я смотрела на него и вдруг почувствовала, что, исчезни он из моего поля зрения, это будет самым большим моим несчастьем. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь исчезал. Чувство было новым и будоражило.

Он расставил картины на длинной полке для мела на фоне карты СССР.

Мне было плохо видно с последнего ряда, и я поднялась непроизвольно, чтобы не упустить из вида ни один его жест, ни единое движение. Кристофер это заметил, кивнул и улыбнулся. Он мне улыбнулся! Я так и осталась стоять, и он говорил мне, глядя на меня.

На холстах с фотографической точностью были нарисованы стеклянные купола, наполненные светом и растениями.

Кристофер представился сотрудником Кембриджского ботанического сада.

Он рассказывал, что в СССР возводится первая гигантская оранжерея, отапливаемая автономными котельными, что планируется целый стеклянный город соединенных между собой оранжерей, в которых для советских рабочих и их детей будут выращиваться цитрусовые, полные витаминов, ценнейших в условия суровой русской зимы. Саженцы апельсиновых, мандариновых деревьев в специальных утепленных коконах с землей будут отправляться морем из ботанических садов Кью и Кембриджа в Ленинград, а оттуда — поездами и грузовиками — в оранжереи города-сада.

В прошлом году он уже шесть месяцев работал на строительстве города-сада в городе под названием Ворож и собирался туда опять.

Вдруг потемнело в глазах — он уедет!

Совсем рядом раздался голос Сэры, а я и забыла о ее существовании:

— Мы обязательно должны поехать с тобой в Кью, там так здорово сейчас, и тоже оранжереи, да еще какие!

Она еще что-то говорила, но я ничего уже не слышала.