(4 марта 1953 года)

Трамвай был забит битком, и Татьяна еле втиснулась в пространство, наполненное мокрым драпом и плотно сжатыми ртами. Но это ее не волновало. Ей было уже хорошо и свободно, как бывало после добрых полбутылки портвейна «Крымский» — выпили после смены с кассиршей Тамаркой, день ее рождения втихомолку отметили. Татьяна улыбалась, зная, что в общаге у нее припрятана заначка, а значит, вечер можно будет считать удавшимся.

В треугольнике, образованном мужским локтем, ей была видна темнота трамвайного окна, где февраль яростно и еще пока успешно отбивался от наступающего марта. Трамвай занесло на повороте, Татьяну качнуло, и она толкнула владельца локтя. Тот сердито обернулся через плечо и на его лице отразились… раздражение, узнавание, счастье!

— Танька?! Ты?!

— Коля?!

Он смотрел на нее, не столько обрадованный, сколько громом пораженный.

— Танька?! Где ж ты была?! Откуда? Как?!

Он бросил поручень и дотронулся до ее лица, как слепой, все не верил. Она уронила голову на Колькину драповую грудь, закрыла глаза — и будто не расставались. Он пах «Беломором» и неприкаянностью.

— Молодые люди, вы выходите или будете тут стоять и амурничать?

— Народ с работы едет. Ни стыда ни совести…

От остановки трамвая Коля крепко взял ее за руку и не отпускал до самой своей общаги. Там он привычно сунул мятую пятерку колючеглазой вахтерше, которая, ревниво оглядев Таню с ног до головы, намеренно долго гремя ключами, открыла им безоконную ледяную подсобку с глубокими сосновыми полками для инвентаря, похожую на укороченный вагон теплушки с трехъярусными нарами. Посредине, под тусклой желтой лампочкой там стояла раскладушка, покрытая кусучим солдатским одеялом в пятнах и запахах чужой страсти.

Небольшая тягучая боль, с которой началось, перешла в протяжное, постоянно нарастающее волной удовольствие, и одно усиливало другое до бесконечности, пока тело не погружалось в глубину этого ощущения полностью, без остатка.

— Какая ты стала, Танька!

— Какая? — смеялась она новым низким голосом, полным новой власти над ним.

Одеяло грело мало, и они бы уже закоченели, если бы не любовь и не их пальто.

— Я ж тебя и до армии искал-искал, и после… Никто ни слухом ни духом. Танька, родная моя, умру, а никуда больше не отпущу, слышишь. Никогда. Распишемся завтра, а?

— Дурачок, а жить где будем, в подсобке? Да и не время сейчас. Слыхал сообщение? Да и загсы, поди, закрыты в связи с болезнью. Девчонки в столовке читали — «тяжелый коллапс». Коль, что такое коллапс?

— Эх, Танька, ничего ты не понимаешь. Товарищ Сталин и не болен вовсе, это специально передали, чтобы бдительность наших врагов усыпить, — говорил Коля, поглаживая ее по мягкой и одновременно упругой до одури груди. — А «коллапс» — это чтобы иностранцам было понятнее. И написали, что «коллапс был ликвидирован». Чтоб они не надеялись. Так надо, Таня.

И припадал ненасытным ртом к нежнейшей малине соска.

— И дыхание три — пять в минуту, это ж мало, а, Коль? Вот давай посчитаем, сколько у меня в минуту. Что же это будет, Коль, если?.. А вдруг это… врачи-вредители его убивают?

Николай оторвался от соска и посмотрел на Таню с досадой:

— Тань, ну что ты каркаешь? Ну что? Говорю, все хорошо будет. Это же Сталин! Что он, простой человек, что ли, чтобы вот так взять и умереть? Сама подумай.

— Да у меня и платья для загса нет.

— Танька, дурочка ты моя родная, какое платье! Ты хоть в мешке — по мне лучше всех.

Николай и поверить не мог, что она себя в девичьей целости сберегла. Нет, определенно не было его Таньке цены. Никогда прежде ни с кем больше не сливались в этой подсобке в таком едином счастье Колькины душа и тело. И жизнь его в эту ночь была решена.

Их разбудили вопли, рыдания и беготня, как при пожаре, но «пожар» никто не кричал. Николай только успел промолвить спросонья:

— Что-то там случилось. Пойду посмотрю.

Но в эту минуту повернулся ключ, и в открытую дверь ворвалась острая полоса белого электрического света. В слепящем прямоугольнике возникла вахтерша. Рыдая и вытаращив безумные сизые глаза, запричитала перекошенным ртом:

— Товарищ Сталин… Товарищ Сталин скончался! Пока вы, сволочи, тут еблись! Умирал великий человек, отец наш, а вы тут!.. А ну, выметайтесь отсюда, бляди!

Они стояли оторопело.

— Ну, что говорю?! Выметайтесь!

Пока они лихорадочно одевались, вахтерша голосила как древняя плакальщица:

— У-у-ме-е-е-р наш дорогой товарищ Сталин… Господи, что же теперь с нами всеми бу-у-удет?

Потом зыркнула совершенно сухими глазами и прошипела спокойным тоном:

— И чтоб никому ни слова, что я вас сюда блядовать пустила, когда товарищ Сталин… на смертном одре! Поняли?

Вдруг из-под нижних полок, чуть не сбив Таню с ног, в дверь выскочила большая трехногая собака и понеслась по коридору.