В 1956 году готовились первые масштабные гастроли Большого театра в Лондон. Предполагалось участие Майи и Алика (Александр Плисецкий). Он стал известным танцовщиком Большого театра, со своим репертуаром. Славился как «кавалер» и незаменимый партнер в сложных поддержках, что гарантировало успешное исполнение танца. Совокупность амплуа и незаурядных исполнительских возможностей делала необходимым его участие в гастрольной труппе. Но возникли неожиданные препятствия. Такова, со слов Майи, история осложнений и препятствий. Но прежде надо напомнить, что гастроли в Лондон должны были стать первыми после открытия «железного занавеса» между СССР и западным миром. Руководство Большого театра, и не только театра, нервно относилось к составлению «достойного» списка гастрольной труппы. Бесконечно перетасовывая списки участников гастролей, дирекция Большого театра заклинилась на фамилии Александра Плисецкого. Одной из причин удаления из гастрольной труппы Александра Плисецкого была боязнь посылать одновременно за границу родственников во избежание случая их невозвращения. Для Алика это стало тяжелым ударом. Майя переживала за судьбу брата. После трудной репетиции она направилась в дирекцию театра, чтобы прояснить несправедливую, по ее мнению, ситуацию, но Михаила Ивановича Чулаки – директора театра не застала и решила подождать. Усталость брала свое, время шло, а вечером был назначен спектакль с участием Майи… Она, не видя другого выхода, написала Чулаки записку, где изложила свой взгляд на сложившиеся обстоятельства. Совершенно безобидная и корректная записка стала предметом разбирательств во всех возможных и невозможных инстанциях. В итоге Майю тоже исключили из списков, хотя о ней наравне с Галиной Сергеевной Улановой уже была дана реклама в Лондоне. Разразился грандиозный скандал. Именно в это время Майя нуждалась в поддержке – ей нужно было выговориться. Она звонила мне, приглашала встретиться на улице (боясь прослушки, мы предпочитали говорить не по телефону). Мы долго бродили по переулкам: шли по Георгиевскому, поднимались по улице Горького, потом по Камергерскому, спускались вниз по Кузнецкому Мосту, страстно обсуждали все время меняющиеся обстоятельства отказа власти в гастролях, новые подробности…

Алик Плисецкий и Нина Чистова

Александр Михайлович Мессерер (Нодик), Асаф Михайлович Мессерер, Азарий Михайлович Плисецкий (с камерой). На выставке Бориса Мессерера

Но жизнь продолжалась. И театральная жизнь тоже! Оставшаяся половина труппы по-прежнему выступала в Большом. Были назначены два спектакля «Лебединое озеро». Публика, конечно, была заинтригована происходящим. Ничто из того, что происходило за кулисами театра, не являлось тайной; все нюансы театральной жизни быстро становились публичным достоянием. Я присутствовал на этих двух, могу с уверенностью сказать, легендарных представлениях. Зрители были на стороне Майи, и спектакли естественным образом вылились в демонстрацию их любви! Аплодисменты в начале второго акта, когда Майя только появлялась на сцене, продолжались в течение всего действия и не прекращались до конца третьего. Это были воистину триумфальные выступления Майи Плисецкой! Она и ее зритель как бы ответили на несправедливость властей.

Вот как Майя Плисецкая написала о двух «Лебединых»: «Недавно один журналист, старавшийся всю жизнь не пропустить моего спектакля, в беглом разговоре заметил, что те опальные «Лебединые» были венцом моей карьеры. Так они были тревожны, эмоциональны, нервны, что подняться выше их уровня мне позже уже не удалось…»

Только балерина, обладающая огромным чувством достоинства и высокой профессиональной самооценкой, могла описать свой блистательный триумф столь сдержанно просто, без ненужных эмоциональных всхлипов, не как дива, а как профессионал, анализирующий свой труд.

«После адажио выходила «на поклон» шесть раз. После вариации – четыре. И дальше весь балет такие же цифры (по дневнику их привожу). Я совсем не устала, даже потинки не выпало, так как отдыхала на поклонах всласть, восстанавливая дыхание до самого нормального».

И лишь в конце, когда хотела подчеркнуть не свой успех, а протестную реакцию публики, позволила себе высокую ноту восторга:

«А что было в конце актов и после последнего закрытия занавеса – описать невозможно. Шквал. Шторм. Извержение Везувия.

То, чего опасались власти, – произошло. Де-мон-стра-ци-я!!!»

Я благодарен тому времени, когда юношей мне посчастливилось своим дружеским участием помочь Майе в трудные дни.