А это уже совсем другая Россия, но как же она похожа и в то же время непохожа на Бердянскую Косу! Годам к пятидесяти сложившиеся за полвека человеческие связи и привязанности стали распадаться: кто-то ушел в большие начальники, кто-то погряз в семейных заботах, кто-то уехал в далекие страны, а кто-то просто умер. Уже полтинник: пора подумать о покое и счастливой старости. Хотя, как потом оказалось, «покой нам только снится».
Через каких-то знакомых сына жена купила в деревне Вольная Артемовна в трехстах километрах от Москвы между Владимиром и Муромом избу-развалюху. Надо же где-то проводить отпуск – до пенсии еще десять лет! На байдарках уже не пойдешь – тяжеловато, в дом отдыха – не любим, да и дороговато: застой в экономике СССР и в кармане пусто (перманентный застой).
Местный деревенский печник дядя Миша Фокин переложил развалившиеся печки в избе, а деревенские алкаши покрыли толем крышу: не капает, а если истопить печку, то еще и тепло. Они же за пару бутылок водки вырыли яму и возвели «удобства» (т. е. сортир), что по-арабски называется «байт-иль-раха» – «дом отдохновения». Ну и чем хуже пятизвездочного отеля в Хургаде? Природа – чудо! Грибов! Ягод! Кому интересно – читайте об этом «Владимирские проселки» Солоухина. А я пишу об обитателях Вольной Артемовки.
Когда мы приехали туда в первый раз «торговать дом», жена пошла в избу к соседям, а я сел на лавочку под липой покурить. Из избы вышел небольшого роста жилистый чернявый мужик с синими глазами. Я предложил ему сигарету. «Не, заморские не куру», – сказал он, увидав «Мальборо». – У нас свои, – и закурил «Приму». – «Что, дом покупать хотите?» – продолжал он. – «Да, хотелось бы, чтобы было, куда из Москвы приезжать, когда на пенсию выйдем». – «Хорошее дело», – поддакнул мужик, внимательно меня разглядывая. – «Были тут разные, не пондравились они нам», – сказал он. – «А Вам-то что, детей крестить с ними что ли?» – «Дети крещеные, а вот какие соседи будут – нам важно: то ли поздоровкаться с утра, то ли сразу на хер послать, а потом до вечера сычом ходить. Тут деревня, тут так нельзя!» – «Да ты, мужик, психолог», – говорю. – «А как же, мы тут все такие. Дом-то покупай, на твой век хватит. Виктор Иваныч я». – «А я – Валерий Иваныч». – «Ну вот и будем по утрам: здорово, Иваныч!» – «Здорово, коль не шутишь!»
Те четыре года, что отвела мне судьба общаться с этим человеком (он погиб под трактором: вылез что-то починить, а на «нейтралку» поставить забыл, и, когда крутанул рукоятку, трактор пополз на него и буквально размазал гусеницами по земле); так вот, четыре года в Артемовне у меня не было более близкого человека, чем он. О том, что его нет, я узнал в Париже, из письма его жены – Ирины Ивановны.
Смысл жизни Виктор Иванович видел в том, чтобы работать (имел десяток специальностей: тракторист, сварщик, слесарь, электрик и т. д.), вырастить детей и внуков (детей у них с женой было трое), делать добро людям, а еще выпить с хорошим человеком и поговорить «за жизнь». В первые годы после покупки дома у меня не было машины, а добираться в деревню сложно: на метро до автовокзала, автобусом до Владимира, на другом автобусе до Судогды, а там пешком или на попутке (если повезет) – до Вольной Артемовки. Поэтому туда нас с женой возили мои «моторизованные» друзья: за это я им обещал прогулку по лесам и полям, выпивку, закуску. И не было ни одного человека из них, которому бы Виктор Иванович и Ирина Ивановна не дали бы с собой в Москву деревенских гостинцев – молока, сметаны, картошки, огурцов, капусты. Один мой приятель посетовал, что в Москве трудно достать зимнее масло для двигателя, а утром у его машины стояла пятилитровая канистра с нужным маслом: Виктор Иванович где-то добыл и молча поставил у колеса. Когда же приятель заикнулся, сколько он должен заплатить, Виктор Иванович послал его, сами знаете, куда. «Я же от души, а не за деньги!» – и потом полдня не разговаривал с моим приятелем: «осерчал», значит!
Если жители Бердянской Косы жили тем, что пошлет им кормилец – Азовское море, то обитатели Вольной Артемовки могли надеяться только на свои руки и на то, что уродит матушка-земля. В сельмаге – хлеб (два раза в неделю), соль, спички, крупа, водка, консервы – вот, пожалуй, и весь ассортимент. Когда я, горожанин, приехав весной в Артемовну на майские праздники (все-таки четыре выходных), увидел Иринину соседку, вскапывающую огород, спросил: «Ну как вы тут живете?». Мудрая крестьянка, разогнув спину и опершись на лопату, весьма толково объяснила мне суть деревенского бытия: «Ну как-как? Вот копаю огород, будем ростить картошку, капусту, огурцы, помидоры (если солнце будет), свеклу, а осенью солить. Потом сено заготавливать на зиму – ведь у меня корова. Поросенка откармливаю, осенью зарежем: зима-то длинная, у нее брюхо большое! Потом все, что заготовили, в говно переведем. А весной – все сызнова. И так вот уже семьдесят годков!» Помнится, когда изучал марксизм-ленинизм в МГИМО, то вычитал в первоисточниках у Ленина, что это называется «идиотизм деревенской жизни». Бедная Зоя Ивановна (она была золовкой Ирины Ивановны, т. е. замужем за родным братом последней; эти две вдовые крестьянки прожили бок о бок, не сказав за всю жизнь бранного слова друг другу) не читала классиков марксизма и не подозревала, что она «человеческий материал» для построения новой общественно-политической формации: социалистической.
Они смиренно жили, растили детей, внуков и были очень далеки от классовой борьбы, хотя и являлись ее (этой самой борьбы) объектом. Да и фамилий-то в Артемовне не больше десятка; в основном это Смирновы, Блохины, Щербаковы, Хапалкины (видимо, помногу хапали сена и навоза на вилы: а что еще можно хапать в деревне?). А Сторонкины (наверное, жили на краю деревни, в сторонке) похожи на итальянские фамилии Вичини (соседские) и Паравичини (соседи напротив). Но этим пускай занимается наука об именах и фамилиях, т. е. ономастика. Я же займусь обитателями Вольной Артемовки.
Артемовок вокруг районного городка Судогда (славянские созвучия Вологда, Вычегда, Судогда – «-гда=-где»: суда где ходят) три: просто Артемовна, Большая Артемовна и Вольная Артемовна. Я поинтересовался у местных грамотеев, т. е. краеведов, почему Вольная? Оказывается, что мужики окрестных деревень при Александре II Освободителе первыми получили вольную от крепостного права: то ли совсем была никчемная голь перекатная и оброка не платили помещику (он их и отпустил), то ли, наоборот, были зажиточными и откупились на волю первыми.
Среди «людей незнаменитых», т. е. среди простого люда шибко умные не в чести везде. Сколько раз в детстве я слышал: «Больно умный что-ли?» А когда подрос, узнал, что Гаврош из «Отверженных» Гюго пел на баррикадах под пулями: «Je me suis tombe par terre – c'est la faute de Voltaire, Et la tete dans le ruisseau, c'est la faute de Rousseau» (Я шмякнусь от пули на землю – виноват Вольтер, головою прямо в лужу – виноват Руссо \франц.\). И Некрасов то же подметил: «Возвратясь из Кенигсберга, я приблизился к стране, где не любят Гутенберга…» Помните?
А уж когда работал в Эфиопии, то был потрясен местной поговоркой: «Е энсыса кфу дамотра – е соу кфу дебтера» (Из насекомых – самый вредный скорпион, из людей – тот, кто «грамотей»). Но я, кажется, отвлекся от темы.
Дети Ирины Ивановны и ее золовки Зои Ивановны выросли, сами нарожали детей; выросли и внуки, стали появляться правнуки. Вроде бы, выполнили заповедь Господню: плодитесь, размножайтесь! Но что, кроме черной работы и беспросветного пьянства мужей, детей и внуков они видели в жизни? Они редко задумываются над этим, они – «santa simplicitas» – святая простота. Им уже за семьдесят, до сих пор огородничают (коров и поросят держать уже не по силам); рады, когда к ним из Владимира и Москвы приезжают погостить дети и внуки, нянчат правнуков, если доверят.
По крови они мне чужие люди, а по душе – родные. Видимся только летом, когда я приезжаю из Москвы на «вакансы», а за зиму пошлем друг дугу пару письмишек или поздравлений с Новым годом или 8 Марта (праздник Клары Цеткин там о сих пор уважают!). Как я теперь понимаю, на таких Зоях, Иринах, Полинах и держалась весь XX век земля, которая называлась то Российской империей, то Советским Союзом, то демократической Россией.
Дом напротив моей избы-развалюхи просто хоромы по местным понятиям: не покосился, покрашен суриком, на окнах резные ставни, аккуратный голубой палисадник, рядом – домик-пристройка для сына. Все сделано своими руками. В доме живет семья Щербаковых: плотник Александр Васильевич, жена Мария Васильевна (я еще застал в живых бабушку лет восьмидесяти); с ними живут и дети: сын Миша, взрослый внук Сергей, дочь Лида – продавщица в сельмаге, а остальные разъехались по всей России. Эти люди работают всю жизнь, не разгибаясь. Все покосившиеся и развалившиеся в соседних деревнях дома поднимал Васильевич (плотник – «золотые» руки). Дома поднимает за деньги. Гробы по ночам делает, если кто помрет в окрестностях, бесплатно. Когда начался бум строительства коттеджей, местные братки заставляли Васильевича силком делать им на «виллах» мудреные окна «бычий глаз» (овальные), ромбы и прочие прибамбасы. Платили щедро, Васильевич отказывался – дескать, стар стал. Приезжали за ним утром на машине: «Давай, дед, вяжи рамы, тебе хорошее бабло заплатим», а вечером отвозили домой: попробуй, откажись! Башку оторвут. А мою избу Васильевич с сыном Мишей поддерживает за малую плату – друзья! Кресты дубовые на могилу жены, которую очень уважали, и тестя сработали тоже добротно. От денег отказались: «Не по-божецки, Иваныч, это!» Васильевич, когда был помоложе, пил запойно, но редко: срывался раза два в год, но зато лихо. Потом совестился и вкалывал пуще прежнего. Сейчас не пьет, помогает жене по хозяйству. А хозяйство крепкое: большой огород, корова, поросенок, куры. Деньги зарабатывает внук Сережа – единственный непьющий мужик во всей Артемовке. Работает на всех видах тракторов и комбайнов. Вкалывает по-черному! Но и деньги домой приносит. А для души каждый год меняет машины: правда, ездить особо некуда, разве что, до Владимира или Гусь-Хрустального прошвырнуться на новой машине. В деревне их недолюбливают – больно уж работящие! А остальные мужики либо спились, либо после буйных 90-х подались в отхожий промысел.
На моих глазах жизнь корежила зятя Виктора Ивановича и Ирины Ивановны – Володю. Красавец парень, женился на их дочери Лене (в школе сидели за одной партой). Родились двое мальчишек. Мы с женой умилялись, когда он, взяв за ручки двух пацанов, с корзинками ходил через поле в ближайший лес за грибами. Володя – краснодеревщик. В 80-е резал уникальные лекала по заказу авиационных предприятий. Грянула «перестройка»! Предприятия закрылись – работы не стало. Запил. Где взять денег на семью и водку. Стал во дворах состязаться в арм-реслинг (кто кого пережмет рукой). Сила-то немеренная! Но все деньги, что выигрывал, пропивал. Сейчас одумался: отделывает для «новых русских» в Подмосковье резные терема. Присылает домой деньги. Его пацаны, с которыми ходил за грибами, уже учатся в платных колледжах. Дай Бог им всем сил, здоровья и трезвого ума!
И еще была колоритнейшая личность в Артемовке – Пашка Новиков, пастух. Да, да, в конце восьмидесятых в деревне было личное стадо голов в полсотни и три стада совхозных по триста голов. В молодости Пашка был жених – хоть куда! За Ириной Ивановной ухаживал, а она – русоволосая голубоглазая красавица. Их семьи в то время жили в соседней деревне – Кудрявцеве. А названия-то какие: Медведцево, Дубенки, Райки, Заястребье, Побойки (с татарами бились). Потом Пашка, как и все мужики Владимирщины, запил. А рукастый был: дом или баньку срубить – могет, косить – не угонишься, печку сложить – запросто! Когда уже остарел (десять лет ухаживал за разбитой параличом женой), то кроме выпивки других занятий не осталось. Были у него и собаки (коров пасти помогали) и был у него поросенок. Бегал за Пашкой, как собачонка: Пашка косить – и поросенок с ним, Пашка в сельмаг за водкой – и поросенок туда же, сидит и ждет; Пашка, хлебнув из горла, – в лужу рожей – и поросенок рядышком пристроится. Потом Пашка его зарезал и съел. Я бы не смог!
Был еще охотник Петров (местные произносили «Пятров»). Тоже мастер на все руки. А главное занятие – охота: и кабана добыть мог, и зайца, и лису, и даже волка, но…, когда был трезвый. А когда пьяный, то похож на всех других – бормотолог! И такой задиристый! Я как-то ему при всех сказал: «Ты, Пятров, когда трезвый, то умный, хоть и когтистый, а когда выпьешь, то дурак и говнистый». Ух, обиделся! Целое лето дулся, а по весне все-таки отремонтировал мне крыльцо. Отошел, значит.
Вообще-то, мужики в Артемовке ко мне относились по-доброму. Иной с утра пораньше припрется: «Иваныч, приболел я, поправь малость». Это означало жуткое похмелье, и надо налить грамм сто пятьдесят водки. Когда было, я всегда наливал. За это и «уважали». Или увидят мою подъехавшую машину, дадут разгрузиться, умыться с дороги, придут на лавочку, где я наслаждаюсь жизнью: «Ну что, Иваныч, там в Москве? Что ишо Чубайс удумал?» Все рассудительные, всё знают, телевизор по вечерам смотрят; а тут живой москвич: куда как интереснее новости узнать. Расскажу им, как провалился очередной экономический эксперимент, скажут: «Опять, значит, себе в карман насрали?» – «Выходит, так, мужики». И пойдут по домам, почесывая затылки. Я всех их любил за ясность мысли, четкость дефиниций, смирение и незлобливость. Пока жив, буду ездить в Вольную Артемовку. Там русский народ, хотя и спившийся. И «перегар отечества» нам сладок и приятен!