А еще по жизни мне встречалось множество людей, которые навсегда врезались в мою память, хотя эти встречи и были порой непродолжительными, а иногда и просто мимолетными. Но насколько интересны были эти люди! Попробую рассказать.

Всемирно известный хирург-кардиолог Дебейки, оперировавший сердце президента Ельцина, попросил, находясь в Москве, свозить его на могилу советского хирурга Владимира Петровича Демихова. Просьбу такого светила надо выполнять. Стали искать могилу. Не нашли. Почему же, ведь Демихов наш современник, а не из времен Пирогова? Да потому, что он был еще жив, всеми забытый у себя на родине. А кто же этот Демихов Владимир Петрович? Почему им интересовался доктор Дебейки? А потому, что все кардиологи мира, в том числе и Кристиан Барнард, осуществивший первую в мире пересадку человеческого сердца в 1967 году, считали Демихова своим Учителем. Демихов был одержим идеей продлить человеческую жизнь: еще в 1937 году, будучи студентом биофака МГУ, он первым в мире придумал механическое сердце и имплантировал его собаке. С этим «мотором» животное прожило два часа. В те годы подобные эксперименты казались не только фантастическими, но и запредельными. Сердечная хирургия только зарождалась, а о трансплантации внутренних органов и, тем более сердца, многие хирурги могли только мечтать. Даже очень дальновидные патологоанатомы и хирурги не могли себе представить, что живой орган, извлеченный из мертвого тела, мог продолжить свое функционирование и дать жизнь другому угасающему организму. Первый пациент доктора Барнарда прожил с пересаженным сердцем всего восемнадцать дней. Сейчас тысячи людей с чужим сердцем живут десятилетия – операции по пересадке сердца стали рутинными. А ведь у истоков этого действительно чуда стоял скромный русский, забытый своими компатриотами, человек: Владимир Петрович Демихов.

Судьба подарила мне встречу с этим человеком весной 1957 года. Мне 17 лет, халтурю переводчиком в «Интуристе». Приехал с американским хирургом (он говорил по-французски) в институт им. Склифосовского. Директор института (будущий академик и министр здравоохранения профессор Петровский) показывает своему заморскому коллеге, как забирают трупную кровь для переливания здоровым людям. В те годы, а в некоторых католических странах и сейчас, это запрещено по религиозным соображениям. Но теперь переливание трупной крови – повсеместная мировая практика – мертвые продлевают жизнь живым. А тогда мы были первопроходцами в этом деле.

Коллеги (американец и Петровский) остались довольны друг другом. Оба – бывшие фронтовики. Петровский подарил американцу свою курительную трубку (таких внушительных размеров, что он ею на фронте забивал гвозди в сапоги), а американец ему – хвост огромной гремучей змеи («погремушку»). Хобби у заморского гостя такое было: ловить гремучих змей в свободное от операций время в пустыне Небраска.

Но главное потрясение нас ожидало после обеда. Директор повел нас в лабораторию Демихова. Там нам показали собаку с двумя головами! Голова щенка, пришитая к шее собаки-матери, вела себя по-щенячьи: пыталась укусить профессора за палец. Да, скажу я вам, пришить голову, пожалуй, посложнее, чем сердце – там сосудов и капилляров, подводящих кровь к головному мозгу, намного больше. Так что «Голова профессора Доуэля» – вполне реальная вещь! А Владимир Петрович поразил меня своей простотой общения. Со мной, сопливым мальчишкой-переводчиком, он разговаривал так же уважительно, как и с двумя светилами-кардиологами.

Но нет пророков в своем Отечестве! По свидетельствам соратников Демихова, долгие годы советские ученые, обличенные реальной властью, не просто с недоверием относились к его исследованиям, но считали его шарлатаном в науке. Все разработки гениального биолога-экспериментатора велись под тщательным и раздраженным наблюдением Минздрава СССР и других «мудрых дядек» от медицины.

Когда в 1960 году Демихов издал первую в мире монографию «Пересадка жизненно важных органов в эксперименте», то даже его официальный оппонент заявил, что этот труд тянет на «десяток докторских диссертаций».

Сколько пользы для человечества мог бы принести этот человек, живи он в другое время или, хотя бы, в другой стране! Похоронен Владимир Петрович на Ваганьковском кладбище рядом с Булатом Окуджавой. Перед смертью его наградили Орденом «За заслуги перед Отечеством» – думаю, по подсказке Дебейки!

Осень 1978 года. Отпуск дали только в конце сентября. А так хотелось позагорать! Воду я не очень люблю, но обожаю воздушные и солнечные ванны. В сентябре не очень-то позагораешь, но кто-то из друзей достал две «горящие» турпутевки в Болгарию, на «Солнечный берег» Как тогда говорили: «Курица – не птица, Болгария – не заграница», но зато там еще тепло и берег-то «Солнечный». Едем с женой на 14 дней. В тургруппе, подобранной по «профсоюзному» принципу, оказались медицинские работники, многие с детьми. Раскрепощенные медицинские отпрыски сразу же устроили в холле гостиницы гонки на телевизоре (тумбочка под телевизором была на колесиках) и при этом разбили стеклянную стену. «Братушки», сами понимаете, не были в восторге от забав детей их «освободителей». Многие в группе потом возмущались, почему так угрюмо на них смотрит болгарский персонал гостиницы: «Ведь мы же Вас освободили», – выпив лишку «ракийки» или красненького, регулярно напоминали, панибратски хлопая болгар по спине.

Я бы тоже таких «братушек-освободителей» не очень-то жаловал! Поэтому дружбы с попутчиками по тургруппе у нас не получилось. На пляже мы с женой загорали подальше от милых соотечественников. В сторонке. Я надрал со дна моря мидий (их там множество!). Нашел какую-то плоскую железку; запалил на камнях костерок и сижу жарю эти самые мидии. Жена прихватила из гостиницы холодную бутылочку болгарского беленького-сухонького. Наши компатриоты любопытствуют, но брезгливо плюются: это сейчас в любом магазине можно купить мидии – хоть консервированные, хоть замороженные, – а тогда русские люди о них понятия не имели. Мимо шел симпатичный черноволосый парень. Мы думали, что болгарин, а он абсолютно без акцента говорит по-русски: «Ой, мидии, можно попробовать?» – «Да ради Бога. Вы русский?» – «Нет, татарин, только крымский». Познакомились, его звали Хюсейн. Любопытнейшим и интереснейшим человеком оказался этот Хюсейн. Когда Сталин депортировал после войны татар из Крыма, его родителям удалось выехать в Болгарию. Хюсейн женат на турчанке, у них четверо детей. Сам он бегло говорит на русском, болгарском, турецком и очень прилично по-английски.

Живет с женой и детьми в Болгарии, а на заработки ездит в Турцию и СССР. В Турции, где живут родители жены, колымит на своем стареньком «Мерседесе» таксистом. Иногда возит туда жену и детей повидать турецких бабушку и дедушку. А в России у него две сферы приложения своих талантов. Посол Болгарии в Москве, якобы, был его другом (меня-то не проведешь, я был знаком с болгарским послом в Москве – он работал в СССР более десяти лет и был дуайеном дипкорпуса). Спрашиваю: «А как зовут посла?» Хюсейн спокойно отвечает: «Жулев». Я понял – не врет. Жулев каждый год приглашал Хюсейна поработать официантом: никто не мог на одном подносе нести сразу десять тарелок с пылающими спиртовым огнем кусками баранины. В столовой, где проходил обед, гасили свет, и из темноты появлялся Хюсейн с двумя полыхающими подносами в каждой руке. Этот эффектный трюк мог выполнять только Хюсейн. Посол Жулев очень гордился своим другом-официантом и приглашал его обслуживать самые торжественные приемы. За такое мастерство прилично платили!

А еще Хюсейн был классным стеклорезом. В те годы в Москве, Якутске и других городах активно строили функциональные здания с остекленными стенами. Правильно разрезать такое крупноформатное стекло – дело трудное, требует твердой руки, верного глаза и большого мастерства. Хюсейн был Мастер. Но это еще полдела. Нужно поднять такое огромное и очень тяжелое стекло на высоту десятого или двадцатого этажа: тут нужна уже сработавшаяся бригада. Хюсейн брал с собой человек пять проверенных ребят и ездил с этой бригадой по городам и весям необъятного СССР. Однажды его соотечественники забастовали, мол мало платят. Он послал их подальше и на месте обучил русских ребят. Рассказывал, как остеклял здания в Якутске: сорокаградусный мороз, а он в пальтишке нараспашку. У всех брови, усы, борода – в инее. А от него пар валит. Спрашиваю, поему же ты такой «морозостойкий». Смеется: «Секрет есть». – «В чем секрет?» – «Я брал с собой бочонок специального красного болгарского вина (Жулев выписывал вроде бы для нужд посольства), добавлял туда красного перца и с утра заливал „внутрь“ стаканчик этого „горючего“. До конца рабочего дня изнутри грело!» Рассказчиком Хюсейн был удивительным. Помню его притчу про турецкого пашу, который отобрал у бедного стекольщика любимую девушку. Стекольщик подрядился застеклить паше веранду в его дворце. Поставил стекло такой кристальной чистоты, что было не видно, что веранда остеклена. Утром паша вышел на балкон и увидел красавицу, купающуюся в фонтане. Он подался веред, чтобы получше разглядеть купающуюся «гурию», пробил лбом стекло и оно, как гильотина, отрезало злобному разлучнику голову.

Каждый вечер Хюсейн приходил в гостиницу и водил нас с женой по маленьким трактирчикам, угощал «ракийкой» и хорошими болгарскими винами. Я видел, что ему ничего от нас не было нужно; просто ему было приятно пообщаться с русскими. Я никогда не забуду этого незнаменитого, но такого симпатичного и талантливого человека.

В середине 90-х я работал советником посольства РФ во Франции. Как-то посольству потребовалось провести в течение трех дней подряд приемы на 800 человек, причем, не стоя – «а ля фуршет», а за столиками. Значит, нужно где-то арендовать восемьсот стульев, и если за столик посадить хотя бы по восемь человек, нужно, как минимум, сотню столиков. Да еще нужны музыканты с русским репертуаром и человек сорок официантов. За организацию этого грандиозного мероприятия взялся Миша Комаров. Составили смету, меню, программу концерта, обсудили с главным бухгалтером посольства, получили «добро». Все прошло на «ура», без сучка и задоринки. Французы были в восторге.

Миша Комаров эмигрировал из СССР в конце семидесятых – третья волна русской эмиграции. Себя он называл «я донской казак». Недалеко от Северного вокзала, куда приходили поезда из России, в подвальчике открыл небольшой русский ресторан «Komaroff» с водкой и русской кухней. Рослый, статный, чернобородый красавец лет сорока пяти. Жена, Наташа Пригожина, – рыжеволосая еврейка – полностью оправдывала свою фамилию: настолько была хороша. Вспомните рыжеволосых иудеек с картины Иванова «Явление Христа народу». Наташа держала галерею, торговала картинами современных русских художников-авангардистов (в начале девяностых они были еще в моде).

Ничто так не сближает людей, как совместная работа, общее дело. За время подготовки и организации трех грандиозных приемов в посольстве нам с Мишей пришлось довольно плотно общаться, и мы подружились. С юности у меня осталась дурацкая привычка описывать в стихотворной форме некоторые свои впечатления. Вот, судите сами об остановке в Мишином ресторане («пардон» за фривольность некоторых рифм: ведь писалось в шутку, для приятеля):

Не знаю, как вам, а Мише и Наташе вирши понравились. Скрипач из «Флуераша» – Валерий Негруцци – дирижер некогда самых известных в СССР молдавских ансамблей «Жок» и «Флуераш», работал в Мишином ресторане. Пел в парижских ресторанах и очень популярный в свое время эстрадный певец Эдуард Хиль. Такова жизнь: хочешь жить – умей вертеться. Ведь в России-то шли лихие девяностые – «великий передел» …собственности.

Иногда, когда у Миши были почетные гости, он сам выходил в зал, подмигивал музыкантам и могучим басом заводил или, как говорят теперь, «зажигал»: «Вдоль по Питерской…» или «По Дону гуляет казак молодой…» А для особо почетных исполнял удивительный трюк: выпивал стопку водки, поднесенную на казацкой сабле. Приносили бутылку шампанского, и под барабанную дробь Миша сшибал саблей с бутылки пробку. Нужен верный глаз и твердая рука! На посетителей производило впечатление.

Миша был глубоко верующим человеком. Когда я бывал в русской церкви на рю Дарю, почти каждый раз я встречал там Мишу. Однажды случайно (Миша меня не видел) я увидел, как он опускал в церковный ящичек для пожертвований на бедных две крупные купюры: я, российский дипломат, такого себе позволить не мог со своей зарплаты, а хотелось бы! Не знаю, правда ли, но мне рассказали, уже когда я вернулся в Москву, что Миша развелся с красавицей Наташей и женился на официантке из своего ресторана – невзрачной, скуластой полячке, у которой, к тому же, было трое детей! Чего только не бывает на свете… Все-таки интересный человек был Миша Комаров.

Обо всех людях, с которыми меня свела жизнь, не расскажешь. За годы многое выпало из памяти; некоторые психологи считают, что основное свойство человеческой памяти – забывать, отделять главное от второстепенного; что-то отсеивать и складывать в глубины подсознания про запас, на всякий случай.

А человек, о котором тоже хотелось бы поведать, поскольку он также из «людей незнаменитых», совсем молод: ему едва за тридцать. В 70-е годы я работал в Париже с его отцом и помню, как все удивились, когда мой коллега сообщил, что они с женой ждут ребенка: ведь у них уже был взрослый сын. А теперь еще один будет. Разница между ними – 18 лет. Многовато! Но, как бы там ни было, родился мальчик, назвали Лешей; я его помню еще грудничком. А сейчас это мой друг, хотя он намного моложе моего сына. Леша вырос в Монголии, там его отец работал после Парижа: служба! Леша бегал с монгольской ребятней, гонял с ними в футбол, а потом поступил в Улан-Баторский университет. Отца перевели в Москву: служба! Теперь уже и Алексей перевелся на восточный факультет МГУ, который благополучно и окончил. Бегло говорит по-монгольски и очень хорошо по-английски. На работу устроился в МИД, где и проработал несколько лет, даже был года три в длительной командировке в Африке. «А в чем же фишка? – спросите вы, – Что особенного, нормально сложилась у парня судьба». А в том, что международные отношения – не его это дело. Он всю жизнь мечтал иметь дело не с людьми (хотя без них не обойдешься), а с насекомыми, животными (желательно, экзотическими). Алексей бросил МИД и сосредоточился на зверях, птицах, змеях, насекомых. Снимал жилье: вдумайтесь, даже человеку «кавказской национальности» трудно снять жилье в Москве, а тут жилец с женой, тринадцатью орущими попугаями, двумя кошками, пятиметровым удавом, черным вороном в клетке, с тремя аквариумами с пираньями, множеством стеклянных ящиков с ядовитыми змеями, скорпионами, пауками-птицеедами. И всех надо кормить, каждому – свое блюдо (например, для пауков-птицеедов Леша сам разводил экологически чистых мраморных тараканов, а для змей – экологически чистых мышей).

Не думайте, что я преувеличил (я даже не все перечислил), все это я видел не раз своими глазами. Две жены от Леши ушли – не всякая женщина такое выдержит. Зато третья родила ему дочь и сына, и сейчас Леша – самый счастливый из всех моих знакомых: он занимается любимым делом, много ездит на своем микроавтобусе по России, бывает и в Латинской Америке (ловит бабочек) и в Азии (ловит редких змей), участвует в проекте восстановления поголовья осетровых рыб в России, переписывается с крупными зоопарками Европы. В свои тридцать с небольшим – это настоящий ученый (учится он всю жизнь: помимо профильных, читает книги по истории, экономике, философии, искусству, мировым религиям). Думаю, через десяток лет у Николая Николаевича Дроздова появится достойная смена. Я снимаю шляпу перед Лешиной целеустремленностью, жаждой знаний, трудолюбием и трудоспособностью. Когда у нас с женой плохое настроение и хочется чего-то новенького, переглянемся: «А не пора ли нам навестить Лешу Черняка и пообщаться с его питомцами? Все-таки какое-то разнообразие!»

Не хлебом единым

Если не ошибаюсь, эти строки принадлежат поэту-фронтовику Константину Ваншенкину. К моменту моего рождения, увы, от Святой Руси мало чего оставалось. Одним из первых декретов советской власти был декрет об отделении Церкви от государства. Об этом нам рассказывали в начальных классах школы. И еще о том, что религия – «опиум народа» и что попы и священники – приспешники эксплуататорских классов, а советские люди должны быть атеистами и не просто ленивыми безбожниками, а «воинствующими атеистами». Таким я и был, а вместе со мной и подавляющая часть моих современников, т. е. людей, рожденных в «сороковые роковые». А уже в шестидесятые Н. С. Хрущев обещал показать миру не только «кузькину мать», но и «последнего попа в музее».

В некоторых древних списках «Задонщины» говорится, что Сергий Радонежский, благословляя князя Дмитрия Ивановича Донского на битву с Мамаем, обронил и такие слова: «Иди, чадо, и ничего не бойся, все тайное станет явным». Для моих современников эти слова оказались пророческими. Не прошло и семидесяти лет после Октябрьской революции, как в советской прессе стали появляться статьи о том терроре, который большевики развязали против Церкви, о том, как физически уничтожались тысячи священников. Если западноевропейский атеизм в предыдущее столетие подготовил почву для искоренения православия в России, то, начиная с 1918 года, истребление духовенства приняло чудовищные формы. К слову сказать, по прямому указанию Ленина. Опустошались не только человеческие души, но и конфисковались церковные ценности. Ведь большевики – материалисты. «За Веру, Царя и Отечество» отдавали свои жизни русские воины. Царя расстреляли, Веру задушили, а когда в июне 1941 года Отечество в который раз оказалось в опасности, Сталин обратился к народу с христианскими словами: «Братья и сестры, отцы и матери…». Видимо, вспомнил свою семинаристскую юность.

В «Карманном словаре атеиста» (Политиздат. 1979 г., тираж 200 000 экз.) среди прочей белиберды читаем: «В царской России православное духовенство служило господствующим классам и царизму, боролось с революционными выступлениями масс, враждебно встретило Октябрьскую революцию и установление Советской власти; многие его представители вели контрреволюционную деятельность. Однако в результате успехов социалистического строительства и под давлением массы верующих абсолютное большинство духовенства перешло на позиции лояльного отношения к Советской власти». Какие «успехи социалистического строительства» – ведь это же годы «брежневского застоя». Какое «давление верующих» – их всех давно повывели! Ну да ладно, мы так жили: все понимали, но помалкивали: о конформизме будет отдельный разговор, а сейчас хочу рассказать о личных контактах с представителями духовенства.

В 1994 году в Париж прибыла делегация, возглавляемая министром иностранных дел А. В. Козыревым. В составе делегации были писатель Лев Разгон, поэт Б. Окуджава и архимандрит Феофан. В те годы отец Феофан руководил Отделом внешнецерковных связей Московской Патриархии, т. е. был своего рода министром иностранных дел Русской православной церкви. Я видел его по телевидению, когда он был в центре драматических событий, развернувшихся вокруг Белого Дома в Москве в октябре 1993 года, в дни противостояния между Руцким и Ельциным. Это он, осенив себя крестным знамением, шел по благословению Патриарха Алексия II в качестве парламентера к Белому Дому через площадь. Выстрелить в него могли как из Белого Дома, так и со стороны штурмующих. Я был тогда поражен мужеством этого священника. Мы много общались с отцом Феофаном в Париже: я старался его опекать. Когда мы знакомились на аэродроме, я спросил его: «Как к Вам обращаться, батюшка?» – «Если Вы верующий то „отец Феофан“, а если Вас это коробит, то товарищ Ашурков». А глаза смеются. Мы с первых же минут почувствовали симпатию друг к другу. За неделю, что он пробыл в Париже, я очень много узнал нового для себя. Поскольку в Париже было несколько приходов Московской Патриархии, то большее время с отцом Феофаном проводил епископ Гурий и отец Александр, представлявшие Московскую Патриархию во Франции. Я же как советник посольства по культуре больше времени проводил с Булатом Шалвовичем Окуджавой, но поскольку мне было очень интересно пообщаться со священником такого ранга, то в любую свободную минуту старался оказать внимание отцу Феофану. Повозил его по Парижу, где он был впервые, приглашал несколько раз пообедать к себе домой, где моя верующая жена была рада принять священника как гостя.

Отец Феофан оказался интеллигентным человеком и интереснейшим собеседником. Говорить с ним можно было обо всем, на любую тему. Для начала он рассказал о себе. Родился он в 1947 году, т. е. на семь лет младше меня. Вырос в глубоко верующей семье. Отец говорил ему: «Если наденешь красный пионерский галстук, на нем же тебя и удавлю». Окончил Московский авиационный институт, отслужил в Советской Армии, а потом поступил в Духовную семинарию. Служил священником в православных приходах в Латинской Америке, поскольку прилично знал испанский и английский языки. Уже работая в Московской Патриархии, посетил множество стран, где имелись православные приходы. Все поведение отца Феофана в быту совсем не соответствовало пушкинскому попу из сказки «О попе и работнике его Балде» и тем более советским стереотипам о священниках-мракобесах, улавливающих души людей в религиозные тенета. Это был умный высокообразованный и технически, и гуманитарно человек, да еще с огромным чувством юмора, чего я меньше всего от священника ожидал, и, главное, очень смиренный и доброжелательный. Я его спросил: «Как же Вы, отец Феофан, не побоялись пойти в Белый Дом во время страшных событий октября 1993 года?» – «Еще как боялся, Валерий Иванович, даже сейчас с дрожью вспоминаю. Но нельзя было допустить, чтобы кровопролитие переросло в гражданскую войну. Попросил благословения Патриарха, перекрестился и пошел. Святейший (так он называл Алексия 11) так переживал эти трагические события, что его сразил тяжелейший инфаркт, а меня Бог миловал». Вернувшись после командировки в Москву, мы с женой посетили отца Феофана в Свято-Даниловском монастыре. Несмотря на огромную занятость по работе (ведь «министр иностранных дел»!), он очень тепло нас принял. Потом мы бывали с женой на службе в церкви, которую он восстанавливал на Карамышевской набережной. Помимо огромной нагрузки по внешнецерковным связям в Патриархии, отец Феофан продолжал служить. А потом – Грозный, Беслан, Буйнакск. Все мы видели по телевидению убитых горем людей, которые потеряли своих родных и близких в террористических акциях в этих городах. Среди них всегда был человек в черной рясе священника. Это был отец Феофан. Сейчас он архиепископ Ставропольский и Владикавказский. В прошлом году случайно встретились в Москве на выставке в Манеже. Подошел к нему под благословение. «Владыко, – говорю, – Вы же собирались уехать в деревню и точить из дерева бочоночки и матрешек (он мне сам говорил об этой своей мечте, даже токарный станочек купил)?» – «Пока еще нужен людям, Валерий Иванович; а деревяшечки подождут!» – улыбнувшись, ответил владыка.

Другим священником, с которым свела меня судьба, был епископ Гурий (в миру Юрий Николаевич Шафиров). Он уроженец Нижнего Новгорода, 1947 года рождения. Тоже служил в армии, а после окончил с отличием Горьковский педагогический институт и, к удивлению сокурсников, пошел не в аспирантуру, куда его приглашали, а в Московскую духовную семинарию. В Париже он служил в храме Трех святителей и одновременно представлял интересы Московской Патриархии в ряде европейских стран (Бельгии, Люксембурге, Португалии), где были православные приходы. На пасхальную службу мы с женой всегда ходили в храм Трех Святителей, где служил владыка Гурий. После литургии владыка приглашал всех прихожан, кто отстоял службу, отметить Пасху. Вместе пропускали по чарочке, а потом пели русские, украинские и советские песни: «Маруся чернобрива в саду ягоду брала», «Из-за острова на стрежень…», «Темная ночь», «На тот большак, на перекресток…». Запевал владыка: хороший голос и слух безупречный. Насколько эти застолья отличались от праздников в посольстве! Кстати, по просьбе посла, владыка вел уроки Закона Божьего в школе, где учились дети, чьи родители служили в загранучреждениях в Париже.

Когда мы вернулись в Москву, я потерял свою жену. С Аллой мы прожили тридцать два года. Я остался совершенно один. Нужно жить дальше. Бог послал еще одну добрую одинокую душу. Мы поженились. Из газет узнали, что владыка Гурий вернулся из Парижа и служит в церкви Тихвинской Божьей Матери на Сущах. Пошли на службу, а после подошли под благословение. Перед нами епископ причастил сотни людей, а когда увидел меня с женой, попросил задержаться. Я вновь обрел своего духовного наставника. Сейчас владыка Гурий служит на Чукотке, он епископ Магаданский и Синегорский.

Иногда общаемся по телефону, а иногда получаем благословения по почте то из Магадана, то из Киева, то из Рима, свои послания владыка неизменно подписывает: «Ваш богомолец епископ Гурий».

Очень любил я священника отца Александра, который сослужал владыке Гурию в Париже. Он тоже из Нижнего, тоже служил в армии, тоже окончил Горьковский иняз. Но он тогда был совсем молодым священником, чуть старше моего сына. Сейчас окормляет православную паству в Ливане: очень опасная работа – там мусульманская и христианская общины постоянно враждуют. Я молюсь за него.

После смерти жены, согласно завещанию, я отвез ее святоотеческую и духовную библиотеку в Аносину пустынь под Москвой, которая сейчас возрождается. Когда-то этот женский монастырь был таким же духовным и культурным центром, как всемирно известная Оптина пустынь. Там познакомился с игуменьей Варахиилой. Она рассказала, что была монахиней в Пюхтицском монастыре, а когда при Патриархе Алексии II стало возрождаться православие, всех сестер монастыря направили игуменьями во вновь открывающиеся и восстанавливающиеся монастыри по всей России. Уж как сестры плакали, как боялись брать на себя бремя такой духовной ответственности! Но нужно, и они все разъехались по России. Узнав, что я бываю иногда в Муроме, матушка Варахиила просила передать привет игуменье женского монастыря матушке Тавифе, с которой была в одном монастыре в Пюхтице.

Я поехал в Муром и передал привет, а заодно увидел и понял, что такое быть игуменьей. Это не только служба Богу, но и чудовищно тяжелая организаторская работа: запасти дров на зиму, чтобы монахини не мерзли в своих кельях, восстановить порушенную и поруганную церковь, достать для этого кровельное железо и пр., и пр. Пожилая и не очень крепкая здоровьем монахиня говорила сразу по трем телефонам: «Нет рабочих, пришлите хотя бы цемент, сестры сложат стены сами»; по другому телефону: «Хорошо, хорошо. Огород вскопаем сами, только пришлите хотя бы пять мешков картошки, чтобы было чем засадить»; по третьему: «Да не нужно нам реставратора, пусть хотя бы стену отштукатурят, а распишут сами сестры, у нас есть хорошие иконописцы». Я понял, что спит эта женщина, учитывая утренние и вечерние службы, совсем немного. Некогда!

Последние десять лет я бываю летом в деревне Вольная Артемовна между Владимиром и Муромом. В нескольких верстах от нее находится храм Святого Николая Угодника. Там служит священник отец Олег. Он совсем не похож на владыку Гурия и архиепископа Феофана. Это простой деревенский священник. Наверное, к такому батюшке ездил исповедоваться А. С. Пушкин. У отца Олега семья: жена и трое детей. Всех надо кормить. Отец Олег крестьянствует, есть огород и корова. Но при всех домашних заботах он смог отреставрировать храм, построенный помещиками Храповицкими еще в XVIII веке, а количество прихожан в церкви увеличилось в десятки раз. Жители соседних деревень отца Олега очень уважают. Я тоже: за доброту, смирение, участливое слово и чистую непорочную душу.

Я открыл для себя новый мир – мир русского православия. Без этого у меня никогда не дошли бы руки прочитать «Соборян» и «Запечатленного Ангела», «На краю света» Н. Лескова, «Богомолье», «Лето Господне» И. Шмелева, книги Серафима Роуза и Антония Сурожского и многое, многое другое.

Я благодарен судьбе за то, что она послала мне по жизни людей, о которых эти строки.

Архиереи поколения Феофана и Гурия, на плечи которых легла тяжелейшая миссия возрождения Веры в России и поддержания православия за рубежом, перешагнули шестидесятилетний возрастной рубеж. Недавно избранный Патриарх Кирилл с присущей ему энергией занялся подготовкой нового поколения духовных пастырей. Уже многие неверующие россияне узнали по телевидению о существовании таких светлых умов, как философ дьякон Андрей Кураев, композитор епископ Илларион и многих других. Если в застойные годы многие священники оканчивали филфак МГУ, то сейчас, когда в городах России вновь открылись духовные семинарии и академии, надеюсь, что вопрос подготовки кадров священнослужителей будет решен с Божьей помощью. А то, что в земле русской, как и в прежние века, будут рождаться люди, которые живы не хлебом единым, я никогда не сомневался.