Иной скажет, что я не знаю русских людей: ведь проработав сорок лет в МИДе, общался в основном с творческой интеллигенцией, да и на байдарках ходил с людьми своего круга. Нет, это не так. Лет тринадцать подряд я каждый год ездил отдыхать «дикарем» в забытое Богом и людьми место на Азовском море. Называется это место Бердянская Коса. Узкая полоска земли, шириной где до трех километров, а где лишь до полусотни метров, уходящая в открытое море на 15 верст. На ее конце стоит маяк. Когда на Азове штормит, волны перехлестывают через узкую полоску земли. А ветры на Азовском море таковы, что еще Эдуард Багрицкий описал их «ревущими» и «рыкающими» рифмами:

А когда ветра нет, там только море, небо и песок. И больше ничего, лишь в плавнях тростник. Ничего почти не растет, из-под земли выпирает соленую морскую воду. Поэтому те, кто живет на Косе на возвышенных участках, растят виноград (солнца-то там полно) и делают – нет, не вино – самогон и очень хороший (неоднократно пробовал). А те, кто живет у самого берега, те рыбачат. Когда-то Азовское море было самым рыбным местом Советского Союза: море мелкое (средняя глубина – два метра), вода хорошо прогревается солнцем, планктона – завались. Природный инкубатор для икринок и мальков! Водились в Азовском море и осетры, и калганы (азовская камбала, похожая на средиземноморскую «sol» – морской язык, но только вкуснее), и суда (судак), и чопики (мелкий судак, как лещи и подлещики). А уж про азовских бычков («бичков», как произносят в Одессе) и говорить нечего: крупные черные – «кочегары», средние – «серые» и мелочь азовская – килька, тюлька и пр. «Бычки в томате», столь любезная алкашам закусь, это оттуда! Я никогда не куплю такую банку, не убедившись по надписи на этикетке, что это азовские.

Так что рыбаки из северных краев, которые ловили корюшку, треску, тайменя, хариуса и лосося – не возноситесь! На южных рубежах нашей бывшей необъятной Родины тоже кое-что водилось: селява, шамайка, чопики и суда, катраны (черноморские акулки), синец и многое другое. Если эти строки читает любитель пива или «пивопивец» (термин А. Куприна), то – бьюсь об заклад – у него текут слюнки от одних только названий. Я, кажется, увлекся.

Вот в эти края я и попал случайно, по рекомендации коллеги – он оттуда родом: «Бери рюкзак, плавки и один теплый свитер на случай ветров, „вьетнамки“ или „следы“ (так называли вьетнамские сандалии), покупай билет на самолет до Бердянска, а там на попутке доедешь до Дальней Косы, т. е. до маяка. Стучись в любой дом, но лучше к Полине Ивановне Полюковой (ул. Невельского, дом 1).»

Я так и сделал: в 6 утра взял у метро «Сокол» такси, доехал до «Внуково», 9-часовым рейсом улетел в Бердянск, а в 11.00 уже плавал в море.

Когда я вылез из видавшего виды «Москвича», то спросил у шофера: «А где здесь улица Невельского?». Водитель – небритый мужик, пропахший рыбой, – сказал: «Наверное, к тете Поле? Так это вон там, за камышами ее мазанка». Эта белая, выкрашенная гашеной известью мазанка, снится мне до сих пор.

Никакой улицы Невельского, конечно же, не было, а было десятка полтора беленьких мазанок среди камышей. В центре – сарай с надписью «Продмаг». Я пошел в сторону, указанную шофером, прошел мимо собачей конуры, где на цепи сидел тощий злобный барбос неизвестной породы; на его лай из домика вышла женщина лет шестидесяти: прекрасные черные волосы с прядями седины, черные живые глаза и белозубая улыбка. «Мне бы Полину Ивановну,» – заискивающе произнес я. – «Это я.» – «Мне сказали, что у Вас можно остановиться недельки на три-четыре.» – «Можно, можно, если платить будете по полтора рубля в день.»

На дворе 1977 год. Я прикинул быстренько в уме: по полтора рубля в день – за месяц 45 рублей, а любая, даже профсоюзная путевка в дом отдыха или санаторий со скидкой стоит, минимум, 120–200 рублей. «Да это же даром», – подумал я, но все-таки спросил, что я буду иметь за полтора рубля. «Вон домик, там койка, белье меняю раз в неделю, кормлю, чем Бог послал, три раза в день». Только тут я заметил, что вокруг мазанки, в кустах и за камышами стоят крохотные сарайчики из вагонки, типа финских домиков. Про еду я даже не думал: у меня с собой была большая банка растворимого кофе (в то время – богатство), в магазине можно купить хлеба, рыбных консервов, колбасы (ведь байдарочник!), а тут – трехразовое питание! «Да конечно же согласен!» – «Ну тогда кидайте свою котомку (это про мой рюкзак) и идите искупайтесь, а я Вам снидать шо-нибудь соберу, небось, проголодались с дороги.»

Через пять минут я уже барахтался в теплом море. На берегу никаких камней (как на Черном море), только песок и мелкая крошеная ракушка. Посмотрел направо – километров на пять ни одного человека; посмотрел налево – тоже километра на три ни одного. И конечно, я все время ходил там голым; а если появлялся кто-то вблизи, надевал плавки. Когда я после приезжал в Москву, все говорили: «Ну и рожа черная!» А я скромно поддакивал: «У меня вся тела такая!»

Когда вернулся, на столе под виноградными лозами стояла сковородка с жареной вкуснейшей рыбой, огурчики, помидоры, зеленый лучок, краюха хлеба и бутылка самогона. «Это по случаю приезда», – прокомментировала Полина Ивановна. Так началось для меня десятилетие «Пансиона тетушки Поли». Счастливейшее время в моей жизни.

Во время моего первого приезда Полина Ивановна затеяла строить дом для младшего сына – Пашки. Он только что женился. Все, что я увидел на Дальней Косе, было для меня настолько в новинку и настолько интересно, что не могу об этом ни написать. Конечно, работы там практически не было никакой. Когда-то был перерабатывающий рыбный заводик, но он закрылся. Местное население имело временную (сезонную) работу летом в близлежащих домах отдыха: уборщицами, посудомойками, истопниками, сторожами. Но это летом. А зима-то там холодная, мороз до -20 со штормовым ветром. Нужно как-то жить. Поэтому те, кто имел виноградники, гнали самогон и продавали отдыхающим, а те, кто имел моторную лодку, браконьерствовали: осетровый балык и икру продавали из-под полы на рынке в Бердянске, а вяленых бычков, камбалу, копченую тюльку – в домах отдыха на крохотных рыночках-толкучках. Этим же занимались оба сына Полины Ивановны, но у старшего – Юрки – была жена, ребенок и своя мазанка, а у Пашки пока не было. И у обоих были моторные лодки и сети.

Расскажу, как строили дом. Сначала вырыли по периметру метров 5 на 7 траншею под фундамент. Соорудили опалубку метра полтора высотой из досок. Эти предварительные работы выполняли Пашка с Юркой. К этому первоначальному циклу подвезли гору ракушечника, песку и цемента. В назначенный день часа в три утра, пока не взошло солнце, все мужское население Косы явилось на стройку. Самые здоровые мужики месили ракушечник, цемент и песок, разбавленные водой; ведрами передавали раствор по цепочке из рук в руки и заливали в вырытую траншею и опалубку. Часам к 9 утра над землей возвышался прямоугольный короб высотой метра в полтора. Шабаш! Пошли макнулись в море и – в беседку к тете Поле, в тень. Там уже на столах ломти свежеиспеченного хлеба, несколько огромных сковородок с жареной рыбой, которую Пашка и Юрка добыли еще ночью, горки красных помидоров и огурцов. Что еще нужно рабочему человеку?! Потом расползались по домам, дав честное слово («сукой буду!») обязательно прийти в следующую субботу. За неделю ракушечник, схваченный цементом, превращался в монолит; затем опалубку подняли еще метра на полтора, и в субботу все повторилось сначала. Фактически за два дня очень напряженной работы подняли стены и внутренние переборки, а уж крыша, настилка полов, окна – это считалось мелочью, которую и сами хозяева осилят. Как раньше на Руси: дом строили «всем миром».

Я охотно и с удовольствием принимал участие во всех работах: и интересно, и с новыми людьми рядом, и физическая нагрузка, чтобы вес сбросить (а весил я тогда восемьдесят килограммов при росте 174 см). Когда уезжал в Москву, Полина Ивановна сказала: «У нас таких отдыхающих еще не бывало – только водку пили да пузо жарили, а ты и деньги платил, и работал на нас. Приезжай в любое время, если понравилось. Для тебя найдется и комнатка, и белье, и самогончик.» И я стал ездить туда каждый год: и один, и с женой, потом все втроем, и как складывалось – то сын с девушкой, то я с приятелем – нам всегда были рады.

Но все это лишь преамбула к рассказу об обитателях Дальней Косы. Париж, Рим – для них это, как другая планета; Москва – другой конец земного шара; Бердянск – огромный город. А их место обитания – кусочек суши вокруг маяка на Дальней Косе и Азовское море. Это их мир. Когда Руст посадил свою «Чесну» в Москве на Красной Площади, и об этом говорил весь мир, меня там спросили: «Это правда, что какой-то немец чуть не разбомбил Кремль?» – «А откуда вы это знаете?» – «Да, говорят, Пашка по транзистору слышал. Брешет, наверное?» Когда я подтвердил, мне не поверили. Думаю, что не поверили бы даже, если бы Руст и впрямь разбомбил бы. Наплевать им там на Москву – у них свой мир, своя жизнь.

Муж Полины Ивановны, будучи в стельку пьяным, замерз насмерть: шел по берегу, который захлестывали волны, упал, встать не смог, утром его вырубали изо льда. Остались у Полины Ивановны на руках четверо детей. Случайно на Косе оказался некто Степан Павлович (Стеша). Приголубил вдову, что-то стал помогать по хозяйству, ребят немножко приструнил, да так и остался на Косе навсегда. Полина Ивановна называла его «мой примак» или, когда сердилась – «брянский волк» (Стеша был родом из деревни под Брянском). Дети выросли, старший сел в тюрьму, а когда вышел, обзавелся семьей где-то в Сибири и пропал из виду. Двое других сыновей, Юрка и Пашка, остались при матери – рыбачат. А еще была дочь Люба: вышла в Бердянске замуж за очень доброго рыжего парня, нарожала детей и по выходным регулярно приезжала к матери и Стеше. Она – надежда семьи: сыновья по-черному пьют, хозяйство на них не оставишь.

Стеша в войну был танкистом; воевал на Халкин-Голе, был ранен, потом долго шоферил у какого-то генерала, а когда обосновался на Косе, лет двадцать пять работал водителем «скорой помощи», которая обслуживала дома отдыха, расположенные в окрестностях. У него была своя «инвалидная» двухместная машина, а уже при Брежневе ему как защитнику Родины выделили «запорожец». На Косе он был «король» – свой транспорт (мог подкинуть до Бердянска). А еще у Стеши были «золотые» руки, он все мог сделать сам. Грязную работу (копать, таскать, штукатурить) он считал ниже своего достоинства. Но когда, например, дом «залили» и надо уже подводить под крышу, то ставить стропила, дверные и оконные проемы, остеклять – все шли к Стеше. А также починить машину, электрический утюг или чайник, или еще какую-то бытовую технику – только Стеша. Он, конечно, все делал, но с чувством своего превосходства и собственного достоинства. Даром не ударит палец о палец – все за деньги. Брал «по-божецки». Некоторые за это его считали жадным и звали жлобом. Я же, узнав его за многие годы поближе, так не считал. Это был типичный русский крестьянин, его понятие справедливости: я поработал – ты заплати. На таких людей делал ставку Столыпин, когда пытался реформировать Россию, но при советской власти их окрестили «кулаками», «куркулями», «кровопийцами», и на долгие десятилетия этот стереотип был вбит в сознание «простых советских людей». Когда Стеша напивался, он неоднократно жаловался мне, что успел окончить до войны только три класса: «Да и то я на Халкин-Голе был командиром танка!» Любимой его песней была «Три танкиста, три веселых друга – экипаж машины боевой». А пил и пел он здорово.

Полина Ивановна работала сестрой-хозяйкой на местном санитарном пункте, т. е. стирала белье, убирала помещения. Начальник пункта, фельдшер Лазаревич, по сути, был «крестным отцом» на Косе. Это он соблазнил Стешу после войны перебраться на Косу. Это ему платили дань рыбой и икрой местные браконьеры – у Лазаревича в Бердянске были свои люди и в милиции, и в больницах, и в торговой сети. А для незнающих – скромный фельдшер санитарного пункта.

За лето семье нужно было поднакопить деньжат, чтобы прожить осень, зиму и весну. Вот и пускали к себе на лето «диких» отдыхающих, вроде меня. Приезжали и останавливались там люди со всего Советского Союза, но только на один сезон. Но была, однако, группа из нескольких человек, которые приезжали регулярно, каждый год: это я (с женой и сыном или один), три молодых учительницы-белоруски из Барановичей, супружеская пара из Ленинграда. За столом всегда сидели человек шесть-восемь (без галстуков: мужики – в плавках, девчонки – в бикини). Хохлушка Полина Ивановна готовила потрясающие борщи, галушки, «синенькие» (баклажаны). И свежайшая рыба, которую обеспечивали сыновья-браконьеры. Думаю, что в «совковых» домах отдыха вряд ли так вкусно кормили (и это за полтора рубля в день – сейчас даже не верится!). А вы – Таити, Таити! Нас и здесь неплохо кормят!

Правда, с культурным досугом напряженка. По вечерам в сарае, именуемом «клубом», крутили кино, как в деревенских клубах сразу же после войны. Фильм прерывался, «кинщик» заправлял новую часть, и так раз 10–12 за сеанс. Но все равно спешить-то некуда, море под боком, ночное купание никуда не уйдет. Однажды, возвращаясь из клуба в кромешной темноте, я наступил на что-то круглое. «Совсем обнаглели, по головам ходють!» – раздался беззлобный голос. Поперек дороги лежал человек. Я пригляделся: «Леха, ты что ли?» (Это был друг Пашки, местный «бич» Лешка). Уникальная личность. Описать смог бы только А. Куприн: горький пьяница лет тридцати двух, очень добрый и большой умелец. Иногда имел бешеные деньги, а иногда не ел по три-четыре дня. Местные хозяйки кормили его из жалости, а он помогал им то мазанку отремонтировать, то забор поправить. А когда-то был завидный жених: с завязанными глазами мог разобрать и собрать любой лодочный мотор. Спился в лоскуты, но иногда брал себя в руки и уезжал на заработки на «Азов-сталь». Там подряжался чистить доменные и мартеновские печи. Работа эта – ад в прямом смысле. В жерло печи, где плавится металл (остановить процесс нельзя ни на минуту; помните песню: «Горят мартеновские печи, и день, и ночь горят они…»), на тросе вниз головой опускали Лешку, одетого в три ватных телогрейки и такие же штаны, обмотанного асбестовым одеялом, облитого водой, и он огромной кувалдой сбивал окалину со стенок полыхающей печи. Каждые 2–3 минуты его вытягивали на воздух, и так пока не обобьет все стенки. Желающих на такую работу не находилось ни за какие деньги. А Леха соглашался. Привозил тысяч пять (тогдашняя стоимость новых «Жигулей») и опять бичевал: пил, ходил в море для своего удовольствия до тех пор, пока не закончатся деньги.

Пьяный, пьяный, а меня узнал: «Иваныч, ты штоль? А Григорьевна, Серега с тобой?» – «Нет, я один» – «Тогда завтра – в море, я разбужу тебя.» У него был интерес: я брал 2–3 бутылки «сухонького» и хлеба, а он таранку (это не вобла, а мягкая, истекающая жиром рыбка), зеленый лук или редиску и мы на целый день уходили в море «дергать бичков» на «самодур» (леску, на которой 4–5 крючков, наматываешь на палец и опускаешь в море). Сразу же кто-то дергает. Поднимешь – 3–4, а иногда и все пять крючков с «бичками». Маленькие, с палец величиной, но если их вымочить в тузлуке (густой раствор соли), а потом на денек-другой нанизанных на ниточку повесить на ветерок в тенистом месте – лучшей закуски к пиву я не знаю. За день мы надергивали сотни по три-четыре каждый. Под нами – море, над нами – небо (иногда чайка сядет на лодку – об этом у Горького хорошо написано) и мы с Лехой молча потягиваем холодненькое беленькое сухонькое.

И в «пансионе» у меня тоже были друзья: девчонки-белоруски Валя, Наташа и Инна оказались умненькими, веселыми и общительными. В первый день, когда они приехали, мы со Стешей пригласили их: «Девчонки, выпьете с нами?» – «Пить не пьем, но румку храпнем», – и махнули по стакану самогона за компанию. Потом они и дальше удивляли меня своим юмором, оптимизмом и философским отношением к жизни. Что они видели в советское время в Барановичах? А я приехал из Италии, на мне заграничные яркие майки. «Ну как там у них, на Западе, красиво?» – «Да, – говорю, – красиво жить не запретишь!» – на что тут же получил «ответ Чемберлену» – «Хярово тоже!» Сижу как-то в тенечке, задумался. Подходит Наташа Загляда: «Ну что, Чичерин, думки пруть, а слов няма?»

Иногда на попутках мы ездили с ними в Бердянск за пивом. У пивной бочки, на дикой жаре стоят мужики в очереди. Мат, ссоры, кто-то пытается получить кружку без очереди. Подходят мои крали: «Мальчики, у нас завтра свадьба, вот Валю замуж выдаем, надо же и угощение, а где чего достанешь?» – Жалостливые мужики: «Хи-хи, ха-ха, а, может, вы за нас выйдете?» – и канистру литров на пять без очереди нацедили. А девчонки добренькому дяде сунули в карман пару хорошеньких чопиков. Все довольны и никакого мата.

Честно скажу, эти незнаменитые люди с Бердянской Косы мне вспоминаются гораздо чаще, чем «хрупкие музы» и «мудрые дяди», наверное, оттого, что их трудная жизнь, бескорыстие, искренность и душевность мне гораздо ближе и понятнее, чем рафинированность, хорошее воспитание и манерность звездных персон.