В холмах за Зохадом жил один человек. Был он жрецом, священником. Он жил в пещере лишь с самой необходимой утварью – занавесками из грубой домотканой материи и укрытым рогожей ложем. Однако он обладал также колдовскими знаниями. Люди из окрестных деревень приносили ему своих хворых лечиться, а также шли к нему за советом. Раз или два в году он пускался в путешествие из деревни в деревню – прочитать заклинания над посевами или помолиться о солнце или дожде, в зависимости от просьбы. В обмен они снабжали его скудными подношениями, которыми он довольствовался: обрывок веревки, глиняный горшок, а каждые несколько дней они оставляли около пещеры то горшок меда, то хлеб, то корзину фруктов. Никто не подходил близко к пещере. Если люди хотели поговорить с ним, они останавливались на склоне и кричали, ибо, хоть он и был отшельником, жил не один. Звери часто делили с ним пещеру – волки, медведи, даже львы. Святой человек не боялся их, а они его. Они приходили и уходили по своей воле, и часто глаза их встречались – золотой глаз зверя и темный спокойный взгляд священника.

Ночью, когда Зохад сожгли, жрец почувствовал запах дыма и услышал далекий гром. Он поднялся на вершину холма и увидел зарево на горизонте. Луна стала голубой из-за дыма, и большая птица пролетела через нее, и хлопанье крыльев ее было подобно сухому костяному смеху.

Жрец простоял на вершине холма всю ночь. Ближе к рассвету он впал во что-то вроде забытья или сна. Он увидел дым на длинной мощеной дороге, что вела в Зохад, и услышал лай шакалов, и тут из кустов на обочине дороги поднялся ужасный тонкий вой. Жрец в ужасе пришел в себя. Он встал и поспешил, удивленный, вниз по склону холма к городу.

Солнце поднималось, когда он достиг дороги. Она была пуста, никто не пришел из Зохада и не приходил еще долго – даже солдаты шестнадцати царей, которым там еще было чем заняться. Три шакала нашли тело старухи, но жрец заметил на камнях рядом с ними золотой ножной браслет, который они отбросили, ибо браслет был им без надобности. Затем он увидел четвертого шакала, и он держал в пасти тоненькое тело новорожденного дитяти.

Оно уже не кричало. Ребенок был при смерти и свисал из пасти шакала, как сломанная кукла. Тем не менее жрец-отшельник, чутьем, обычным для его рода людей, почувствовал в нем слабенькое дыхание жизни.

Он встал неподвижно и сказал шакалу:

– Брат мой, мне жаль отказывать тебе, но то, что ты несешь, еще живо, и потому ты не вправе взять его.

Шакал насторожил уши, и глаза его встретились с глазами жреца. Что он там увидел, лишь шакал знал, но он очень осторожно положил ребенка и отряхнул передние лапы, словно бы освобождаясь от пыли или вины, и побежал к остальным трем зверям, свирепо, но безвинно пировавшим над мертвым телом.

Жрец подошел и поднял ребенка. Он осмотрел его раны, прикрыл своим плащом и быстро зашагал к дому. Там, в пещере, он принялся лечить дитя: сопоставил наилучшим способом его члены – хотя знал, что теперь его руки никогда не будут прямыми – и нанес снадобья на жутко изуродованное личико, а также напоил настойкой, смешанной с козьим молоком. Искусно и долго он трудился, охваченный состраданием. Он не тратил время на сожаления или бесполезный гнев, хотя состояние ребенка сподвигло бы любого на то или на другое, или на оба чувства. Он действовал с нежностью, которая не знала жалости. Он не оплакивал ни живых, ни мертвых. Он делал то, что мог, и полагал, что боги ответят ему тем же.

Будучи маленькой, дочь Зорашада росла счастливой, пусть и в особом смысле – все-таки она возрастала в необычном месте и необычным образом. Ибо жизнь в пещере протекала спокойно, уединенно и поглощала ее обитателей целиком, и она выучилась там спокойным, уединенным и всепоглощающим чарам, ибо таковым – чистой магии земли – учил ее жрец. Также она выучилась родам магии, которых следовало избегать, – колдовству, некромантии и всем остальным путям, которыми люди следуют, рискуя рассудком, душой и самым своим я; однако же она видела их лишь как ряд черных, навсегда запертых дверей, к которым она не желала подходить, чтобы постучать и подобрать ключи.

В течение этого времени она не знала про себя ничего – как может быть невежественно лишь существо, целиком занятое внешним. Воистину, она мало сознавала себя, ибо вся была обращена в слух, зрение и мысли. Она никогда не гляделась в зеркало, не видела своего изуродованного лица; никогда не плакала в отчаянном ужасе, глядя на покрытую шрамами, искореженную плоть, не удивлялась горько белому гладкому лбу, большим глазам и медно-рыжим волосам, с которыми ее оставила извращенная насмешница-судьба. Несмотря на поврежденные руки, тело ее было прекрасно; она не замечала его, ибо плоть ее не требовала многого. И хотя временами эти руки, искореженные подобно зимним деревьям, вспыхивали резкой огненной болью, она никогда не кричала в гневе на судьбу, которая заставила ее так страдать. И хотя за короткую свою жизнь она нескончаемо страдала, всегда рядом был жрец со своими снадобьями или леопард с разорванным боком, раненный сильнее, чем она. Так она проводила дни в согласии со стихиями, солнцем, снегом, тенью, ветром, чистой водой, волнующейся под ветром травой, собирая травы и составляя заклинания во время спокойных часов обучения. А ночи ее освещались темно-красным пламенем углей в очаге и золотыми угольями глаз зверей, мирно горевшими в темноте.

Временами жрец уходил далеко, но с собой бедняжку не брал, но она не расстраивалась. Он оставлял ее заботиться о доме и зверях, что могли прийти. Она никогда не говорила с человеком, помимо жреца. Он так устроил намеренно, зная, как человеческое племя может с ней обойтись, – зная, но не упрекая за это. Когда мужчины и женщины приходили к пещере за помощью, она выглядывала из-за занавески вместе с лисой и медведем, но наружу выходил лишь жрец. Она была невинна и чиста, несмотря на уродство, как чист и невинен тот, кто здрав умом и открыт сердцем. Ее никогда не ругали, над ней не смеялись, не издевались, ее не ненавидели.

Однажды, когда ей было пятнадцать, жрец ушел из дома. Он отправился молиться над посевами в деревнях. В полдень, когда она смешивала травы в пещере, она услышала снаружи топот конских копыт и быстро выглянула из своего убежища. Никто до этого не приезжал и не приходил во время отсутствия жреца, ибо селяне знали сроки его отлучек и боялись пещеры и диких зверей. Однако эти гости прибыли не из деревни и не с отдаленного хутора. Даже она, никогда дотоле не видевшая такого мирского великолепия, мгновенно признала его и пришла в благоговейный ужас.

Десять коней стояли у пещеры, взволнованно топая копытами, белые и черные, в попонах, украшенных золотом и серебром. На каждом сидел всадник, одетый в шелка, расшитые серебром и драгоценными камнями, сияющий, подобно месяцу, – но юноша, что сидел на коне во главе их всех, показался ей подобным солнцу.

Она даже и не мечтала, что тот заговорит, а не проедет мимо, подобно катящемуся по небу солнцу, что все освещает, но ни с кем не заговаривает.

Однако он вдруг крикнул, и это напугало ее, ибо тот крик вернул ее в явь.

– Эй ты, отшельник! – презрительно позвал всадник. – Выходи и излечи нас, ибо нам нездоровится.

И вся его свита громко расхохоталась.

Дочь Зорашада смотрела на него из-за занавески, и новое ощущение охватило ее. Она вдруг поняла, что тот насмехается над жрецом и приехал сюда лишь за этим, однако все это даже сравниться не могло с очарованием, под которое она попала при виде юноши. И вдруг то, что он и вправду существует, даже его насмешки, восхитило ее. Он был прекрасен, и он был взаправду. Он был частью земли, какой она ее знала. И ее полностью захватили радость и удивление. Она ничего не хотела от леопарда – только поклоняться ему и лечить его, и тот сносил ее усилия без малейшего замешательства. Теперь же ей хотелось лишь поклоняться юноше на белом коне.

Охваченная этими чувствами, не думая и не сознавая ничего, вся обратившись в слух и мысль, она вышла из пещеры и встала на склоне, глядя вверх на него.

Ее безобразие, о котором ей никто ранее не говорил, испугало молодежь так, что они отпрянули в тревоге. Но тут прекрасный юноша, что был царем и сыном царя, понял, что она, пусть и отвратительная и обезображенная, всего лишь человек, остановился и рассмеялся.

– Да защитят нас Боги Верхнего Воздуха! – воскликнул он. – Что это еще за видение?

Затем, увидев, как пристально она смотрит на него своими большими глазами, он наконец смутился и строго сказал:

– На что это ты уставилась, глупое чудище?

– На тебя, – ответила она, – ведь ты так прекрасен.

Она ответила не извиняясь и не смутившись, в своей обычной мягкой манере. Но кто-то из царской свиты выкрикнул:

– Не доверяй ей! Она хочет заклясть тебя, мой повелитель, чтобы ты стал таким же уродливым, как и она! Он ведь явно демоница, и у нее дурной глаз. Ее руки кривые, как ветки!

И тут царь поднял свой хлыст и ударил ее через щеку и шею. Дочь Зорашада упала на землю, не вымолвив и слова.

– Твое лицо настолько безобразно, что еще один шрам не сделает его более гадким, чем есть! – сказал ей царь. – Впредь носи маску, или при виде твоем вино скиснет в мехах и молоко у коров в вымени и разобьются все зеркала земли.

Она быстро училась, это был ее талант. И сейчас она сразу выучила урок.

И царь ускакал обратно в леса стрелять оленей, а дочь Зорашада осталась лежать на месте, где упала, и боль от удара хлыстом раздирала ей щеку, а боль от другого хлыста, худшего, чем настоящий, хлыста жестоких слов, раздирала ей сердце.

Так и застал ее жрец, вернувшись домой вечером с фонарем, полным светлячков.

Он тут же понял, что с ней случилось великое несчастье; без сомнения, он прекрасно догадался о его природе. Лишь счастливый случай помог ему так долго скрывать ее от самой себя. Кроме того, он был стар и не мог защищать ее вечно. Он не стал задавать вопросов, но погладил ее по волосам, а потом вошел в пещеру и разжег огонь.

Вскоре она последовала за ним и подняла свое уродливое лицо к его лицу.

– Почему, – тихо сказала она, – ты никогда не говорил мне, кто я?

– Ты – это ты, – ответил он. – Что еще тебе надобно знать?

– Нет, я – это не я, ибо я всегда думала, что такая же, как остальные люди. Теперь я узнала, что я чудище, при виде которого люди дрожат или плачут, и что у меня искривленные руки – человек пришел сегодня и сказал мне так, а когда он ушел, я посмотрела на себя по-иному и пошла к пруду, и подождала, пока не уляжется рябь, и там увидела все, что он сказал, и даже худшее. Если ты нашел меня после моего рождения, то почему не убил? Зачем оставил меня страдать?

– То был не мой выбор, – ответил жрец, – а твой. Если ты не можешь жить такой, как ты есть, ты знаешь достаточно, чтобы изготовить напиток, что положит конец всем печалям, и я не остановлю тебя, хоть и буду скорбеть.

Тут девушка расплакалась, ибо она любила жизнь, как и все живые существа, что знали мало свободы и счастья в этом мире.

Жрец утешил ее и сказал:

– Присядь, и я расскажу кое-что о тебе. Тебе недостает целостности, ибо у тебя нет прошлого, нет причины, объясняющей твои тяготы и твое горе. Все это я тебе дам. Тогда ты решишь, что тебе делать.

И так он рассказал ей все, ибо знал все. Как он узнал – неизвестно. Возможно, он дополнил историю из сплетен селян, вспомнил о золотом ножном браслете, что бросили шакалы, царские одежды, в которые был завернут ребенок. Возможно, он узнал все другим, более странным способом… Как бы то ни было, но он знал, и вскоре узнала она – все, от времен царствования Зорашада до прихода Князя Демонов, от уничтожения амулета до смерти няньки и того, как он, отшельник, нашел обезображенного младенца.

Когда жрец окончил свой рассказ, она некоторое время сидела молча. Затем она сказала:

– Значит, я тринадцатая дочь мертвого тирана. Что сталось с городом Зохадом?

– Зохад отстроился из руин.

– Кто же тогда правит на месте тирана?

– Царь, сын одного из шестнадцати царей, что поднялись против Зорашада.

– Сын царя… – проговорила она. – Что-то мне подсказывает, что человек, говоривший сегодня со мной, сын царя. Может, это он и правит сейчас в Зохаде?

На это жрец ничего не ответил.

Она уже не была прежней (да и как могла бы таковой остаться?), хотя снова обратилась к спокойной и полезной жизни ученицы отшельника. Она никогда более не говорила о своей боли, как внешней, так и внутренней. Но непосредственность и веселость покинули ее. Теперь ее глаза, обращенные на что-нибудь прекрасное – листок, зверя, небо, – полнились пустым и неосознанным голодом. И еще теперь, когда месяц поднимался подобно серебряному знамению над землей, на лице ее более не проявлялись благоговение и удивление, а когда времена года сообразно своему наступлению надевали на холмы и леса покрывала разных цветов, она лишь говорила: «Сейчас зима», «Сейчас лето», и ничего более. И еще одно изменилось в ней. Теперь она носила матерчатую маску, что прятала ее лицо до самых красивых лба и глаз, и перчатки на своих изуродованных, но ловких руках.

Когда старый жрец умер, часть ее умерла вместе с ним, самая существенная часть ее, ее смысл жизни. Он в покое ушел из мира, а она, терзаемая горем, осталась в нем. Она поплакала на его деревянной груди и вскоре похоронила его и застыла в неутешном молчании.

В следующие месяцы мало кто являлся к пещере за исцелением, лишь путники из далеких деревень, что еще не узнали о смерти жреца. В самый день его похорон женщина пришла на склон с больным ребенком на руках и попросила о помощи. Когда странная девушка в маске вышла, женщина отбежала назад и крикнула: «Нет, нет, не ты! Где жрец?»

«Он мертв, – ответила девушка, и тут же мимодумно добавила, ибо она унаследовала его снадобья и долг сострадания, пусть и не само сострадание: – Ребенок болен? Я могу помочь…» И тут женщина, почувствовав все про нее, даже через маску и тихий голос – все ее уродство и горькое безобразие, – сделала отвращающий зло знак и убежала. Это походило на рану, новую рану поверх старой – не потому, что ее ненавидели, а потому что она подвела жреца.

Однажды ей исполнилось восемнадцать. Заканчивалась осень. Затем пришла зима.

Всю зиму дочь Зорашада прожила в пещере. Даже звери не приходили к ней – они позабыли тропу к ее жилищу. Только боль и одиночество составляли ей компанию – они и гнев, необъяснимый, страшный.

Каждую ночь она лежала в колыбели черноты, и вскоре ее стал посещать сон наяву. Она видела своего отца, Зорашада, в доспехе из темного металла, как он едет через большой город, а люди падают ниц в ужасе, а из крыш дворцов и храмов вырываются языки пламени. Потом сон немного, постепенно, изменился. Сначала она ехала рядом с отцом в царском платье, держа перед собственными обезображенными чертами красивую фарфоровую маску – маску настолько подобную живому лицу и завораживающую, что всем казалось, что это и есть ее лицо, и ее прославляли за несказанную красоту. Тогда, когда пришли самые жестокие ночи зимы, превратившие камыши на берегу озера в копья из яшмы и стекла, сон ее также стал более холодным, более жестоким. Теперь она скакала на месте Зорашада, одетая в его доспехи, и маска была из железа, а на голове ее сияла огромная диадема. Она правила Зохадом, правила всеми шестнадцатью вассальными городами, как некогда правил он ими; она была царской дочерью, Зорайас, царица и императрица, и пленники плелись за ее колесницей в цепях, а среди них – юный царь, что посмеялся над ней. Все, кто видели ее теперь, глядя на лицо, скрытое маской до самых глаз и чистого лба и красивых волос, шептались, что она скрывает красоту, а не безобразие. Зорайас была столь прекрасна, что, сними она личину, ее потрясающая красота разразила бы их подобно молнии.

Однажды ночью, ворочаясь в этом сладостном и болезненном сне, она подскочила и выбежала наружу и крикнула голосом, подобным треску льда. «Что мне делать?» – спросила она себя и упала на землю, прижав к ней ухо, словно бы прислушиваясь к какому-то ответу.

И ответ не заставил себя ждать. Воистину, пришел он от земли, а возможно, из Подземья. Она увидела перед собой ряд дверей, крепко запертых: некоторые стояли с ключами в замках и ожидали, когда их повернут, другие – с ключами, что лежали большой кучей среди теней. Это были двери темной магии, против которой предостерегал ее жрец и в которые до этих пор она не желала войти.

Но дочь Зорашада отвергла этот образ. Она отвернулась от него и вошла обратно в пещеру холоднее, чем самая холодная ночь.

Утром до нее донесся голос – ее звали снаружи, прося о помощи. Это был первый голос, который пытался дозваться именно до нее. Несмотря на сдержанность и обиду, на сердце стало легче. Кто-то узнал о том, что она здесь живет, что она была ученицей жреца. Кто-то нуждался в ее доброте и просил о ней.

Ей нужно было быть нужной, быть необходимой. И этот голос подарил ей это.

Она вышла, колеблясь, словно канатоходец на ниточке, предполагая, что это, возможно, ответ на ее вопрос.

Среди замерзших деревьев стоял человек. Это был мелкий торговец, его телега с товарами стояла рядом. Смуглым он был, с блестящими глазками и лисьей улыбкой. Он поклонился – ни дать ни взять принц на приеме.

– Что за хворь у тебя? – спросила его дочь Зорашада.

– Ах, госпожа, меня укусила змея, вон там в лесу, зубы ее вонзились мне в сапог, однако, я думаю, она все же сумела его прокусить. Я очень слаб, голова моя кружится. Но я слышал, тут живет жрица, искусная во врачевании.

Похоже, его не пугала маска из ткани и он не боялся пещеры, ибо, хромая, приблизился.

– Я помогу тебе, – сказала она.

– Да будешь ты благословенна, госпожа. Могу я зайти в пещеру?

Она удивилась: похоже, он не боялся не только пещеры, но и ее самой. Когда он подошел, она разглядела: он выше, чем казался, такой видный собой мужчина, что пахнет и ведет себя как мужчина. Она же привыкла к жрецу: тот был безличен, и в нем не чувствовалось угрозы. А этот мужчина был не таков. Она завела его внутрь, и он тяжело опирался на ее плечо и упал, как куль, на циновку у очага.

Она быстро принесла снадобья и чистую воду и склонилась над ним.

– Какая нога?

– Эта, – ответил он и схватил ее.

Все произошло слишком быстро, и она не успела сообразить, что к чему. Он бросил ее под себя и, когда она стала отчаянно сопротивляться, ударил ее, и голова ее закружилась, а он сказал ей, что делает.

– Милая, добрая девушка, – сказал он, выпрастывая свой пояс и мигом связывая ее руки над головой, – змея, скажу тебе, не кусала меня в ногу, она укусила меня сюда, – и он показал ей свой пах. – Видишь, как разбух? Разве это не печалит твое сердце? Смотри, как он торчит, и только ты в силах излечить меня.

Она барахталась и кричала, но он сорвал с нее маску, смял и сунул ей в рот.

– Ничего, что ты страшненькая, – заявил он. – Хотя с таким лицом тебе, наверное, одиноко. Тебя медведь погрыз? Сейчас тебя другой медведь погрызет.

И он разорвал на ней одежду и вонзил зубы в самый верх холма ее груди, и она снова закричала, а он ударил ее во второй раз, и воля к сопротивлению ее покинула.

Она лежала под ним, утопая в кошмарном, бессильном ужасе, боли и смятении. Голос покинул ее, равно как и всякие силы, чтобы оттолкнуть его. Он был тяжелый и решительный, и сноровистый в своем ремесле.

Он мял ее плоть пальцами, которые всегда находились в движении, и шарил по ней, словно хотел взобраться на гору и отчаянно искал, за что ухватиться. Челюсть его отвисла, и он судорожно дышал, однако в глазах читалось, что он, без сомнения, движется вверх или уже находится на вершине. Он грыз и проливал слюну на ее груди, и вонзил свое горячее орудие в маленькие ворота ее девственности в три отчаянных и страшных рывка. Она не смогла даже закричать, а он издавал единственные звуки, что сопровождали их нежданное случайное соитие. Ворвавшись в ее крепость окованным бронзой тараном, он с силой бил вверх и отходил вниз в кровавой темноте, и взвыл, когда его вожделение вырвалось из него, и задрожал и забился, и вцепился в ее плоть, заново оставляя на ней синяки, пока не выдавил из себя последнюю каплю.

Он оставил ее, посмеиваясь – и полностью удовлетворенный тем, что сделал. Она лежала долго, пока желтый свет вечера не облил грязью лес. Тогда она с трудом поднялась и промыла раны, что он оставил на ней, и приложила к ним снадобья. Она не плакала. Затем она медленно пошла созерцать яшмовые камыши, что звенели у замерзшего пруда; обсидиановые деревья медленно сливались с солоноватым закатом.

Что-то в ней пережило три ледяных пожара – жестокое уродство, смерть покинувшего ее наставника, безжалостное проникновение насильника. Но то, что выжило, походило на железный прут и замерзло сильнее, чем ледяные камыши и холодные деревья. И хотя не этого она ждала, ей был дан ответ. А потом она вернулась в пещеру.

Она избавилась от старого сора и ненужных вещей, и разложила то, в чем нуждалась, и приготовила все необходимое. Долго, уже после того, как луна скрылась, она сидела и пристально смотрела в чашу своего разума, выкусывая из него волю и знания.

За два часа до рассвета в лесу раздался раскат грома, и ветер, бормоча, завился вокруг стволов деревьев. Зорайас открыла первую черную дверь колдовства.

За час до рассвета торговец, что спал в брошенной хижине на опушке леса, проснулся и увидел рядом с собой сумеречную женщину. Она сказала тоненьким и сладким голоском:

– Я слышала, что ты страдаешь от укуса змеи, что вызвало воспаление, вот здесь.

И она дотронулась до него таким прикосновением, что торговец очень заинтересовался ею. По какой-то причине он не подумал спросить ее, как она его нашла и как узнала, что он сказал в прошедший день дурочке в пещере. Вскоре он перекатил незнакомку на спину и вскарабкался на нее, и вонзил ей, когда вдруг почувствовал, что с ее вратами творится что-то не то. Торговец посмотрел вниз и заорал от ужаса. Он лежал, раскинув ноги, на полене и засунул свой фаллос в этот раз в улыбчиво раскрытую пасть огромной черной гадюки, которая тут же с ядовитым стуком сомкнулась на нем.

В окрестных землях все шло своим чередом. Поля засевали, стада паслись на лугах, а в городах люди трудились и получали свою меру горя и удовольствия, а цари бездельничали на укрытых шелком ложах, а красавицы смотрелись в свои зеркала и восхищенно вздыхали. А в сердце всего этого, как червяк в яблоке, жук-короед в древе, зарождалось чародейство, выедая сущность: вскоре яблоко распадется, деревянная балка упадет, а земли всколыхнутся в ужасе.

Возможно, некоторые догадывались: охотник, что видел, как мигают странные огни над вершинами, нищенка, что шла мимо пещеры старого жреца в сумерках и увидела, как завиток дыма втянулся туда и принял форму невиданного зверя с телом льва и головой совы. Теперь рассказывали новые сказки – о ведьме с маской на лице, о колдунье в пещере. Она убила жреца, так они говорили, и друзьями ее стали демоны, маленькие, самые мелкие демоны Подземья – дрины: отбросы подземной темной иерархии, что подчинялись воле сильных магов, ибо не имели собственной. С помощью демонов ведьма убила бедного торговца, да еще и столь жутким способом. Что же она сделает следом?

Даже в Зохаде, возможно, люди прослышали о ведьме. Возможно, они смеялись над ней. Торговец послужил тут камешком, что сдвинул лавину. Теперь Зорайас слушалась своих снов.

Дочь Зорашада, колдунья.

Она помнила молодого царя и его плеть, его презрительные речи, помнила, что он сидит на царском троне ее мертвого отца. Ее троне. Эта быль саднила сильнее, чем все, что случилось потом, – отчаяние и изнасилование. С этими она справилась. А проклятие безобразия и лишения наследства – оставались.

Ночью в разгар лета, когда юный царь сидел за столом у себя в Зохаде, свет в зале вдруг начал темнеть и гаснуть, и запеченная птица вдруг взлетела с блюда, на котором ее подали. Она вроде как похлопала крыльями, а ее глаза – они были сделаны из двух округлых осколков кварца – уставились на царя. Тот вскочил – и птица тут же свалилась обратно на блюдо. Царь изо всех сил не показывал, как испуган, и шутливо приказал резчику располосовать дичь на части, пока она совсем не улетела, но, как только нож прикоснулся к птице, из нее выпал стеклянный шар, который скатился со стола на пол и разбился вдребезги. А внутри шара лежал свиток.

Придворные, увидев такое чудо, вскочили в изумлении, но царь высокомерно наклонился и поднял свиток и прочитал его. Там говорилось:

«Значит, еще один шрам, о царь? Я тебе вот что скажу. Еще один шрам для меня – одной короной меньше для тебя».

И тут же царь стал серым, подобно пыли, ибо тут же припомнил, хотя и без уверенности, что в этот день год назад ударил увечную девушку хлыстом по лицу. Темный ужас сломил его. Он учуял колдовство, как кролик чует гончую.

Однако в ту ночь ничего более не случилось, равно как и в течение пяти ночей после.

На седьмую ночь, когда царь сидел у себя в саду под звездами, меж деревьев подошла к нему женщина под покрывалом. Он принял ее за служанку, но тут она приблизилась и прошептала ему на ухо:

– Вот и я, – сказала она, ни более ни менее, но при этих словах царь страшно задрожал и дико закричал, требуя стражу.

Те быстро подбежали и обнаружили, что их царь сидит в кресле и дрожит, а рядом с ним стоит женщина в покрывале.

– Обождите чуточку, – сказала она и сделала в воздухе три или четыре пасса затянутыми в перчатки руками.

Кто может сказать, что случилось потом? Говорят, что стражи все повалились мертвыми, а из земли выскочили голуболицые дрины в полном доспехе и с мечами и встали, ухмыляясь, готовые служить своей хозяйке-колдунье. Тогда она отбросила покрывало, и оказалось, что на ней тоже доспех из черного железа с серебряным узором, дикой и страшной красоты работа демонов, что сделали это для нее, а на лице – железная маска, на которой были запечатлены ее черты, но только прекрасные, и эта маска оставляла на виду лишь лоб, глаза и гриву волос. Железной перчаткой она указала на царя, и как же тот изменился! Он сжался, ссохся, скрутился, как сухой лист, и вот то, что от него осталось: сухая ящерка, притаившаяся на кресле. И вдруг она кинулась прочь в темноту сада, но когда она прыгнула, Зорайас придавила ей хвост каблуком.

Зорайас улыбнулась под своей маской – обычной своей огненной безобразной улыбкой, но железные губы остались недвижны в своей бесстрастности.

Она прошла в сопровождении отряда дринов в зал дворца и там созвала придворных царя.

– Смотрите же, – сказала она, – я теперь ваша правительница, и я буду править вами, как мой отец правил Зохадом задолго до того, ибо я Зорайас, тринадцатая дочь Зорашада. Я не называю себя богом – это неправда, – но я заявляю, что у меня больше силы, чем у всех в семнадцати странах, что простираются во все стороны к синему морю. Послужите мне, если хотите, и вас ждет процветание. Восстаньте – и увидите, как я заменю вас всех моими последователями-дринами, Малышами из Подземья. Или вы можете поискать в саду вашего царя, что бегает там на четырех ящериных лапках, и я вам его отдам, чтобы вы смогли убежать, как он убегает, опередив собственный отломанный хвост.

Тут дрины захихикали и захлопали в ладоши, а белые от страха придворные благоразумно пали на колени и приветствовали ее как царицу.

Так Зорайас стала царицей в Зохаде, и новые статуи были поставлены в городе заместо тех, что расплавили когда-то давно шестнадцать царей. Но она никогда не называла себя богиней, ей хватало собственных чар, чтобы внушать страх людям. И вскоре в Зохаде, как трава, начали расти армии, армии из бронзы и железа, и с их помощью она отвоевала шестнадцать стран, что были потеряны, когда амулет Зорашада был разбит.