Много историй рассказывали тогда о Железной царевне, что скакала во главе своей армии, и некоторые из них правдивы, а некоторые – нет. Была она могущественной ведьмой, и никакое оружие не могло поразить ее, а демоны шли строй за строем вслед за ней; она прикрывала свое лицо, ибо тот, кто посмотрел бы в него, сгорел бы в пламени, или обратился в гранит, или растаял, как от кислоты, хотя другие говорили, что она была настолько прекрасна, что человек не мог посмотреть на нее и не сойти с ума, и лишь одна ее улыбка посрамила бы месяц, а стоило бы ей нахмуриться – и солнцу пришел бы конец.

За год она отвоевала все, что некогда было у нее отнято, это и много большее, и она сидела в своей медной колдовской башне или на великом троне Зохада в железной маске и правила железной дланью, и даже если она была несчастлива, могущества ей было не занимать, и так она пылала огнем гордости, столь же ярким, как и пламя радости.

И вот пришел день, когда все было сделано: ее огромная империя стояла нерушимо, слава полнилась во всех уголках земли, все цели были достигнуты, все надежды сбылись, и ничего не осталось – только пустота, которая хлынула, как холодное море, и затопила ее сердце.

Так она сидела, задумавшись, и вот из холодного моря вынырнула последняя мечта – настолько безумная, настолько несбыточная, что она снова осветила ее мир сияющим светом.

Она всем отомстила – царю, что посмеялся над ней, шестнадцати царям, что убили Зорашада и отняли принадлежавшее ей по праву рождения; оставалось одно живое существо, которое не расплатилось с ней за годы сомнений и унижений и обезображенное лицо. А тем живым существом был тот, кто начал все это своей беспечной местью, – повелитель подземных стран, хозяин над важдру, эшва и дринами, один из Владык Тьмы – Азрарн, Князь Демонов.

И вот тут сердце Зорайас заколотилось быстрее. Однако она не стала хвастаться вслух, подобно тому, как делал Зорашад. Она держала свои мысли при себе и только все чаще поднималась в свою высокую медную башню. И там, при свете синего тусклого пламени, она заходила и выходила, ночь за ночью, в двери и из дверей Силы, что стали так ей знакомы.

Наконец она встала в башне и призвала тех демонов, что появились на земле в облике странных животных и чудовищ, дриндра, низших из дринов, и были они самые глупые и злонамеренные из всех. Вскоре восьмиугольная комната заполнилась рычащими, скулящими, верещащими существами, что дрожали от одного взмаха железного пальца царевны.

– Замолчите и слушайте, – сказала она, – ибо я желаю задать вам вопросы.

– Мы твои рабы, о несравненная хозяйка, – наперебой запищали дриндра, роняя слюну на ее сапоги и вылизывая пол у ее ног.

– Нет, – сурово ответила Зорайас, – вы рабы вашего повелителя, Азрарна Прекрасного, и я хочу получить знания о нем.

Тут дриндра покраснели и задрожали, ибо они страстно любили своего Князя и с той же силой его боялись. Зорайас понимала, что должна быть осторожной: учиться у обитателей Подземья было очень трудно – ни одного демона нельзя заставить рассказать что-либо без принуждения, только ответить правдиво, когда догадки вопрошателя правильны, и даже тогда они будут, если смогут, увиливать и изворачиваться.

– Известно, – она начала допрос, – что есть некие особые знаки, которыми можно призвать демонов эшва и важдру. Не этими ли знаками можно призвать и Азрарна Прекрасного?

Дриндра пощебетали между собой и ответили:

– Нет, нет, несравненная царица, ничего подобного не смогут изготовить смертные руки.

– Разве я сказала «знаки, изготовленные смертными»? Я думаю о любопытных серебряных дудочках, что делаются в Подземье как игрушки для друзей и любимых. Есть ли таковые и могут ли они призвать Азрарна?

– Да, – прошипели Дриндра печальными голосами. – Это так.

– Тогда, может, некоторые из этих дудочек находятся на земле?

– Как это может быть, – запищали демоны, – чтобы такие дудочки попали на землю?

– Это не то, о чем я спрашивала, – крикнула Зорайас и ударила железным кулаком о кулак, откуда выскочил подобный хлысту язык стального пламени, и дриндра подпрыгнули и стали плеваться.

– Не гневайся, милая хозяйка, – заскулили они, – ты права, и мудрость твоя сияет, подобно драгоценному камню.

– Сколько таких дудочек находятся на земле? Семь?

Дриндра завыли и не ответили.

– Больше семи? Меньше семи?

– Да.

– Три? – спросила Зорайас. – Две? – И затем гневно: – Только одна?

И дриндра ответили утвердительно.

– Где она лежит? На суше? Под водой?

– Да!

– Под волнами моря?

– Да!

Зорайас презрительно фыркнула, и дриндра съежились от страха.

– Воистину, – сказала она, – я слышала о такой дудочке в виде головы змеи, что ваш повелитель дал юноше, который был дорог ему, сто тысяч лет назад – Сивешу, и что лежит она на дне океана, где Азрарн утопил его с серебряной дудочкой на его прекрасной шее, которая ныне обратилась в голые кости.

Дриндра забили хвостами и прошептали: «Да!» – и голос их был подобен свисту пара от воды, в которую погрузили раскаленное железо.

Зорайас могла обратиться в рыбу и погрузиться в воду, чтобы добыть заколдованную дудку, но для смертного, даже мага, было опасно принимать облик животного или какой-либо другой облик, отличный от своего, ибо скоро человек забывал человеческие ценности и мысли и начинал думать, как существо, чей облик принял. Есть много историй о великих колдунах, которые, дабы избежать поражения или сокрыть какую-то тайну, превратили себя в зверей, рептилий или птиц и потом забыли все свои заклинания и забыли даже, кто они, и так остались бегать, ползать и летать до конца своих дней. Поэтому Зорайас связала одного из дриндра ужасными чарами и заставила его достать дудочку, хотя тот и крайне упрямился.

– Будь уверен, – сказала Зорайас, – я хочу лишь выказать уважение вашему Князю, а не вызвать его гнев, ибо косвенно он есть причина моего нынешнего благосостояния.

И вот связанный заклятием дриндра устремился через воды моря к месту, где на песке лежали белые как молоко кости. Здесь создания моря собирались в удивлении тысячу лет тому назад, и русалки с льдисто-зелеными косами целовали своими холодными губами еще более холодные губы мертвого юноши, трогали своими холодными острыми язычками два драгоценных камня его груди и троекратное сокровище его чресел. Но Сивеш не пошевелился. Только течения гладили его волосы, как некогда демонические пальцы гладили его голову, и его широко раскрытые глаза были полны слез и отчаяния и трагического ужаса. Со временем морские обитатели покинули его, и вода обтекала его, пока не оставила лишь кости – и дудочку в форме змеи на его шее. Ее-то дриндра и схватил, лопоча, и помчался обратно в медную башню Зорайас и бросил дудочку, все еще опутанную морскими водорослями, к ее ногам.

Зорайас подняла дудочку и долго, более часа, рассматривала ее.

Был у нее любопытный павильон в громадных садах дворца, со стенами из черного-пречерного гранита. В стенах не было окон, а пол выложен был кирпичами из чистого золота, но самым удивительным был потолок павильона. Сделали его из тусклого черного стекла, которое не отражало света, и через него ничего нельзя было увидеть, и там и сям он был усеян бледными бриллиантами, сапфирами, цирконами в точном положении звезд на небе. Столь искусной была работа, что, глядя изнутри павильона, человек мог подумать, что никакой крыши нет, только ночное небо со своими маленькими огнями простирается у него над головой. А с одной стороны павильона, напротив двойных дверей, висел толстый бархатный шнур.

Там Зорайас и сидела, держа змеиную дудочку в руках, а месяц поднимался на небе, и колокола Зохада отбивали часы ночи. Потом месяц скрылся, и они прозвонили последнюю четверть часа перед рассветом. Тогда Зорайас приблизила дудочку к маленькой щели в маске и дунула в нее.

Тишина стала ей ответом. По крайней мере, не раздалось ни одного звука из тех, что слышны на земле. Затем вдруг воздух расколол медный грохот, и через двойные двери, распахнув их, ударила молния. Зорайас протянула руку и дернула за висевший слева бархатный шнур, и двери снова захлопнулись. А молния тем временем приняла облик огромного дракона, и жидкая лава текла из его пасти подобно двадцати языкам.

Однако Зорайас лишь сказала:

– Будь спокоен, о Великий. Я защищена от твоего огненного дыхания своими чарами. Не позволишь ли мне увидеть тебя, как до того моему отцу Зорашаду?

И тут дракон расплавился и потух, и вот уже в павильоне стоял высокий и удивительно красивый мужчина в плаще, подобном черным крыльям.

Зорайас посмотрела на него, и чувства ее смутились перед его красотой, как и чувства всех смертных, однако внутри нее сердце забилось с радостью – она победила!

– Повелитель теней, – сказала она, – прости свою служанку, что заманила тебя сюда. Случайно я нашла эту дудочку, и, зная из старой сказки, что она может призвать тебя, как я могла воспротивиться случаю увидеть твой облик, о Князь Князей?

Она знала, как тщеславны демоны, и обратилась к нему с нужными словами. Азрарн же не казался ни мрачным, ни удивленным – лишь немного позабавленным.

– Тогда ты знаешь, – сказал он, – что, призвав меня, ты можешь обратиться ко мне с одной просьбой.

– Все, что я прошу, о Несравненное Могущество, это посмотреть на тебя, и выразить свою признательность, и вернуть тебе дудочку, что принадлежит тебе по праву.

И она подошла к нему и передала ему дудочку, которую тот взял, и прикосновение его руки обжигало холодным пламенем даже через перчатку, и ее бедные искореженные пальцы снова запели от боли, и каждый шрам на обезображенном лице заныл, а шрамы, что торговец оставил на ее грудях и между бедер, занялись огнем. И тут же она услышала, как колокол в Зохаде пробил час рассвета. О, что за опаляющую радость и ярость она почувствовала! И она громко рассмеялась, стоя в огне боли.

Азрарн все это время следил за небом, опасаясь скорого рассвета, но через черное стекло потолка не просачивался свет – и выглядело оно как само ночное небо. Тем не менее, услышав колокол, он сказал Зорайас:

– Я заинтригован твоей вежливостью, Железная Госпожа, но я думаю, что скоро взойдет солнце, а свет его есть мерзость предо мною. Поэтому я должен тебя покинуть.

– Разве? – сказала она, отходя туда, где висел бархатный шнур, и берясь за него. – О Азрарн, – промурлыкала она с улыбкой, – мой отец Зорашад был глуп и поставил себя выше тебя, и ты его сокрушил. Я его дочь, и тогда я потеряла все, что полагалось мне от рождения, и много более. Благодаря моей сноровке в магии я немало вернула, но единственную вещь – не смогла, и ее я потребую у тебя.

– Говори же, – сказал Азрарн, и теперь он выказывал нетерпение.

– Я хотела бы увидеть, – сказала Зорайас, – как один из Владык Тьмы встретит лицом к лицу славу земного солнца.

Возможно, она и ошиблась, насмехаясь в ожидании скорой победы, однако ей показалось, что прекрасные черты лица Азрарна побледнели.

– Разве я не сказал тебе, – ответил он, – что ненавижу солнце?

– Ненавидишь или страшишься, Великий Владыка? Я думаю, что ты ужасно боишься его лучей, которые, дотронувшись до тебя, превратят тебя сразу в прах, или в камень, или в другую безжизненную и некрасивую вещь.

И тогда на лице Азрарна промелькнуло столь злонамеренное выражение, что даже у Зорайас перехватило дыхание.

– Проклятая из проклятых женщин, неужели ты думаешь, что избежишь наказания за свою непочтительность! Бойся ночи, глупая дочь глупца!

И, развернувшись, он пошел к закрытым дверям.

– Подожди! – крикнула Зорайас и тихонько дернула за шнур справа.

И тут же в крыше из искусно сработанного стекла разверзлась щель, и через нее одинокий золотой луч ударил, подобно стреле, в золотой пол. Азрарн застыл, глядя на него, и его плащ забился по своей воле за плечами, подобно испуганной птице.

– Я узнала, – тихо сказала Зорайас, – что для демона, даже Князя Демонов, свет солнца – смерть. Я узнала также, что, хотя он может передвигаться со скоростью молнии, чтобы вернуться в свои владения, лучи солнца будут пронзать его, а также то, что, если даже он уйдет вниз, чтобы провалиться в свою страну под землей, золото он не любит, и оно замедлит его путь. Так, захоти он разверзнуть землю в этом павильоне, он принужден будет действовать медленно из-за золотых кирпичей в полу, в то время как я могу открыть эту крышу настежь, всего лишь снова дернув за шнур, и тогда свет солнца прольется на него, как дождь.

Никто не знает, что Азрарн сказал или сделал. Возможно, это было настолько страшно, что, даже будучи записанными, слова прожгли бы бумагу, а глаза тех, кто их читал, ослепли бы. Без сомнения, он угрожал Зорайас всеми видами ужасов, и, без сомнения, Зорайас заверила его, что, даже если он ее убьет, она откроет стекло последним усилием.

В конце концов Азрарн застыл в неподвижности и встал в самой темной половине павильона. А солнечная стрела пронзила пол прямо перед ним. Он был полностью в ее руках, в руках смертной женщины; эта мысль отчасти завораживала его, а не только приводила в ярость. Он видел здесь также возможный путь к спасению. Кроме того, она еще не открыла стекло потолка и наслаждалась моментом, гордясь победой, – а ведь гордыня смертных зачастую их и губит.

А потом Азрарн сказал ей самым мягким и обволакивающим голосом:

– Ты сказала мне, дочь Зорашада, что ты вернула себе многое из того, чего лишила тебя смерть отца, однако одну вещь не смогла. Так что же, храбрая и умная дева, твое могущество не вернуло тебе?

Но Зорайас не ответила, лишь поигрывала бархатным шнуром. Азрарн возрадовался про себя. Он прекрасно знал, что этот голос, льстящий и восхваляющий ее, – это самый замечательный звук из тех, что ей приходилось слышать, и что, несмотря на всю свою жажду мести, она пока не могла заставить себя заглушить его.

– Прекрасно известно, – так он продолжил мурлыкать спустя мгновение, – что демоны любят заключать сделки. Если ты решишь оставить свою хитроумную крышу закрытой и разрешишь мне вернуться в мое царство, я могу предложить тебе несказанную силу, достойную твоей великолепной природы.

Зорайас улыбнулась – а вот железный рот нет.

– Мои армии, о Князь, вошли в легенду, и их избегают на всей земле. Я уже правлю семнадцатью царствами. В следующем году я могу править вдвое большим числом стран, стоит мне захотеть. Что же до моих других способностей, то ты сейчас как раз видишь их воочию, не правда ли?

– Воистину так, мудрая дева. Я вижу, что ошибся. Мне не стоит также предлагать тебе богатства рудников, – медленно говорил Азрарн, – рубины, и алмазы, и изумруды из сердцевины земли.

– У меня достаточно драгоценностей, – сказала Зорайас. – Но на мне, как ты видишь, нет ни одной. Но если бы я захотела, у меня столько рабов, что я бы за год смогла втрое увеличить число драгоценных камней в моей сокровищнице. Посмотри вверх, на дорогие бриллианты, что ты принял за звезды, о Князь.

– Воистину так, о несравненная дева. В конечном счете у меня не вышло заключить с тобой сделку. У тебя есть все, чего жаждут смертные, – сила, магия, богатство. Хотя почему ты не носишь драгоценности, удивляет меня, и также удивляет твое обыкновение носить маску и перчатки. – И тут Азрарн увидел, как напряглась Зорайас в своем кресле и как сжались ее пальцы на шнуре.

– Одна просьба, – сказал Азрарн. – По крайней мере, о прекрасная и благородная госпожа, дай мне посмотреть на лицо той, что меня победила. Подобная красота должна затмить самое солнце, которым ты мне угрожаешь, – прямо как затмевает его блеск твоих прекрасных глаз.

Зорайас вскрикнула; то был крик боли и гнева. Азрарну того и нужно было: он протянул руку, и железная маска треснула посередине и развалилась на части. Зорайас задрожала и прикрыла свободной рукой обезображенное лицо.

Азрарн расхохотался. Даже в такой опасный миг разум Князя строил хитроумные планы. Более он не чувствовал никакой враждебности в отношении бедного опасного создания на троне. Ему нравились ее ученость, ее коварство, ее смелость; он также видел в воинственной женщине такой силы возможность устроить в мире очередную замечательную свару.

– О лучшая из женщин, – проговорил Азрарн своим самым музыкальным и подкупающим голосом, – я вижу, что в конечном счете могу заключить с тобой сделку. Открой сейчас крышу – и я, возможно, погибну, и ты будешь отмщена и проживешь тогда остаток жизни впустую, навеки замурованная под своей маской. Люди склонятся перед тобой и будут сражаться в твоих армиях и рассказывать, как ты умалила Азрарна, одного из Владык Тьмы, и во все эти дни ни мужчина, ни женщина не задрожит от желания поцеловать твои губы, пропеть тебе песню любви. Ты останешься холодна как лед, пока могила не проглотит тебя и черви не запируют с удовольствием там, где ты не знала удовольствия.

Когда он проговорил это, Зорайас снова задрожала – однако же ее рука на бархатном шнуре не разжалась.

– Но есть и другой путь, – мягко сказал Азрарн, подходя ближе. – Никакая магия мира не сможет совладать с твоим безобразием, но я, и я один, имею власть сделать тебя прекрасной. Даже более прекрасной, чем ты мечтала, более прекрасной, чем любая другая женщина на земле, в прошлом или в будущем. Я могу сделать тебя такой красивой, что, кто ни посмотрит на тебя, будет тосковать по тебе; мужчины будут счастливо умирать за один час на ложе рядом с тобой. Тебе более не понадобятся армии или рабы, ибо города распахнут ворота, чтобы поклониться лицу, которые ты сейчас не решаешься открыть. Цари и князья сами отправятся в рудник, дабы положить к твоим ногам сокровища за одно прикосновение твоих губ.

Зорайас смотрела на демона много минут, а потом прошептала:

– Если ты можешь сделать это, я тебя отпущу.

Тогда Азрарн обошел комнату, избегая стрелы солнца, и взял изувеченные ладони Зорайас, и перчатки разорвались, и раскаленная игла пронзила ее плоть и самое ее тело, а когда она посмотрела вниз, то увидела, что ее руки стали прямыми и свободными от боли, и были они белыми и гладкими, как слоновая кость, а пальцы грациозными, как голубки, а груди ее были подобны цветам. Затем он возложил ладони на ее лицо. Огонь, что исходил из них, исторг из нее крик, а кожа ее словно задрожала от землетрясения. Затем пламя угасло, и она увидела, что демон стоит и улыбается ей так, как не улыбался ранее, – улыбкой, в которой чувствовалась невероятная и непонятная нежность. Она положила ладони на щеки и почувствовала, что что-то изменилось.

– Иди и найди зеркало, – сказал Азрарн.

И она повиновалась ему, и, что Князь Демонов пообещал, он сделал, и сделка была заключена.

За павильоном в садах был маленький пруд, и, подойдя туда, раздвинув камыши белыми руками, Зорайас посмотрела на свое лицо – как некогда перед этим в лесу. Увидела же она красоту, что превосходила роскошество леопарда, ранящую сердце более, чем расцвет весны, подобную луне, солнцу, красоту, которую только демон мог изобрести, красоту, перед которой склонится мир. И она поднялась, отбрасывая свои железные одеяния, завернутая лишь в это чудо, и пошла обратно в павильон и закрыла дверь дневному свету.

Пол разверзся, и Азрарн встал над проходом в Подземье, что безопасно раскрылся перед ним, но даже он, даже он задержался на мгновение, чтобы посмотреть на нее в последний раз.

И Зорайас посмотрела на него, и преклонила перед ним колени и сказала:

– А теперь убей меня, мой повелитель, и я умру, поклоняясь тебе, и за порогом смерти я скажу им, если они слушают в туманах, что обернули мир, что ты воистину Царь царей, мой возлюбленный и мой господин, чье проклятие для меня звучит слаще, чем песнь соловья.

И тогда Азрарн поднял ее и приложил свои губы к ее, ибо то, что он сотворил, соблазнило его.

– Ты видела себя, дочь красоты. Неужели ты думаешь, что я уничтожу то, что сам сделал столь прекрасным?

И так плоть Зорайас, которая знала до того лишь боль старых ран, плеть, насилие и прикосновение железа, познала само очарование, и объятия Азрарна на себе и в себе, и печать ночи на ее утре.