Жил некогда царь на востоке, в городе Зохаде, и звали его Зорашадом. Нравилось ему обучать войска, и был у него к этому талант. Воистину казалось, что он растит войска подобно тому, как поле растит траву. И сильной была эта трава из бронзы и железа, и наводили эти стебли ужас, когда солнце сияло на их доспехах и на осадных машинах и озаряло тучи пыли, что поднимались перед ними и позади них. И наводили они ужас, когда слышался звон металла, и топот ног, и шум колес, и рев бычьих рогов и труб. Храбрейшие из царей и князей и их самые стойкие военачальники чувствовали, как исчезают их решимость и боевая ярость и сменяются смятением. И конечно, Зорашад не проиграл ни единого сражения, и иногда ему не было необходимости вступать в него. Великие правители вставали перед ним на колени и сдавались, не обменявшись ни одним ударом. Не только войска, но и сам он, казалось, несет с собой великий дух повелителя – настолько он был непроницаемо жесток. Тех, кто преклонял колени, он щадил и принимал как вассалов, а тех, кто сопротивлялся, беспощадно карал, а затем предавал мечу целые семейства, сжигал царские дворцы, стирал с лица земли города и разорял земли. В ярости своей он был подобен дракону, неразумно разрушающему все существующее. Страстью его было тщеславие, а еще говорили, что он маг.

Такой слух ходил из-за таинственного амулета. Никто не знал, как амулет попал к Зорашаду; кто-то говорил, что он нашел его в пустыне в разрушенном зале под упавшей колонной, кто-то – что он хитростью выманил его у духа, другие – что однажды ночью много лет тому назад он наткнулся на пустынной дороге на мертвое животное, существо, подобного которому никто на земле не видел, и, направляемый то ли инстинктом, то ли пророчеством, он вскрыл желчный пузырь чудовища и нашел там амулет в виде голубого камня, гладкого и твердого, как яшма. Каково бы ни было его происхождение, царь стал носить амулет на шее, и кто бы решился опровергнуть его полезность? Зорашад стал повелителем семнадцати стран, империи, что простиралась в одну и в другую сторону, туда и сюда, достигая со всех концов своих синих просторов вод. Говорили, что даже лев покорно уступает ему дорогу.

Зорашад старел, а тщеславие его росло, и, возможно, под тяжестью его он немного сошел с ума. Он потребовал с вассалов огромный налог и построил себе храм: все его подданные обязаны были прийти туда и поклониться ему, как богу.

Золотые статуи Зорашада воздвигли в Зохаде и в каждом из покоренных городов, а перед ними на снежно-белом мраморе золотом были выбиты надписи. Вот что там было сказано: «Узрите же с ужасом Зорашада, Величайшего из Великих, Повелителя Людей и Брата Богов, равного которому не найти под небом».

Люди удивлялись этому и дрожали, ожидая, что в любой момент боги могут покарать города чумой или же молнией из-за подобного святотатства. Но боги в те времена рассматривали деяния людей подобно тому, как люди всегда смотрели на шалости малых детей. Так что мало опасностей грозило сверху, из величаво спокойной страны Надземья, что, без сомнения, пребывала в чудном безразличии. Однако опасность существовала – впрочем, пребывала она в другом облике.

По прихоти Зорашада, когда он сидел и пировал со своими ближними, принесли и поставили напротив его стола высокое кресло, вырезанное из кости. Таковое он назвал Креслом Неуверенности. Любой мог сесть в него – богач, принц или нищий, свободный или раб, даже убийца и вор мог сесть за царский стол, испробовать яств с золотых блюд и отведать лучших вин из хрустальных чаш, – и никто не мог противостоять этому и навести справедливость. Но в конце пира Зорашад требовал от них исполнить любое свое желание, злое или доброе в зависимости от настроения; ибо сие напоминало, сказал Зорашад, неуверенность, что боги вселяют в человека в течение жизни: ибо человек не знает, что уготовила ему судьба – удовольствие или же боль, унижение, или победу, или смерть. Некоторые их тех, что садились в костяное кресло, могли почитать себя удачливыми: царь-бог одаривал их драгоценными металлами или камнями, что те уносили с собой. И они уходили, благословляя его, довольные тем, что испытали свою удачу. Некоторых Зорашад приказывал зашить в шкуру дикого осла, после чего их гоняли кнутом по улице под рев несчастных. Других он приговаривал к плахе и топору. Не важны были положение гостя или его заслуги. Иногда высокорожденные или добродетельные умирали ужасной смертью, а убийца убегал, хохоча, с шапкой, полной изумрудов. Садящийся в кресло садился за игру, и большинство игроков были людьми отчаявшимися, что считали всякий исход лучше, чем жизнь, которую они были принуждены вести в нынешних своих обстоятельствах. Однако иногда приходил мудрец, думая, что сможет перехитрить царя и так прославиться в этих землях. От многих из них остались лишь головы, насаженные на пики на воротах. Обычно же, как можно предположить, костяное кресло пребывало пустым.

Однажды вечером, сразу после заката, незнакомец вошел в город Зохад – высокий мужчина в черном плаще. Тихо, подобно тени, прошел он по улицам, но, когда подошел к дверям дворца, где стояли со скрещенными копьями стражи, царские собаки завыли в псарнях, кони затопали и заржали в конюшнях и соколы вскрикнули на шестках. Стражи, встревоженные, спешно принялись оглядываться, но, когда они снова посмотрели на улицу, незнакомец исчез.

Он уже стоял в великолепном пиршественном зале Зорашада. Яркий свет двух тысяч свечей играл на его плаще – и все же не мог проникнуть под него. Он прошел вперед, и музыкантши затихли, глядя, как он идет, и даже прекрасные птицы в золотых клетках перестали петь – они спрятали головы под крылья, словно почувствовав приближение зимы. Незнакомец остановился перед столом царя Зорашада.

– Я прошу о благом позволении, о царь, – сказал он, – сесть в Кресло Неуверенности.

Зорашад рассмеялся. Он предвкушал неожиданное развлечение.

– Добро пожаловать – садись, – сказал он.

И приказал принести тазы с розовой водой для омовения рук гостя и поднести ему лучшее жаркое и овощи, а также налить в его чашу вина, подобные рубину и топазу.

Тогда незнакомец откинул капюшон плаща, что скрывал его лицо. Не было человека, что увидел бы его и не поразился столь необычайной красоте. Волосы его были иссиня-черными, словно ночь, а глаза – подобны двум черным солнцам. Он улыбнулся, однако было в его улыбке нечто неприятное. Он легко погладил голову любимого пса царя, и тот ушел, поджав хвост, и лег в углу.

– О царь, – произнес он голосом, подобным темной музыке, – я слышал, люди рисковали жизнью, чтобы отведать яств за твоим столом. Выходит, ты смеешься надо мной?

Зорашад покраснел от гнева, но тут раздались крики его подданных, и он посмотрел на блюдо, которое слуги поставили перед незнакомцем. Там, где должны были лежать жаркое и нежные побеги, свернулась кольцами склизкая зеленая змея.

Зорашад закричал. Раб схватил блюдо и выбросил его содержимое в жаровню – ибо он страшился своего царя больше, чем яда змеи. Принесли новое блюдо, и слуги вновь наполнили его ароматной снедью. Но как только незнакомец взялся за нож, над столом проплыло что-то вроде дыма, и перед ним оказалось блюдо, полное злобно шевелящихся скорпионов.

– О царь, – мягко и с упреком проговорил незнакомец, – истинно так, что только отчаявшиеся люди садятся в твое костяное кресло, зная, что смерть может ждать их в обмен на яства, но похож ли я на настолько голодного человека, что может снизойти до этой жалящей гадости?

– Колдовство проникло в мой дворец! – рявкнул Зорашад, и все придворные побледнели – но только не незнакомец.

Приносили блюдо за блюдом, но ни одного он не отведал – и ни один человек не смог бы его за это упрекнуть. Какие только ужасы не оказывались на блюдах, и даже сласти обратились в камушки и ос. Что же до вина, то чаша с желтым, наклоненная, истекала вонючей мочой, а с красным – совершенно точно кровью.

– О царь, – сказал незнакомец с печалью в голосе, – я думал, в твоем обычае отмеривать всем равною мерой, но вижу, что ты, похоже, убиваешь своих гостей за столом.

Царь вскочил.

– Ты сам испортил пищу! Ты колдун!

– А ты, господин, – бог. Или так мне сказали. Разве может бог не найти защиты против дурацких фокусов бедного странника?

Гнев охватил Зорашада, и тот взревел:

– Стража! Схватить этого человека и убить его!

Но прежде чем закованные в доспехи воины смогли сделать шаг вперед или положить руку в бронзовой перчатке на меч, незнакомец тихо-тихо сказал:

– Не двигаться!

И ни женщина, ни мужчина не смогли сдвинуться с места, и все они застыли, словно бы обратившись в камень.

Глубокая тишина опустилась тогда на зал, как будто гигантская птица сложила крылья.

Незнакомец встал и, подойдя к царю, который сидел, сжавшись, но в то же время недвижно на своем троне, низко поклонился и произнес ласковым голосом слова на надписи:

«Узрите же с ужасом Зорашада, Величайшего из Великих, Повелителя Людей и Брата Богов, равного которому не найти под небом».

Лишь глаза на лице окаменевшего царя могли двигаться. Во всем зале только глаза и шевелились, следя, поблескивая, подобно испуганным драгоценным рыбкам, за жутким незнакомцем. Тот же с улыбкой обошел вокруг стола.

– Я жду, о великий царь, – сказал он, – что на меня обрушится секира твоей мести. Прошу, поднимись и накажи меня великим наказанием. Неужели я настолько не ровня тебе, что ты не соизволишь унизить меня еще больше? Должен ли я вкусить еще и стыда за твою жалость? Говори.

Тут Зорашад обнаружил, что действительно может говорить. Он прошептал:

– Я вижу, что плохо обошелся с тобой, о могущественнейший. Отпусти меня – и я поклонюсь тебе, построю храм до самого неба – и стану возжигать перед тобой тонну ладана каждое утро и каждый вечер и приносить жертвы во имя твое.

– Мое имя – Азрарн, Князь Демонов, – сказал незнакомец, и с этими словами две тысячи свечей задрожали огоньками и погасли. – Мне не поклоняются – меня страшатся люди, которые не боги. Под небесами, на земле или под ней мне, и только мне, нет подобного.

Зорашад заскулил, как пес. В тусклом свете жаровен – только они по-прежнему освещали зал – он увидел, как рука Князя протянулась к нему и сорвала с груди амулет.

– Вот твоя сила, – сказал Азрарн, держа его на ладони. – Это, и ничего более. Вот из-за чего тебя боятся люди, вот из-за чего ты возлюбил себя.

И тогда он плюнул на камень и уронил его на стол.

И тут же серебряное танцующее пламя появилось там, где он плюнул. Пламя охватило амулет, он вспыхнул и, казалось, раскалился добела – а потом развалился на куски.

В пиршественном зале поднялась суматоха. Люди, освобожденные от заклятия неподвижности, вскакивали на ноги и сталкивались друг с другом. Только царь лежал на своем троне, подобный старику, охваченному лихорадкой.

А незнакомец, конечно, уже исчез.

Той ночью случилось много чудес. Во дворцах шестнадцати царей случилось шестнадцать знамений. Многие проснулись ото сна в испуге и закричали, требуя, чтобы жрецы истолковали им сон. Десять рассказали об огромной птице, которая, влетев к ним в покои, проговорила им что-то подобным музыке голосом. В пяти царствах змея поднялась из горящего очага, подобная рдеющим угольям, и возгласила послание. А на севере молодой и очень красивый царь, ходивший по саду под луной без сна, встретил человека в черном плаще, что держался по-княжески и говорил с ним подобно другу или брату и обнял его на прощание, и прикосновение его было страшным и незабываемым, как огонь. Но общим всех этих знамений в ночь шестнадцати царей было вот что: колдовской амулет тирана Зорашада уничтожен, и власти его пришел конец.

Подданным деспота приходилось несладко. Их изнуряли тяжкими поборами; а гордость их была ущемлена и ныла подобно старой ране. Они собрались вместе и вскоре дали Зорашаду великую битву на восточных границах. Зорашад уже не был богом. Его рука дрожала, а лицо побелело как бумага. Его закованная в бронзовые доспехи армия отступила, и его сразили на поле боя. Но его жестокость не позабыли. Подобно стервятникам, шестнадцать царей набросились на Зохад и стерли его с лица земли. Дворец сгорел, сокровищницы разграбили, а Кресло Неуверенности разбили на куски. Домашних Зорашада они перебили – как он перебил перед этим множество семей. Семь сыновей и двенадцать дочерей и все жены Зорашада погибли той ночью, они убили даже их псов и коней, даже птиц, что вили гнезда на деревьях, ибо таковы были их ненависть и страх. А затем они радовались тому, что никто из тех, что принадлежал царю-богу Зохада, не остался в живых. Однако одно живое существо все-таки избежало смерти.

Дитя родилось той ночью – тринадцатая дочь Зорашада. Мать ее солдаты нашли и убили, однако старуха-нянька схватила ребенка и убежала с ним. Она бежала по великой дороге, что вела прочь из Зохада, между статуй Зорашада-бога. Она бежала и проклинала его. Ближе к рассвету ее старое сердце разорвалось в груди, и она упала мертвой. Дитя выпало у нее из рук и ударилось о камни, которыми была вымощена дорога. Обе руки его сломались, а нежное личико, едва оформившееся, изуродовал острый камень и кусты, через которые оно прокатилось. Случайно уцелели лишь оба глаза ребенка. Дитя издало тоненький слабый крик боли, который услышал лишь ветер – ветер и шакалы, что уже крались к дымящимся развалинам города.