Много месяцев Казир бродил по лику земли – Казир – слепой поэт, Казир – певец с золотым голосом. Заклятие лежало на нем – но не заклятие жадности, а заклятие сострадания и любви. Но кто мог сказать ему то, что он должен был узнать? Имя Азрарна только шептали друг другу в темноте, к тому же у него было столько имен: Владыка Тьмы, Хозяин Ночи, Навлекающий Боль, Орлинокрылый, Прекрасный, Невообразимый… Вход в его царство располагался в жерле вулкана в центре земли, но кто мог найти это место, на какую карту оно было нанесено? И кто бы осмелился туда пойти, осмелился отвести слепца к месту, где каменные воронки дышали пламенем, а небо сплошь заволакивал алый дым?

Казир не отчаивался, хотя тяжело было ему на сердце. Он зарабатывал на хлеб песнями, и иногда его песни излечивали больных или безумных, ибо такова была их магия. И хотя он был слеп, почти каждый дом мог предоставить ему крышу над головой, и хотя он был слеп, почти каждая женщина, что его видела, с удовольствием провела бы свою жизнь рядом с ним. Но Казир проходил мимо, как проходят времена года, и лишь искал дорогу к Феразин.

Он носил ожерелье под рубашкой, ибо понимал, что оно может принести зло людям, но когда оставался один, то клал руку за пазуху и трогал семь драгоценных камней, и тогда в разум к нему прокрадывалась Феразин. Он не видел ее даже внутренним зрением, ибо его ослепили слишком маленьким и он не помнил ни образы, ни цвета, ни зрительные формы. Но он узнавал ее, как другие узнают розу, вдыхая ее аромат в темнеющем саду, или находят фонтан, чувствуя его прохладу на ладонях.

Однажды вечером высоко на открытом плоскогорье он подошел к каменному дому. Там жила старуха, которая некогда занималась колдовством, и, хотя она в конце концов мудро поступила, отложив прочь свои книги, запах заклинаний все еще висел над тем местом.

Казир постучался. Старуха вышла на порог. У нее осталось одно волшебное кольцо с камнем: когда злой человек подходил к ней, кольцо загоралось, но, когда подходил добрый человек, камень становился зеленым. Сейчас он сиял подобно изумруду, и старая женщина разрешила пришельцу войти. Она увидела, что тот красив и слеп, а она была хитра и умна – годы занятий колдовством не прошли зря. Она поставила перед гостем пищу и сказала:

– Ты – Казир, безумец, что ищет путь в Подземье. Я слышала, что ты убил ужасную змею в пустынной долине и вышел оттуда с легендарным сокровищем.

– О мудрейшая, – сказал Казир, – змея умерла от старости и печали. Сокровище омыто кровью людей и ничего не стоит. Я ушел из долины лишь с болью в сердце из-за другой – девы, что плачет в Подземье, тоскуя по свету и любви.

– Красавица-девушка, – сказала колдунья. – Де-вушка, сотворенная из цветка. Возможно, я знаю, как ее найти. Достаточно ли ты смел, чтобы ступить на этот путь, слепой Казир? Достаточно ли ты смел, чтобы, не видя, искать ее вдоль самых границ со смертью?

– Только скажи мне где, – ответил Казир, – я пойду туда. Я не успокоюсь, пока не успокоится она – та красавица под землей.

– Моя цена – семь песен, – сказала колдунья. – Песня за каждую из слез Феразин.

– Я с удовольствием заплачу тебе, – ответил Казир.

Так Казир пел, а колдунья слушала. Его музыка утолила боль в ее закаменевших суставах, развязала узлы на руках, немного ее юности вернулось к ней, подобно птице, что влетает в окно. Когда песни были спеты, она сказала:

– В Подземье, на границе царства Азрарна, течет река с водами тяжелыми, как железо, и цвета железа, и на ее берегах растет белый лен. Эта река – Река Сна, и на ее берегах плутают души дремлющих людей. Там князья демонов охотятся на эти души с собаками. Если ты осмелишься, то я могу сварить тебе зелье, которое споро смоет тебя в яму сна и вынесет на эти берега. Это место полно ловушек, но, если ты избежишь его опасностей и бегущих собак важдру и пересечешь равнины, ты достигнешь Города демонов и предстанешь, если захочешь, перед Азрарном. Тогда попроси у него девушку, созданную из цветка. Если Азрарн снизойдет к твоей просьбе – а он может, ибо кто знает, в каком настроении он будет пребывать в тот день, – он сам домчит тебя и ее обратно в мир людей. Но если в тот час он будет безжалостен и жесток – что ж, тогда тебе конец, и только боги знают, какой пытке и какой боли он тебя подвергнет.

Казир лишь взял в ладонь руку колдуньи и, крепко удерживая ее, сказал:

– Дитя может бояться рождения на свет и родов матери, однако никто из них не может избрать иную судьбу, кроме предназначенной временем. Так и у меня нет выбора. Таков мой единственный путь. Поэтому вари свое зелье, милая колдунья, и отправь меня сегодня вечером по избранной дороге.

Казир прошел через дом сна, как все его проходят – нечувствительно, – и проснулся на берегах великой реки.

Иногда во сне слепцы могут видеть, если они успели многое повидать в жизни, прежде чем наступила слепота, и – кто бы сомневался! – все души способны видеть после того, как освобождаются от тела. Но тело Казира все еще жило, и он видел мало перед тем, как у него отняли зрение. Поэтому его душа, пробудившись на этом холодном невзрачном берегу, была так же слепа, как и его земной облик. На самом деле душа Казира в точности походила на Казира во плоти – у нее были светлые глаза, даже его одежда, а в руке она сжимала призрак своего посоха слепца.

Так он стоял на берегах Реки Сна, где растет белый лен, и вдыхал ледяной запах ее и слышал железный перезвон ее вод, а перед ним простирались черные земли с деревьями из слоновой кости и золоченой проволоки, которых он не видел.

Тогда Казир опустился на колени и положил ладонь на камушек, что лежал на берегу.

– В какой стороне находится Город демонов? – спросил Казир.

И почувствовав, как камушек чуть нагрелся с одной стороны, он поднялся в пошел в ту сторону, уходя от реки и нащупывая путь своим посохом.

Долго он шел, и время от времени он вытягивал руку и нащупывал металлическую кору дерева и так узнавал, куда свернуть и далеко ли до Города. Кругом стояла тишина, лишь свистел ветер Подземья. Но вдруг он почувствовал чье-то присутствие, вьющееся вокруг, как дым, и чей-то голос пробормотал:

– Смертный, ты далеко зашел в своем сне. Я Забвение, раб сна. Ты меня ищешь? Так позволь же мне обвить тебя своими руками и испить из чаши твоего разума все воспоминания! Когда ты проснешься, люди спросят твое имя и ты не сможешь ответить. Подумай, какой душевный мир я тебе предлагаю: никакие прошлые преступления или стыд не бросят тень на твой разум, который станет свободным, как земной воздух, и ты отбросишь свою прошлую жизнь, как истрепавшуюся одежду.

Но в прошлом у Казира не было ни преступлений, ни постыдных поступков, и нечего ему было забывать.

– Нет, не тебя я ищу, – ответил Казир. – Я ищу Азрарна, Князя.

– Тогда иди, – сказало сотканное из дымки существо. – Если ты должен быть его, ты не должен быть моим.

Так Казир пошел дальше, но потом он почувствовал еще одно присутствие – приятное и более убедительное в речах, чем первое.

– Смертный, ты зашел в своем сне так далеко, что дальше не бывает. Я – Фантазия, дитя сна. Ты меня ищешь? Позволь моим волосам обвиться вокруг тебя и наполнить чашу твоего разума танцами и дворцами, и ты будешь умолять меня не давать тебе проснуться, чтобы вечно ходить в моих разноцветных залах. Подумай, какое наслаждение я тебе предлагаю – второй мир, что прекраснее, чем первый.

Но Казир разбирался в фантазии, ибо плел свои песни из ее вещества.

– Нет, не тебя я ищу, – ответил он. – Хотя я хорошо тебя знаю. Я ищу Азрарна, Князя.

– Иди же тогда, – сказал сладкий голос. – Если ты должен быть его, то уже принадлежишь мне.

После этого Казир вышел на дорогу. Выложена она была мрамором, а по сторонам высились столбы, и, дотронувшись до камня, он понял, что дорога ведет к воротам Друхим Ванашта, Города демонов.

Но недолго он прошел по мраморной дороге, как услышал за спиной звук настолько ужасный, настолько страшный, настолько походящий на вой волков, только страшнее, гораздо страшнее, – что понял: псы важдру напали на его след.

Вместо того чтобы убежать или искать укрытия, Казир остановился и развернулся. Он услышал, как рычание и лай приближаются, а также услышал топот копыт демонских коней, звон колокольчиков на их сбруе, перекликающиеся голоса важдру. Тогда Казир запел, и голос его легко воспарил над общим шумом. И душа Казира пела со всей красотой его смертного голоса – а может, еще красивее. Он пел, но о чем – никто более не знает. Но что бы это ни было, собаки остановились и легли на дорогу, кони опустили головы, и даже князья сидели и слушали, и их бледные красивые лица опустились на унизанные перстнями руки.

Когда песня отзвучала, воцарилась тишина, и в ней зазвучал другой голос – столь же прекрасный, как и голос Казира, но подобный снегу, что падает на огонь песни поэта, и не золотого цвета, а черного как ночь.

– Сновидец, – произнес голос, – ты сбился с пути.

Заслышав этот голос, Казир поднял слепой взгляд, и его незрячие глаза остановились на существе, что заговорило, – он ничего не увидел, но проявил так вежливость.

– Нет, – ответил Казир, – ибо я пришел, надеясь встретить тебя, повелитель Азрарн, Князь Демонов.

– Ты что же, слеп? – спросил Азрарн. – Слепая душа, ты повел себя безрассудно, зайдя сюда, – тут людей с двумя зрячими глазами бросает в дрожь от страха. Чего тебе может быть надобно от меня?

– Я хочу отдать, Повелитель Ночи, кое-что, что сделали твои подданные, – сказал Казир.

И вытащил серебряное ожерелье Вайи, что пронес с собой в Подземье: ведь оно было сделано из теней в стране тени и могло вернуться через Реку Сна, а смертные вещи – плоть или металл – не могли. Казир протянул ожерелье, а затем уронил его на дорогу перед важдру.

– О Князь, – сказал Казир, – забери обратно это, эту твою игрушку, ибо она выпила столько человеческой крови, что даже ты можешь быть доволен.

– Будь осторожен, – сказал Азрарн, и голос его был мягок, как бархат, как кошачья лапка с когтями на изготовку, – будь осторожен, певец песен, с тем, что говоришь мне.

– Могучий Князь, – сказал Казир, – если бы ты хотел, ты мог бы прочесть меня, как книгу. Зная, что не могу утаить от тебя мысли, я буду откровенен. Добродетели демонов не такие, как человеческие. Я лишь говорю правду: из-за ожерелья в мире произошло много бедствий и убийств, как ты того и желал. Поэтому – радуйся, безграничный князь, хотя я, смертный, должен погрузиться в печаль.

Услышав это, Азрарн улыбнулся, и хотя Казир не увидел этого, он это почувствовал.

– Ты храбр, слепая душа, и действительно говоришь правду. Осмелишься ли ты войти в мой город стройных башен и спеть там передо мной?

– Я с радостью спою перед тобой. Но я попрошу плату за песню, – сказал Казир.

Азрарн рассмеялся. Слышала ли когда-нибудь спящая душа подобный смех?

– Храбрый слепой герой, – сказал Князь. – Твоя плата может оказаться слишком высокой. Назови ее, и я посмотрю, что можно сделать.

– Женщина плачет в твоем городе. Ее слезы и есть это кровавое ожерелье. Она – цветок и жаждет солнца. Моя плата – это ее свобода невозбранно бродить по людским землям.

Азрарн не отвечал долго. Только звенела сбруя демонских коней. Слепой поэт стоял неподвижно, опершись на посох.

– Я заключу сделку с тобой, – вдруг выговорил Азрарн. – Пройди в мои палаты – я задам тебе вопрос, и ты споешь мне в ответ песню, и, если песня будет правдивой, а ответ – правильным, ты получишь Феразин, а Феразин получит солнце. Но если ты не справишься, я прикую твою душу в чернейшей темнице Подземья и мои псы будут терзать тебя до тех пор, пока тело твое не обратится в прах на земле наверху, и даже дольше. Соглашайся на сделку или уходи. Я не стану тебя преследовать, ибо ты развлек меня.

– Для меня одного нет обратной дороги, Темный Властелин, – ответил Казир. – Отведи меня в свой город и задай свой вопрос, а я изо всех сил постараюсь спеть тебе ответ.

Так Казир вошел в Друхим Ванашта, куда смертные обычно не приходят.

Везде играла странная музыка и странные ароматы наполняли воздух. Важдру повели его, и вот он оказался в просторном зале Азрарна.

Азрарн был исключительно вежлив. Он приказал поставить перед гостем вкуснейшие блюда и таинственные вина и указал, что чаша его сделана из малахита и рубинов, а тарелка – из лучшего стекла, сколько свечей в серебряных канделябрах горело вокруг него, а также цвет каждой занавеси и сюжет каждой мозаики на полу. Он также говорил о величественных важдру, о поклоняющихся эшва, о красивых демонических мужчинах, как они прекрасны и утонченны; он описал принцесс и их служанок, красивые очертания их грудей, аромат их волос и рук.

И он повел Казира по дворцу и, выведя на высокое место, рассказал, что за башни сверкают на севере и на юге и что за парки раскатывают свои ковры на востоке и на западе. Он также сказал ему, что количество подданных в этом городе бесчисленно, как бесчисленно количество коней в конюшнях, и что власть его и волшебное могущество и знания простираются бесконечно. Все это заняло много времени, и, закончив, Азрарн мягко сказал:

– Все это у меня есть, душа поэта. И более того же я мог бы иметь, если бы захотел. А теперь я задам мой вопрос, а ты ответишь мне песней.

– Я готов, – сказал Казир и услышал, как между важдру и эшва пронесся ропот – они ждали.

– Как ты считаешь, – начал Азрарн, – есть ли что-нибудь, без чего я, окруженный всем этим, все же не могу обойтись?

Важдру зааплодировали, а эшва вздохнули. Они не знали ответа на вопрос Князя. Но Казир на мгновение опустил голову, а затем, подняв ее, запел Азрарну ответ, который тот потребовал.

Вот что он ответил: сколько у Азрарна ни было бы сверхъестественных богатств и пусть в вечности пребывало его царство под землею, еще одно нужно. Это – люди. «Мы – ваши игрушки, вы развлекаетесь нами, – сказал Казир. – Всегда возвращаетесь к нам – низвергнуть наши славные царства, темным смехом посмеяться, обманув нас. Без людей на земле время демонов и время Князя Демонов тянулось бы бесконечно и тяжко».

Заслышав это, важдру презрительно вскрикнули, хотя Азрарн молчал. Но песня Казира еще не была окончена.

Он спел демонам холодный сон.

Он спел, как чума пришла от пределов мира и уничтожила всех смертных. Ни мужчины не осталось, ни женщины, ни ребенка, ни младенца. Не скрипели старухи над зельями, принцы не скакали по земле, дабы совершить подвиг, армии не сражались, прекрасные девы не выглядывали из башен, новорожденные не плакали в колыбелях. Только ветер стонал над опустевшей землей, только травы волновались. Солнце поднималось и опускалось в пустоте. И он спел, как Князь Демонов пролетел в облике ночного орла над безмолвными городами и покинутыми землями. Ни в одном окне не горел свет, в море не видно было ни единого паруса. И Князь принялся высматривать людей. Однако не осталось ни одного благородного сердца, дабы совратить, ни одного жадного ювелира, чтобы над ним подшутить. На всей земле не осталось языка, дабы произнести с благоговением и страхом имя Азрарна.

Демоны замолкли. Последнее слово поэта проплыло между ними, и казалось, что они скованы льдом.

Казир стоял в зале перед Князем, спокойно пережидая это долгое молчание. Затем Азрарн произнес: «Я удовлетворен ответом». Ни больше ни меньше, и только поэт, с его тонким слухом, мог услышать, как изменился и похолодел голос Азрарна – словно бы в нем звучали боль или даже страх.

Но сделка есть сделка, и вскоре из дворца выбежала одна из эшва и нашла Феразин – та бродила по какому-то тенистому саду.

Она вошла к Азрарну покорно, печально, в своем темном покрывале, прячущем лицо.

Азрарн поманил ее и сказал:

– Смертный купил твою свободу могильно-холодной песней. Его душа должна отправиться обратно через Реку Сна, но некие ночные птицы отнесут тебя на земную почву, откуда ты родом.

Феразин подняла взгляд:

– И я буду видеть солнце? – спросила она.

– Пока оно тебе не надоест, – ответил Азрарн. – И он тоже, твой спаситель, ты увидишь – ибо ты будешь принадлежать ему.

И хотя говорил он тихо, Казир расслышал его и громко произнес:

– Нет, Князь и Повелитель. Она слишком долго была собственностью других. Я не требую ее. Я заключил сделку, лишь чтобы освободить ее.

– Но ты любишь ее, – сказал Азрарн. – Иначе бы ты сюда не пришел.

– С того мига, как я нашел слезы ее в серебряном ожерелье, я полюбил Феразин, – сказал Казир спокойно, – а сейчас, чувствуя рядом ее присутствие, я люблю ее еще больше. Но она ничего обо мне не знает.

Тем не менее Феразин повернулась посмотреть на него, ибо волосы его были цвета солнца. Она посмотрела на его лицо, его фигуру, волосы, глаза и, подойдя, поняла, что он слеп. Он рисковал душой и телом за нее и ничего не попросил взамен. Она влюбилась в него тут же; как бы она могла не влюбиться?

– Я с радостью пойду к тебе, – сказала она, – и буду любить тебя так долго, как ты этого захочешь.

Затем она подошла обратно к Азрарну и тихо проговорила:

– Ты вырастил меня из цветка, и я была бессмертна, пока жила в твоем темном царстве. Когда Казир состарится, как все люди, позволь мне состариться рядом с ним, ибо я не хочу быть не такой, как он, и, когда он умрет, как все люди, позволь мне умереть тоже, ибо я не хочу расставаться с ним.

– Когда ты покинешь мою страну и отправишься странствовать по земле, ты будешь жить по земным законам, – сказал Азрарн. – Ты состаришься и умрешь, и я желаю тебе радости во всем этом.

– А после смерти – буду ли я с Казиром? – спросила Феразин.

– Спроси богов, – ответил Азрарн. – Все существа на земле имеют душу, даже цветы, что там растут, но вы можете потерять друг друга в туманах на пороге смерти.

– Тогда позволь мне умереть в тот же миг, что и Казир, чтобы мы могли идти рука об руку.

Угли глаз Азрарна вдруг ярко почернели, но Феразин, вся во власти мечты, не заметила этого.

– Тогда пусть это будет моим даром тебе, – сказал Азрарн. – В мгновение, что ты узнаешь, что Казир мертв, ты умрешь тоже.

Феразин поблагодарила его. Зал наполнился хлопаньем крыльев. Одна звездная птица отнесла Феразин – через заколдованные врата, из жерла вулкана, к холмам и долинам мира, в то время как другая отнесла Казира обратно к Реке Сна, через которую он должен был вернуться, чтобы вселиться обратно в собственное тело.

Азрарн тем временем стоял на высокой башне, и ожерелье Вайи висело у него на пальцах. Князь Демонов посмотрел на север и на восток, на запад и на юг, перебирая в уме сокровища своего царства, но голос Казира снова послышался у него в ушах: он пел о запустении на земле и о том, как Князь Князей без человечества был бы лишь безымянным кротом под землею. И тогда Азрарн смял ожерелье в нечто оплавленное и бесформенное и бросил это на улицы Друхим Ванашта с проклятием.

Казир проснулся в доме колдуньи под утро.

– Ты спал много дней и много ночей, – сказала она, – хотя, без сомнения, тебе показалось, что ты пробыл в Подземье не более часа.

Все это время она оберегала его и сохраняла его спящее тело посредством своих чар. А сейчас, когда он поднялся и стряхнул с себя остатки столь долгого сна, женщина встала в открытых дверях и посмотрела наружу.

Вверх поплыло солнце, и небо зажглось, как лампа, и через плоскогорье тоненькая фигурка шла, а волосы ее цвета этого неба трепал ветер.

– Я вижу девушку с волосами цвета желтого ячменя, – сказала ведьма, – лицом цветка.

Казир тут же вышел из дома и встал перед ним, и Феразин подбежала к нему с распростертыми объятиями, и она смеялась от счастья.

В течение года Казир и Феразин были вместе, но об их днях нечего рассказать, ибо они были хороши и веселы и с ними ничего не происходило. Богатства они не нажили, это правда, и бродили вместе из страны в страну, как поэты всегда поступали, зарабатывая на хлеб – он песнями, а она танцами, ибо она обнаружила, что может танцевать, подобно цветку на поле под мягким летним ветром. Они не обзавелись дворцом из золота и хрусталя, но дом их был просторен, с голубой крышей, с полами из травы, расшитыми асфоделями, и огромными колоннами деревьев. Она рассказывала ему все, что видела, а он рассказывал ей историю вещей, что он угадывал прикосновением – к камню или обрушенной стене. Они жадно совокуплялись, как делают молодые, для которых любовь – это река, что еще не нанесена на карты. Они познали совершенное довольство.

И вот в конце года, в сумерках, они встретили на дороге мальчика.

Он был очень молод, этот мальчик, и красив, с большими темными пронзительными глазами. Он подошел медленно, неуверенно. И сказал:

– Возможно ли, что ты – Казир, слепой поэт, чей голос излечивает хвори?

– Я Казир, – ответил Казир. – Что же до прочего, то за молву я не в ответе.

Но мальчик опустился на колени на дороге и ухватился за подол платья Феразин.

– Госпожа, умоляю, помогите мне. Мой отец лежит больной в нашем доме и не дает никому приблизиться к себе – только Казира он зовет ночью и днем. Он говорит, что в детстве получил пророчество: он заболеет и умрет, если только слепой Казир не исцелит его песней. Поэтому – умолите поэта пойти к нему и спасти его.

Казир нахмурился. Слова мальчика растревожили его. Но ответил:

– Я пойду с тобой, если ты так хочешь.

Мальчик вскочил и побежал по дороге, указывая путь. Дорога шла мимо красивого дома с открытыми железными дверями. Во внешнем дворике плескался фонтан, а рядом с фонтаном сидел худой черный пес.

– А теперь, прошу, вы должны идти один, – сказал мальчик Казиру, – а госпожа должна подождать во дворе. Мой отец не пускает никого в дом, кроме меня, и даже я не могу зайти в комнату, в которой он лежит.

– Хорошо, – сказал Казир, хотя происходящее нравилось ему все меньше.

Феразин тем не менее спокойно села у фонтана и протянула руку, чтобы погладить черную собаку – но та была, по-видимому, робкой и тут же убежала в дом вслед за мальчиком.

Внутри дома ждало много ступенек, и они привели к двери.

– Отец! – позвал мальчик. – Я нашел Казира.

Когда никто не ответил, мальчик пробормотал:

– Он очень слаб. Зайдите и спойте ему, и сделайте его здоровым снова, и мы будем всегда благословлять вас.

И Казир вошел в комнату. Но не запел. Ему показалось, что комната пуста, он не чувствовал присутствия больного, что должен был лежать здесь, – и вдруг воздух наполнился странным темным ароматом. Он напомнил ему о других запахах, которые он чувствовал лишь раз в жизни – когда его душа шла чрез улицы Друхим Ванашта.

Казир тут же повернулся, чтобы выбежать из комнаты, но что-то бросилось ему под ноги – обликом оно напоминало собаку, но, дотронувшись до него, Казир тут же понял: демонская плоть. В следующий миг звенящее ничто ворвалось в разум Казира – темное, как тень, зелье наполнило его легкие. Напрасно пытался он вырваться, добраться до двери, закричать и предупредить Феразин. Ночные орлы обволокли его. Он упал наземь и лежал, словно мертвый.

Феразин встрепенулась. Она ничего не слышала, но ей вдруг стало страшно. И тогда из дома вышел мальчик, а за ним – пес.

– Феразин, – сказал мальчик, – Казир умер.

И черный пес гавкнул.

Она тут же узнала их: один из важдру в облике ребенка, а черная, как чернила, собака – о, она вгляделась в уголья глаз и поймала отблеск – Азрарн. И дом пошел волнами вокруг нее, словно дым. Теперь все ушло – дом, двор, фонтан и две фигуры рядом с фонтаном. Она стояла на склоне холма рядом с ручейком, холодным под звездами, и перед ней лежал Казир.

Она подбежала к нему. Не остановилась, не задумалась. Она взяла его ледяные руки в свои, провела пальцами по закрытым векам. Не слышалось ни сердцебиения, ни дыхания.

– Теперь я знаю – ты мертв, – прошептала Феразин, и, как Азрарн пообещал ей, она почувствовала, как руки ее налились каменной тяжестью, остановилось ее сердце и прекратилось дыхание; ее веки закрылись, и она тоже упала мертвой рядом с Казиром.

Но Казир не умер. Он еще жил, как и хотел Князь Демонов. Постепенно зелье Подземья покинуло его тело, он пошевелился и проснулся. Тогда он почувствовал, что лежит на открытом воздухе под светом звезд. Припомнив, что случилось, он позвал Феразин. Она ему не ответила. Слепец сел и протянул руку и так нашел ее. Он взял ее на руки и тут же почувствовал, что вся жизнь покинула ее.

В течение года он познал совершенное счастье, сейчас же познал совершенную печаль. Он, конечно, понял, в какую ловушку угодил; возможно, он снова подумал о Реке Сна, чтобы отправиться в путешествие во дворец Азрарна, но затем отверг эту мысль: Азрарн не проявит теперь великодушия, ведь это была его месть. Казир представил себе душу Феразин, ее душу цветка, как она бродит у туманного порога смерти, одна, как ищет его и напрасно зовет. Он был полон боли, но даже так вздрогнул при мысли о том, какая боль, какой страх и какое одиночество ждали ее!

За холмом стояла деревня, и вот люди пошли мимо холма, возвращаясь домой. Когда они увидели красивого слепого незнакомца с красивой мертвой девушкой на руках, они исполнились горя и сочувствия. До того как взошел месяц, они выкопали рядом с ручейком могилу для Феразин и осторожно уложили ее туда и засыпали землей, и над ее телом священник произнес все возможные слова утешения и молитвы. Затем они позвали Казира с собой, – любой из них был бы рад пригласить его в дом и позаботиться о нем, – но Казир не желал уходить от ее последнего земного пристанища. Когда они принялись умолять его, он начал петь о своей любви к ней и ее любви к нему, о совершенном годе и об отчаянии, что последовало за ним. Звуки переполняли его горло, подобно слезам, однако он не плакал: его печаль была слишком жестока, чтобы плакать. Только селяне плакали и, поняв его, оставили его горевать одного в молчании.

Всю ночь он просидел у ее могилы. Соловей сел на ветку дерева и запел, однако Казир не слышал его.

Ближе к рассвету он уснул.

Ему снился сон.

Ему снилась колдунья, которую он повстречал, которая отправила его в Подземье за Феразин, старуха с кольцом.

– Что ж, значит, Азрарн перехитрил тебя, – сказала она, – и твоя женщина с волосами цвета ячменя лежит в земле. Но посмотри сам: где еще лежать цветку, который увял? У Князя Демонов есть волшебство, но у тебя тоже – волшебство твоих песен. Ты год провел с Феразин, теперь подожди около ее могилы год – если достанет терпения. Приноси воду из ручья и поливай, выпалывай сорняки. А самое главное – каждый день пой ее могильному холму, как ты ценил ее. Будь верным в этом, и кто знает, что прорастет в твоем саду.

Казир проснулся, когда солнце уже окрашивало небо; он чувствовал его на своем лице, как прикосновение теплой ладони.

Селяне переживали за него и оставили немного хлеба и молока в глиняном кувшине. Казир вылил молоко – возможно, себе в рот, а возможно, только на землю. И пошел, как всегда нащупывая путь посохом, к ручью. Там он наполнил кувшин и, отнеся к могиле, вылил – словно бы поил влагой цветок. А затем, сев рядом с могилой, снова запел – первую из многих песен для Феразин, что лежала под землей.

– Он не в себе, этот слепец, – говорили люди в деревне. – Он сошел с ума от горя. Он не отходит от могилы. Носит к ней воду каждое утро, и два раза в день, когда жарко. Он даже целую тропинку протоптал – все ходит и ходит туда-сюда. Он выстроил себе хижину из глины и листьев. Он поет – один раз на рассвете, один раз в полночь, и поет он мертвым.

Но они не позабыли о силе его музыки – из-за нее они плакали о нем. У человека заболела новорожденная дочка – перестала есть, и он подошел к Казиру по дневной прохладе и умолил пойти и развеселить ребенка рассказом или песней. Казир пошел. Он спел: дитя рассмеялось и поправилось через час. После этого они часто просили Казира о помощи. Да, он был безумец – но и поэт и целитель! Они прониклись к нему любовью, и во времена изобилия засыпали бы его дарами, но он не хотел ничего – только немного пищи; ну и право ухаживать за могилой Феразин.

Прошли месяцы. В полдень пастух, что гнал мимо хижины свое шерстистое стадо, окликнул Казира:

– Что-то растет там, где лежит твоя госпожа.

Казир протянул руку и нащупал росток.

– Ах, Феразин, солнце моего слепого мира…

Вскоре селяне заговорили снова.

– На ее могиле все выше поднимается молодое деревце. Деревце все в серебристых листочках. Выглядит, словно вот-вот зацветет, но пока ни одного цветка не видно…

Месяцы шли за месяцами. Дули и затихали ветра, ветра теплые и ветра холодные, они сотрясали листья нецветущего дерева, ерошили бледные волосы поэта, что пел под ним. Соткался на ткацком станке год, закончено и свернуто было полотно и уложено на стопку других лет в сундуках Времени.

Той ночью поэт не принес воды к дереву. Он заплакал, и слезы его стекали и питали корни, как до того песни лились и питали дерево.

В полночь что-то изменилось. Ему трудно было описать, что именно, – он чувствовал это, как начало прилива или отлива. Казир дотронулся до дерева и обнаружил, что под корой дергается и извивается что-то – чья-то мечта.

– Один цветок, – пробормотал Казир дереву, – только один.

Он не видел этого, но чувствовал: набухание серебристой почки на стебле, как расходится этот серебристый покров, фиолетовая чашечка цветка, что стал раскрываться, лепесток за лепестком, пока не показал сердцевину.

Она пришла в несветлое бледное место. Там собирались призраки, и это был порог жизни и смерти. Почему там клубились тайны, она не могла сказать. Души, полусформированные, кричали и молили о рождении, души, обезумевшие от страха или гнева, врывались подобно серым огням в свою свободу от телесного бытия.

Феразин стояла не двигаясь среди плывущих туманов и звала Казира. Он не отвечал ей. Ее руку никто не взял в свою, ничей солнечный голос не озарил тени. Только тенета мрака трепетали вокруг нее, как летучие мыши.

– Казир, Казир, – закричала Феразин, но только летучие мыши-тени ответили ей.

– Вперед, вперед, – шелестели они, – следуй за нами в это великое и ужасное путешествие!

А другие, темные души, все еще прикованные к мертвым телам или жестоким жизням, шипели:

– Ну же, ты не можешь оставаться здесь! Здесь НЕ МЕСТО. Здесь ты все забудешь, все, чем была или могла бы стать. Здесь твои мысли умрут, как умер твой земной мозг. Забудь, забудь, никто не помнит тебя, забудь и иди.

Но Феразин лишь бродила среди клочьев тумана, все еще не расставаясь с надеждой, что Казир ее найдет.

В таком месте нет времени, однако все же оно текло там. Феразин не отправилась вверх вместе с остальными путешественниками, что прорывались через врата. Она искала, пока поиск не стал ее сутью, она выкликала имя, пока не стала сама криком, подобно птице в пустыне. Она действительно все позабыла. Позабыла себя, позабыла путь от порога, позабыла, наконец, даже Казира.

И тут лимб пронзила невидимая нить, подобная шелковой, и обернулась она вокруг ее сердца, и вспомнила Феразин, что у нее есть сердце. Медленно, но неотвратимо нить потянула за собой – к чудовищной меняющейся двери, через которую она вошла. Мало-помалу, малость за малостью, нить тянула ее. И вот показалось, что она услышала музыку и увидела свет, и полюбила их, хотя и не помнила, что они такое.

И вот тогда пришли великая боль, и страх, и радость. Они нахлынули на нее, затопили, унесли с собой. Она шла, спотыкаясь, сквозь моря пламени и пламя боли, она надевала плоть, подобно обжигающей одежде, и острые кинжалы вскрыли ее глаза под черным сияющим небом.

Она стояла в лепестках огромного цветка, как и раньше. Она увидела мужчину – как и раньше. И увидев его, найдя его, вспомнила все.

Казир заключил ее в объятия и поднял ее и снял с цветка. Они прижались друг к другу, как ствол дерева прижимается к земле. Что они говорили? Что обещали друг другу? Кому нужно это знать…

Но где-то, возможно, некая темная дверь с грохотом захлопнулась в подземном городе.