Секрет ожерелья был очень простым: сотворенное магией Подземья, оно привлекало людей и прочих смертных так, как ни одно земное украшение. Оно было прекрасным – и очень соблазнительным. Кто видел, сразу начинал безумно желать его, а кроме того, оно было великолепно сделано – недаром сам Азрарн поначалу принял его с удовольствием. И наконец, семь драгоценностей, вплетенных в него, были слезами, и в их бледном отблеске таилась своя магия. Ожерелье, сотворенное ради честолюбивых замыслов и в гордыне, украшенное печалью, – что, кроме корысти и улыбчивой ярости и слез в конце, могло оно принести?

Одна из эшва перенесла ожерелье на землю. В облике стройного темноволосого юноши она сонно бродила в ночи, поглядывая на светящиеся окна, призывая ночных тварей, барсуков и пантер поиграть на лесных полянах, и посматривала на свое качающееся в лунном свете отражение на поверхности прудов. В лавандовых предутренних сумерках эшва прошла через рыночную площадь большого города и нашла нищего, что спал на ступенях фонтана. Тут эшва тихонько рассмеялась одними глазами и застегнула ожерелье Вайи на шее у нищего. А затем, прыгнув в воздух, устремилась к центру земли подобно темной звезде.

Через некоторое время встало солнце и рынок зашевелился. Голуби слетелись к фонтану напиться, а женщины пришли за водой с кувшинами посплетничать. Нищий поднялся и потянулся в своих лохмотьях, подхватил свою чашку для подаяния и отправился заниматься дневными делами, но ушел недалеко – чей-то голос тут же пролаял, мол, что это у тебя висит на шее? Нищий остановился и ощупал ожерелье. Рука его ощутила твердость серебра, а глаза ослепил блеск драгоценностей, и тут же вокруг него сомкнулась гомонящая толпа.

– Почтеннейшие! – вскричал нищий. – Я удивлен, что вы так заинтересованы дешевой побрякушкой – это всего лишь оберег от чумы, который я купил у старой ведьмы. Но, увы, – добавил он, – боюсь, он не помог мне, – и показал несколько язв и ран, что ранее нарисовал на себе ради своего нищенского промысла.

Толпа неуверенно подалась назад, и нищий кинулся сквозь нее и побежал по боковой улочке, но толпа тут же рванулась за ним, крича во все горло. Он забежал в лавку ювелира и бросился перед ним на колени:

– На помощь! Помоги мне, добрый человек! – завизжал нищий. – Только спаси меня, и я осыплю тебя всеми богатствами мира!

– Ты? – презрительно вопросил ювелир, но, поскольку не хотел неприятностей и слышал, что приближается толпа, сунул нищего в сундук, захлопнул крышку и пошел и встал в дверях лавки так, словно все время там стоял и ждал посетителей.

И тут толпа приблизилась и заполонила улицу, и его спросили, не пробегал ли здесь нищий.

– Нищий? – высокомерно переспросил ювелир. – Мне есть чем заняться получше, чем присматривать за нищими.

Люди шумно заспорили и в смятении принялись расходиться, и кто-то побежал дальше по улице, а другие – обратно, и вскоре перед лавкой никого не осталось.

– А теперь, – сказал ювелир, отбрасывая крышку сундука, – убирайся отсюда, да поскорее.

– Тысяча благодарностей, – сказал нищий, выступая из сундука, – но прежде чем я покину тебя, взгляни на это ожерельице и скажи, сколько ты мне за него дашь.

Тут же лицо ювелира переменилось: глаза сузились, губы поджались, а нос задергался. Конечно, он сразу захотел завладеть ожерельем, но ему показалось глупым платить за него нищему. «Подобные люди не знают цену деньгам, – подумал он. – Если я заплачу ему полную цену ожерелья, он лишь попадет в неприятности из-за денег». Поэтому он осторожно сказал:

– А дай-ка я внимательней погляжу на твою побрякушку.

И нищий сделал, как просили, но только ювелир заполучил ожерелье в руки, он тут же закричал:

– О! Я слышу, толпа возвращается! Быстрее, прыгай обратно в сундук! И смотри, молчи, что бы ни случилось! Никто не должен тебя услышать! А я попробую тебе помочь!

Испуганный нищий прыгнул тут же обратно: ювелир захлопнул крышку, но в этот раз запер сундук. И тогда, спрятав ожерелье за пазуху, он вышел на улицу и подозвал двоих носильщиков, что праздно сидели рядом с винной лавкой.

– Вот вам каждому по золотому, – сказал он, – только заберите этот дурацкий старый сундук. Стоит и стоит в лавке, мешает ходить, но никто не желает избавить меня от него – слишком уж тяжелый! А вы, я смотрю, крепкие парни и легко справитесь с этой работой. Просто унесите его и выбросьте с моста в реку.

Носильщики с удовольствием так и поступили. Бедняга нищий молчал все это время – как и потребовал ювелир, – и действительно, более никто о нем не слышал.

Конечно, изначально ювелир хотел заработать целое состояние на продаже серебряного ожерелья, сбыв какому-нибудь богачу или богачке, а возможно, и правителю города. Но он любовно оглядывал его, и с каждым мигом самая мысль о том, чтобы расстаться с ожерельем, ужасала его все больше. И тогда он нашел шкатулку слоновой кости, обитую изнутри бархатом, положил туда ожерелье, закрыл шкатулку и запер ее. Потом он тихонько поднялся на верхний этаж и положил шкатулку слоновой кости в шкатулку кедрового дерева, а шкатулку кедрового дерева в большой железный ящик, и, наконец, все три он спрятал в огромный старый сундук, очень похожий на тот, в котором он запер родившегося под несчастливой звездой нищего. А затем он перетащил сундук в комнатку со всяким старым хламом, выскочил и запер за собой дверь. Затем он взял ключ от двери и спрятал его в дымоходе. Таково было его состояние с тех пор, как он завладел ожерельем Вайи.

И вот он сидел и протирал лоб от выступившей испарины, и тут пришла его жена и посмотрела на него.

– Ах, муженек, я смотрю, тебе так жарко! А знаешь, я только что видела, как двое людей сбросили сундук, очень похожий на тот, что стоял у нас внизу в лавке, в реку, и, когда я остановилась и спросила, чем это они заняты, они ответили, что какой-то старый дурак дал им каждому по золотому за это дело!

– Молчи! – рявкнул ювелир, подскочив на месте. – Ни слова об этом, иначе я выставлю тебя из дому!

Велико же было изумление жены ювелира – раньше ее муж всегда вел себя очень спокойно! И вот она принялась следить за ним. Представьте себе ее удивление и тревогу, когда в самый глухой час ночи ее муж, полностью одержимый своим сокровищем и думая, что она крепко спит – а она притворилась спящей, – выскользнул из кровати и, крадучись, вышел из комнаты. Она быстро последовала за ним и потому видела все, что он делал: сначала вытащил ключ из дымохода, потом открыл им комнату наверху, зашел в комнату и заперся изнутри. Конечно, жена ювелира опустилась на колени и прижала глаз к замочной скважине: но она могла видеть лишь немногое – только что муж открывает множество ящиков один за другим, а затем над чем-то склоняется и воркует. А когда по полу пробежала мышь, муж зло зашипел на нее: «Шшш! Шшш!»

Жена ювелира поднялась и быстро пошла обратно в постель, но муж ее не возвращался еще три или четыре часа.

«Чем это он там занимается?» – удивлялась жена, припоминая рассказы некоторых уличных разносчиков о невидимых духах и некоторых возбуждающих приемах, к которым те прибегали в обмен на человеческие души или кровь.

Следующей ночью произошло то же самое, и следующей тоже, и жена ювелира стала сама не своя от тревоги и любопытства.

– Что ж, – сказала она своему мужу на четвертый день, – думаю, пора прибраться в той комнатке на самом верху.

– Нет! – крикнул ювелир. – Не вздумай даже подходить к этой комнате! Хоть пальцем к ней притронешься – погоню плетьми по улицам!

– Ну и пожалуйста, – ответила жена.

А сама решила посмотреть, что свело с ума ее мужа.

В тот самый день ювелиру нужно было выйти из дома по делам.

– Закрой дверь и никого не пускай до моего прихода, – сказал он, – и смотри мне! Сиди внизу и занимайся делами, и не суй нос куда не просят!

– Конечно, о лучший из мужей! – пробормотала жена ювелира.

Но как только тот вышел, она тоже побежала: сначала к дымоходу, потом по ступенькам вверх, в комнату, к сундуку, в ящики и…

– Ах! – воскликнула жена ювелира.

И через некоторое время жена ювелира уже сидела с ожерельем в руках и думала: «Это ожерелье могут носить как мужчина, так и женщина, и оно будет очень красиво смотреться на мне! Но если муж вернется и обнаружит, что я сделала, он никогда не разрешит мне носить его… И к тому же выпорет меня или учинит еще чего похуже…» И она – и это показалось ей вполне естественным! – побежала к речным причалам, где стояла крохотная темная лачуга, и купила там некое снадобье, и побежала домой с ним.

Когда ювелир показался на пороге, он увидел перед собой любящую жену с доверху наполненным кубком.

– Как же я по тебе скучала! – воскликнула она. – Смотри, я приготовила тебе вина с пряностями!

Ювелир выпил вина и тут же упал мертвым, ибо его супруга добавила снадобье в вино.

Ах, какой плач тогда поднялся, и соседи прибежали утешить бедную вдову, так ничего и не заподозрив. Едва похоронив мужа, вдова его продала лавку и всю утварь и переехала в красивый дом, где завела павлинов, которые ходили по лугам, носила черный бархат, и волшебное ожерелье всегда сверкало у нее на груди.

У правителя города было несколько жен, и одна из них была его царицей. Она носила покрывало из золотых нитей, расшитое изумрудами, и каждый день объезжала город в колеснице, запряженной леопардами. Рабы ее шли позади, рядом и перед колесницей и кричали: «Поклонитесь любимой жене правителя, царице города!» – и все тут же склонялись, потому что в случае ослушания рабы хватали их и отрубали руки или ноги – тут уж все зависело от настроения царицы.

Однажды вечером царица выехала в город и увидела что-то блестящее на балконе.

– Иди, четвертый раб с правой стороны, – сказала она, – и принеси мне то, что блестит вон там.

Указанный раб поспешил исполнить приказание и вскоре вернулся, волоча за собой перепуганную женщину, которая была не кем иным, как женой ювелира, и серебряное ожерелье блестело у нее на шее.

– О великая повелительница, вот это ожерелье ваша прекрасность увидела на балконе, но женщина отказывается его отдавать – видите, она укусила и исцарапала меня, когда я пытался забрать его.

– Отрубите ей голову! – приказала царица. – Ибо я не потерплю скупости в городе моего мужа.

Приказ тут же исполнили, а ожерелье ополоснули от крови ароматной водой (воду всегда возили именно с этой целью – отрубленные руки и ноги часто были украшены драгоценностями), обтерли шелком и передали жене царя. Глаза ее вспыхнули, и она застегнула ожерелье на своей шее.

Вскоре солнце село, и царица отправилась на пир, который ее муж-правитель давал каждый вечер у себя во дворце. Все с удивлением смотрели на ожерелье, и многие – голодным взглядом, позабыв о еде на своих тарелках. Правитель сам протянул руку и потрогал семь драгоценных камней.

– Какое у тебя ожерелье, моя голубка! Откуда оно у тебя взялось? Смотрится оно очень красиво на твоей белой груди, но подумай, как великолепно оно будет выглядеть на шее мужчины, ибо оно слишком тяжело для твоей нежной шейки! Ты же хочешь отдать его мне, правда?

– Вовсе нет, – ответила царица.

– Но ты одолжишь его мне? – упорствовал царь. – Одолжи его мне, и я отдам тебе некую бирюзу, размером больше моей ладони.

– Глупости, – отрезала царица. – Я видела эту самую бирюзу, и она не длинней твоего большого пальца.

– Что ж, тогда я отдам тебе сапфиры, что голубизной соперничают с небом! Или шкатулку из редкостного дерева, наполненную жемчужинами с разных берегов!

– Нет, – ответила она. – Я довольна тем, что имею.

И тогда царь расчесал свою кожу до ссадин и очень разгневался, но не показал этого. А когда пир окончился, он тайно пошел в ночи на высокое место среди дворцовых садов. Там, под светом звезд, он повернулся на восток, север, юг и запад и прочел некоторые заклинания, которым его научил в юности один колдун. Поначалу всё так же стояла тишина, а затем послышался шум, словно бы зимний ветер дул порывами в небе, ветви деревьев скребли луну, и огромная тень, подобно сети, упала на землю. Царь задрожал, но устоял на месте. Темная страшная птица села на землю, и была она больше, чем три орла, со свирепым изогнутым клювом, когтями, подобными бронзовым крюкам, и рубиновыми глазами, что горели огнем.

– Говори, – сказала эта жуткая Птица, – ибо ты призвал меня своим ничтожным заклинанием с пира на утесах моего дома.

Царь содрогнулся, но сказал:

– У моей любимой жены есть ожерелье, которое она мне не отдает, хотя я ее муж и имею на него право. Схвати ее и взлети вместе с ней высоко в небо. Когда она начнет кричать и умолять о пощаде, заставь ее отдать тебе ожерелье и принеси его мне.

– А что с ней? – спросила Птица.

– Мне нет дела до нее, – ответил царь, – и мне все равно, что ты сделаешь, лишь бы у меня оказалось это ожерелье, а сам я остался вне подозрений.

– Тогда, раз ты призвал меня заклинанием, я должна сделать по твоему слову.

Эта Птица была не демоном, а земным созданием, одним из многих чудовищ, оставшихся, подобно обрывкам, от первого одеяния времени. Она не принадлежала ни одному из миров, ни земному, ни подземному – осколок хаоса, который принял облик и носился туда и сюда, мрачный и злой, дабы люди призывали его, если осмеливались, но в основном люди боялись и избегали подобных ему.

Она распростерла свои огромные крылья, подобные большим пальмовым листьям, и взлетела к шафрановому окну, где царица сидела перед зеркалом, поглаживая ожерелье.

– Любимая, – тихонько позвала Птица, – любимая, любимая, вторая луна ночи, выйди и покажи свою красоту теням.

И царица подошла к окну, удивленная и надменная, и Птица вдруг схватила ее своими огромными когтями и с воплем умчала ее под темный купол ночи.

Птица взлетела высоко и далеко. Рядом с садами звезд летела она, и дыхание ее крыльев колыхало их серебряные корни. Под ней лежала, как дымная карта, земля, где тут и там горели лампы городов, а к краю подбирались фиолетовые пустыни морей.

Царица жалобно запросила пощады.

– Отдай мне ожерелье, и я отпущу тебя, – сказала ей Птица.

Она все позабыла от страха. Царица сорвала с шеи ожерелье, добытое кровью, и Птица ухватила его в клюв. А затем, как и обещала, отпустила ее – и та упала вниз на землю. Некоторые говорят, что она так и погибла, а некоторые – что некий странствующий дух-элементаль из Надземья сжалился над ее криками и саму ее превратил в птицу – мелкого ничтожного сокола, который с тех пор навеки обречен летать по небу с пронзительным воплем.

Большая Птица с радостью избавилась от нее и потрясла ожерельем в клюве.

Она вовсе не собиралась относить ожерелье правителю города, а желала оставить его себе. Но пока летела к утесам своего дома, с восходом солнца над горами зародилась буря и помчалась по небу, грохоча своими цимбалами. Молния ударила рядом с Птицей, едва не задев ее, и Птица вскрикнула, и ожерелье Вайи упало из ее клюва и потерялось. Три раза Птица описала круг в поисках своей добычи, а потом, ничего не найдя, в ярости улетела на запад вслед за стелющимися по небу лохмотьями ночи.

Ожерелье падало как метеор. Туманные холмы, чуть окрашенные солнцем, открылись и распались, мелькнула река, лес простерся подобно зеленошкурому животному. Внизу лежала долина, закрытая от мира высокими башнями скал, устланная ковром из цветов. Там, рядом с узким водопадом, стоял в роще маленький храм.

Семь драгоценных камней звенели друг о друга, когда ожерелье падало, подобно колокольчикам. И вдруг оно зацепилось за ветви и падение его прекратилось.

Кто знает, какому богу поклонялись в этом месте? Три жрицы присматривали за святилищем и возжигали пламя на алтаре. Жили они втроем, и кроме них там обитала только змейка, которую считали оракулом. По праздникам жители долины и окружающих холмов приходили в святилище, и жрицы брали свою змейку – что была им дорога, как домашний питомец, – и клали на усыпанный песком мраморный поднос. Они задавали вопросы касательно урожая, рождений, смертей и удач и, когда змея извивалась, читали знаки, оставленные ею на песке, и так через них говорил оракул, давая на вопросы ответы бога. А еще они сцеживали яд змейки и делали из него особое благовоние. Все это было совершенно безопасно для них, так как, хотя змея была ядовитой, она никогда их не кусала, ибо слишком любила. Они кормили ее медовыми пирогами и сливками.

Каждое утро одна из жриц ходила к узенькому водопаду с кувшином по воду, и в этот день пошла самая молодая. Все птицы долины пели, а с ними и молоденькая жрица. Но вот она подошла к воде и заметила, как что-то блестит в роще деревьев.

– Наверное, это звезда упала ночью, – сказала она.

Но когда подошла поближе, то тут же увидела, что это было. Кувшин выпал у нее из рук, хотя прежде она крепко прижимала его к груди, и глаза ее ярко вспыхнули. Более всего на свете она хотела взять ожерелье и возложить его себе на грудь, чтобы драгоценности сверкали на ней, но она не могла дотянуться до ветки, на которой висела желанная добыча. Так она стояла под деревом, когда за ней пришла вторая жрица.

– Сестрица, на что это ты смотришь?

– Ни на что! Тут ничего нет! – воскликнула молодая жрица. Естественно, вторая жрица посмотрела вверх и тут же все разглядела. – Оно мое! – закричала молодая жрица. – Я его первая нашла. Ты его не получишь.

– Ничего подобного, – ответила вторая. – Я старше тебя, и я заполучу его.

И, схватив кувшин, ударила молодую подругу так, что та упала наземь замертво.

И тогда самая старая жрица, услышав все эти крики, поспешила в рощу.

– Вот еще одна докука, – пробормотала вторая жрица и, взяв снова кувшин, спряталась за деревом, и вскоре старшую жрицу постигла та же судьба, что и младшую.

Тогда, не обращая внимания на жуткие следы своих дел, распростертые вокруг на траве и цветах, вторая жрица села перед деревом и посмотрела на ожерелье.

– Скоро, – пробормотала она, – скоро я придумаю, как тебя снять и носить на шее, но пока я просто посижу посмотрю на тебя.

Солнце поднялось высоко, а она все сидела под деревом. Скальные башни окрасились золотым, а потом алым – день, взмахивая крылами, уносился прочь к западу. Затем все краски сошли с неба и земли, и долину заполнили зеленые сумерки. А последняя жрица все так же сидела под деревом и ничего перед собой не видела, кроме ожерелья среди ветвей.

И тут змейка, извиваясь, приползла к ней из храма, и была она одинока, и голодна, и сердита, ибо никто не погладил и не накормил ее. Когда она увидела в роще жрицу, то довольно подползла к ней и обвилась вокруг щиколотки. Но та ничего не заметила. Тогда змейка посмотрела вверх и увидела, что висело на дереве.

Словно бы искра вспыхнула в ее мозгу. Таково было ожерелье Вайи, что все земные твари, люди и другие, желали его. Словно истекая из смертельной раны, вся нежная привязанность змейки улетучилась и исчезла. «Мое», – подумала она, как подумали все другие, и укусила жрицу в пятку своими ядовитыми зубами, и вскоре та тоже простерлась бездыханная на земле.

На мгновение змея почувствовала ужасное отчаяние и оставленность, а затем – гнев и силу. Ее горькое одиночество сменилось жгучей гордыней. Она потянулась, обвилась вокруг широкого ствола дерева и принялась расти. Ненависть и высокомерие распирали ее, и она утолщалась и удлинялась. Трижды три раза ее извилистое тело обернулось вокруг ствола, и наконец плоская жестокая голова легла на ветку, на которой висело ожерелье.

Пришла ночь, и почернело лицо мира, и змея тоже почернела до цвета своего яростного презрения, а глаза ее превратились в серебряные щелки от того, что неотрывно глядели на семь блестящих драгоценных камней.

Прошли годы – годы смертных. Крыша храма провалилась, колонны обрушились, он превратился в руины. Водопад высох в своем истоке, и цветы увяли; деревья высохли и умерли тоже. Только огромное дерево, дерево с ожерельем на ветке, все жило и росло, хотя, как и змея, стало оно темным и некрасивым. Змея жила тоже. Гнев и ревнивая гордыня не давали ей умереть. Она никогда не спала, обвившись вокруг дерева, и когда люди с факелами, песнями и ножами подходили, она щелкала зубами и плевалась ядом, замешанным на ненависти, который убивал все, на что попадал. Так трава завяла и наполнилась новыми цветами, белыми цветами – костями людей.

Гибельным местом стала долина. Люди покинули ее, никто там более не жил. Только росла и ширилась легенда о сокровище на дереве и змее, что ревностно охраняет его. Затем в долину пришли герои.

Некоторые приходили с войском, некоторые одни, некоторые верхом, в доспехах, под защитой заклинаний, с мечами голубого металла; некоторые пешими, ведомые туземными хитростями и дикими сердцами. Все погибли. Их костяные цветы прибавились к тем, что лежали среди сгнившей травы, и некоторые их имена стали легендой, а некоторые забылись. Прошло пять столетий, или десять, и герои перестали приходить.

После времени героев пришло время пустоты.

Змея лежала, вытянувшись во всю длину на ветке и вокруг ствола дерева, с челюстей ее капал готовый убить все живущее яд, и лишь одна мысль у нее была: «Сокровище мое, только мое. Вам оно не достанется».

Но за этой мыслью пробивались боль и тоска, тоска в глубине души змеи. О чем она тосковала? Она не знала, только лежала себе, широко открыв глаза, а века шли и шли. Иногда, когда сухой ветер трепал траву, она вскидывалась и сплевывала смерть, жадно ожидая еще одного героя. Но затем она устала и просто лежала, положив плоскую голову на ветку, сонная и незрячая, все думая: «Мое, только мое. Никто не заберет у меня сокровище».

Хотя к тому времени она уже и забыла, что это было за сокровище.

Однажды, когда небо походило на сапфировый купол над бесплодной долиной, змея услышала человеческие шаги – недалеко, на пороге разрушенного храма. Она приподнялась, и глаза ее немного очистились. И увидела тень – теперь она видела лишь тени, – тень, похожую на человеческую. Змея зашипела, и яд закипел на земле под деревом.

Тень остановилась, но не из страха, а словно бы прислушиваясь.

Змея выучила язык людей столетия назад, ибо ненависть и ревность должны найти выход в словах – только существа, что не испытывают ни того ни другого, не нуждаются в разговорах. Вот почему змея заговорила:

– Подойди поближе, человек, рожденный от женщины, чтобы я, змея долины, убила тебя.

Но вместо того чтобы убежать или подойти поближе – как искатели приключений с мечами глупо поступали, – тень лишь уселась на одной из сломанных колонн храма.

– Зачем тебе убивать меня? – спросил человек, и голос его был странным и новым для долины: не грубым и громким, не заискивающим или умоляющим, как голоса героев, и не резким, как ветер, и не монотонным, как дождь, а музыкальным и очень приятным. Это был голос, у которого был цвет, похожий на топаз.

Змея застыла при звуках этого голоса, ибо ей показалось, что тоска в ее душе усилилась и в то же время чуть улеглась.

– Я убиваю всех, кто приходит сюда, – тем не менее сказала змея, – ибо все, кто приходит, все хотят украсть мое сокровище.

– А что это за сокровище?

– Посмотри вверх на ветви дерева, – заявила змея с горьким удовольствием, – и ты сам увидишь его.

И тут голос рассмеялся, очень мягко, почти ласково, и смех этот был как вода для иссохшей земли.

– Увы, я не могу увидеть твое сокровище, ибо я слеп.

И слова эти ранили змею, словно острый меч героя. То, что человек, говоривший таким голосом, слеп, каким-то образом тронуло змею – возможно, потому что она сама почти ослепла.

– Ты родился без глаз? – спросила она.

– Нет, у меня есть глаза, хотя они ничего не видят. Но я из страны, где властвует один древний обычай.

– Расскажи мне, – заерзала змея на ветке – впервые за долгие, долгие годы она испытала жалость и любопытство.

– Страна, что породила меня, – начал пришелец, – живет в великом страхе перед своими богами. Люди там верят, что, если ребенок родится необычайно красивым, боги разгневаются и поразят его. Поэтому каждого ребенка, мужского или женского полу, на третий день рождения обследуют жрецы, и, если кого-то из них посчитают способным навлечь немилость богов, их заставляют смотреть на ярко-белый огонь до тех пор, пока глаза их не слепнут. Таким образом зависть богов отвлекают. И поэтому в моей стране все, кто красив, слепы.

– Тогда ты красив? – спросила змея.

– Похоже, они посчитали меня таковым, – ответил незнакомец, но в голосе его не слышалось ни упрека, ни печали.

– Подойди ближе, – прошептала змея, – и дай мне поглядеть на тебя, ибо я почти ослепла от созерцания серебряного пламени. Я не причиню тебе вреда, не бойся. Тебе уже достаточно навредили.

Пришелец поднялся.

– Бедная змея, – сказал он и подошел поближе, совершенно безбоязненно, вытянув на ощупь руку и пробуя путь тонким посохом.

Подойдя к дереву, он поднял руки, но не за серебряным ожерельем, а чтобы погладить тело змеи. Змея опустила голову и посмотрела на него. Незнакомец был юношей, прекрасным, как только бог может быть прекрасен. Его волосы были светлы, как ячмень под ярким весенним солнцем. В глазах не виднелось и следа слепоты – они соперничали прозрачностью и зеленью с яшмой. Тело его было сильным и стройным.

Змея почувствовала сильную усталость и положила длинную голову на плечо слепцу.

– Скажи мне, кто забрал твое зрение, назови мне свое имя и их имена, чтобы я могла пожелать им зла тебя ради.

Но незнакомец погладил голову змеи и сказал:

– Меня зовут Казир. Что же до других, у них и без того довольно бед. Они забрали у меня зрение, но другие чувства стали острее. Когда я дотрагиваюсь до вещи, я познаю ее. Идя через долину, я узнал всю ее историю – всего лишь коснувшись запястьем высоких трав, подняв теплый от солнца камень на дороге… А дотронувшись до тебя, я узнал о твоей печали и ноше больше, чем если бы увидел тебя и испугался.

– Ах, ты понимаешь меня, – вздохнула змея, прижимая морду к его шее. – Некогда я была счастлива и невинна. Некогда я любила и меня любили. Я так долго тосковала и не знала надежды. О слепой Казир, подай мне мир, подай мне покой.

– Покойся же, – сказал юноша и спел змее тихую золотую песню.

Пелось в ней о кораблях из облаков, о сонной стране, где дрема поднимается, как туман, дабы излечить горести мира. Услышав ее, змея уснула – впервые за много веков, и во сне ее зависть и ее ярость умерли, и следом она тоже умерла, тихо и с благодарностью – как и спала.

Казир почувствовал, как жизнь покинула змею, и, поскольку он более ничего не мог сделать, он поцеловал холодную голову и отвернулся. Вдруг за ним резко обломилась ветка, и в воздухе раздался звон. Казир, даже не подумав, протянул руку в сторону звука – и в нее плеснуло ожерелье Вайи.

Он подержался за него всего один миг.

«Эта вещь проклята, – подумал он, – демонская работа. Она уже причинила много зла, а причинит еще больше, если я не зарою его». Тогда он провел пальцами по семи волшебным камням.

Другие, увидев их, жаждали их. Но Казир видел их только через кончики пальцев и только с помощью своей особой силы. На мгновение он задержал дыхание, а потом сказал:

– Семь слез, оброненных в отчаянии под землей, семь слез, оброненных цветком, который стал женщиной.

За один этот миг он узнал все – не только кровавую историю ожерелья, но и то, что случилось раньше: маленький дрин, что трудился в своей кузне, Бакви-червяк в садах Азрарна. Но более того – он узнал о Феразин, Рожденной-из-цветка, что плакала рядом с озером Подземья, плакала по Сивешу и по солнцу.