В плоском ли, круглом ли, но в мире всегда присутствовала ненависть.

Ненависть же Квеббы отплыла от скалы в море ранней ночью. У нее еще не образовалось формы, но был слабый запах – металла, что ржавеет в кислоте. Ей была необходима еда, этой сущности, ведь до сих пор она питалась сама собой. А вот земля оказалась житницей, хорошо наполненной, с открытыми дверями.

Поднялась непогода. Ураган разорвал небо и вычерпал океан. Ненависть Квеббы наткнулась на потерпевший крушение корабль. Паруса его были разорваны, как небо, через нижнюю палубу перекатывались волны. В трюме его гребцы вопили и проклинали в своих цепях, а наверху спускали маленькую шлюпку, и люди дрались за место в ней, и вот один из них убил другого, и пришел третий и убил его. Здесь Ненависть Квеббы обедала и ужинала, и новая сила прилила к ней.

Затем Ненависть прибилась к берегу. В сосновой роще пять разбойников поймали и зарезали путешественника. А сейчас они обманом пытались отнять друг у друга доли в добыче, и разгорелась драка. Ненависть питалась. В городе многих светильников муж взобрался на свою жену и воспользовался своим правом на нее, и она лежала и ненавидела его и желала ему как можно скорее оказаться в могиле. Во дворе женщина била хлыстом своего мальчика-раба, раб лежал, скорчившись, на холодном камне и мечтал о том, как вырвет мучительнице глаза, а хлыст вспарывал ему спину с каждым яростным ударом. В веселой таверне двое бедняков сговаривались убить богача, ибо завидовали его состоянию. В башне девушка на бархатной постели втыкала булавки в сердце восковой куклы своего возлюбленного, что бросил ее. Под мостом двое юношей дрались за благосклонность третьего, а тот смеялся и презирал их. На дороге насмерть забили прокаженного.

Ненависть питалась, Ненависть праздновала. Ненависть быстро двигалась вперед и снова праздновала.

Мир был для нее обширным, огромным пиршественным столом. За ним подавали разные блюда: ненависть, что убивала, горячая, как огонь; ненависть, что нашептывала и лгала, холодная, как лед; ненависть, что просто ненавидела, самая сильная изо всех ненавистей; ненависть, которая, обратившись на себя, увеличивалась в силе и отклике; ненависть, черная, как яма. Все эти деликатесы Ненависть Квеббы уписывала за обе щеки. Он стала сильной, живой и энергичной. Она росла и цвела.

Вскоре она смогла проецировать свою ауру и вызывать ненависть в мире. Где она проходила-проплывала, как облако, неприязнь превращалась в дикую кусачую гадость. Девочка, которой надоела болтовня сестры, схватила кинжал и всадила ей в грудь; слуга, что желал богатств своего хозяина, купил яд. Все подхватывали эту болезнь. И вот правитель, разъяренный из-за мелких обид, пошел войной на страну своего брата.

Так на землю пришла новая эра, время Ненависти.

Город пошел на город, царство поднимало оружие на царство. Маленькие отдельные убийства человека человеком сменились быстро убийствами большего размеру – когда народ вцепился в горло другому народу. Везде лилась кровь, пылал огонь и слышались удары стали о сталь. Везде воздух полнился возгласами горя и проклятиями.

Семя само по себе маленькое, но оно станет деревом, попав в питательную почву. Ненависть Квеббы была тоже очень маленькой, но она перенеслась, как зародыш, на почву человеческой злобы, и с тех пор впитывала ее в себя и росла. Теперь дерево накрыло мир своей тенью. Заняло это много лет, но что такое годы для подобной сущности. Пока она питалась, она не могла умереть, а пищи у нее было в избытке. Время было на ее стороне.

Но дела Ненависти еще не завершились. Сама земля, неся подобные события на спине, принялась извиваться и злобно стонать. Прекрасные места стали полями битв, вороны хлопали крыльями на трупе ее некогда плодородных земель среди сожженных лесов и развалин великих городов, что некогда были ее драгоценными камнями. Теперь землю разрывали землетрясения, горы плевались огнем и моря кипели подобно огромным котлам.

Днем лицо солнца было бледным, а ночью месяц окрашивался красным. Чума поднималась из болот в своих черно-желтых одеждах, Голод шел позади и перед ней, грызя костяшки пальцев в вечной жажде. Смерть царила всюду, но, возможно, даже она, что почиталась среди Владык Тьмы, даже Смерть, возможно, глядела на этот урожай в беспокойстве, ибо корзины ее были переполнены.

Люди взывали к своим богам. С утра они убивали друг друга, ночью, сразу после битвы, они стонали перед молчащими алтарями. Так они дошли до ненависти к самим богам, разбили их статуи и разорили святилища. «Богов нет! – воскликнули они. – Тогда кто сотворил с нами это?» В свете расколотых гор, на берегах стонущих океанов они не видели тени, что упала на них, тени дерева Ненависти, что они вскормили. «Это все повелитель всякого зла, – кричала женщина в одной стране, мужчина в другой, – Повелитель Ночи, Приносящий Горе, Орлинокрылый, Неназываемый. Он это сделал».

И так, когда башни рушились, они кричали это, когда земля раскрывалась, чтобы поглотить их, они выталкивали из глоток его имя. Они более не боялись его. Им было чего бояться помимо этого.

«Азрарн сделал это с нами. Князь Демонов хочет разрушить мир».

Он же был невиновен. По иронии судьбы, он, измышляющий всякое черное дело, не приложил к этому руку – разве что в самом начале и сам того не ведая.

Он занимался каким-то делом или игрой в Подземье, Азрарн, год или два это заняло у него, что равнялось четырем сотням смертных лет или более. Возможно, это был какой-то прекрасный мальчик, другой Сивеш, другая Зорайас, или тот, кого он сам создал, как Феразин, или та, что согласилась на его любовь, не как Бисунех, и он, в свою очередь, не уставал от них, там, внизу, под землей в чудесном городе Друхим Ванашта, куда он, наверное, забрал их. Пока он лежал с прохладным телом, или ходил под черными деревьями своего сада, или наслаждался сном, что приходят только демонам, сном, слишком странным и обширным, чтобы догадаться о его содержании, – пока он это делал, Ненависть глодала мир, и тот стал ссыхаться и умирать.

Князь Демонов причинил неизмеримую боль и потери там, породил войну и печаль, гнев и смерть. Важдру, слыша крик человечества в подобных колоколам психических полостях своего внутреннего слуха («Азрарн уничтожает нас!»), смотрели на своего князя и улыбались. Но Азрарн не смеялся. Он ходил меж гагатовых дворцов и железных, он скакал на коне из черной нефти и голубого пара, он выехал за трое ворот. И вот, когда он скакал прочь от центра земли и его вулканов, он увидел новые вулканы, что выбрасывали пламя по всей длине и ширине земли, там, где их ранее не бывало, и города горели от извергаемой лавы. И он увидел Чуму, как она шла мимо, и Голод, и Смерть на горизонте. Увидел он также моря, что затапливали землю, обрушенные, торчащие из воды башни, плавающие раздутые тела, и, где новая земля показалась из-под воды, он увидел, как армии выбираются на берег и начинают бой среди луж морской воды и разбросанного морского мусора. А сверху светил кровавый месяц – светил неустанно, чтобы он мог увидеть все это и ничего не пропустить.

Азрарн придержал демонического коня на обрывистом краю утеса. Он посмотрел на восток и на запад, на север и на юг, и лицо Азрарна, как истинно говорят, стало белым. Долго он смотрел, и бледность его усиливалась. Смертный человек не смог бы так побледнеть и не умереть.

И тут воспоминание пришло к Азрарну – предостережение Казира, слепого поэта. Тогда, когда Князь Демонов сказал ему, что у него все есть, и спросил, есть ли еще что-то, без чего он не смог бы обойтись, поэт спокойно ответил: «Люди».

И пришла ему на память холодная песня Казира, в которой все люди погибли, и мир сделался пуст, и солнце встало и залило светом его пустоту. И тогда Азрарн принял облик орла и полетел над молчащими городами, океанами без единого паруса, в поисках людей. Но ни одного не осталось, чтобы наполнить дни Демона радостью и злобными проделками, никого не осталось, кто смог бы прошептать имя Азрарна.

Холодный страх пал на сердце Азрарна подобно зимнему снегу. Холодный страх пришел к нему. Даже темная звезда не может жить без неба, по которому ходит, а в бездонной пропасти не на что опереться.

Да, Азрарн, Повелитель Страха, был испуган. Он предсказал гибель человечества, увидел Ненависть, подобную черной луне, поднимающейся на небосводе, и прочитал на ней грядущую смерть человеческого рода. Своими глазами он мог видеть самый облик Ненависти, у которой не было облика, и он почувствовал ее запах, запах кислоты, разъедающей металл, пожирающей жизнь мира. И Азрарн бежал с земли, бежал в свой город под землей, в далекую комнату своего дворца, и там задрожал, запершись и в одиночестве, дабы никто не видел его ужаса. Да, ужаса; Азрарн, Повелитель Ужасов, пребывал в ужасе.

Ужасе.

Молчаливый страх накрыл демонический город Друхим Ванашта. Важдру более не смеялись насмешливо и не пели, не слышалось ни звука арфовой струны, ни перестука костей, ни лая псов. Эшва плакали и не знали, почему они плачут. Рядом с черным озером молоты дринов лежали праздно, а красные кузницы остыли до пепла.

Тогда появился Азрарн, с лицом, подобным высеченной из камня прекрасной маске, с сияющими глазами. Он призвал дринов. Он дал им задание. Они должны были построить для него корабль с крыльями, летучий корабль, настолько мощный, чтобы пронзить высшее небо и проникнуть туда, куда ни смертные, ни птицы не могут попасть, – в странную страну Надземья, жилище самих богов.

Дрины работали со страхом в своих маленьких сумрачных сердцах. Они взяли много серебра и белого металла и маленькую долю золота – ибо демоны не любят золото, – и голубой стали и красной бронзы. А пока дрины работали, важдру то вплывали, то выплывали из дворца Азрарна, где они брали его руки или падали на колени перед ним и умоляли не покидать их. Но Азрарн отстранял их и сидел в каменном молчании, постукивая унизанными кольцами пальцами по обложке книги из слоновой кости в нетерпении.

И вот корабль был готов. Борта его блестели и сверкали, ибо были обшиты многими лентами металла – голубого, и серого, и желтого, и красного. Над ним был навес из дыма, а еще над ним развевался парус, сплетенный из ветров, а румпель был из бедренной кости дракона. Крылья корабля напоминали сильные белые крылья лебедей, но перья их были сделаны из демонского льна, что рос на берегах Реки Сна и склонялся над снами людей.

Азрарн подошел к кораблю и похвалил его, и безобразные дрины покраснели и глупо заулыбались. Азрарн поднялся на корабль, и заговорил с ним и взялся за румпель, и корабль поднялся через трое ворот и через жерло единственного спящего вулкана, что остался на земле, и важдру поежились.

Все выше через черный и коварный воздух земли корабль держал свой путь, вверх, пока страны внизу не стали походить на кипящую яму, видимую из-за горящего пламени пожаров и разрушений. Парус-спинакер наполнился и повернулся. Корабль прошел мимо луны цвета застойной крови, что мрачно и злобно нависла из темноты. Через корни звездных садов прошел корабль, через крышу мира. Крылья его описывали огромные полукруги. Он шел там, куда корабли людей никогда не заходили и сбившиеся с дороги птицы никогда не залетали, – в широких, невидимых, наполовину несуществующих вратах Надземья.

В Надземье всегда светло – это негасимый свет невероятной яркости, похожий и не похожий на постоянное освещение мира демонов. Ибо свет Надземья походил на свет чистого и морозного зимнего утра, хотя солнце там не светило, ибо земля и солнце были тогда едины.

Холодной голубой страной было Надземье, холодный голубой символизировал бесстрастие небесных существ, что обитали там.

Не было там ни стран, ни материков, только эта стальной остроты голубизна повсюду и далеко-далеко смутный силуэт острых, как нож, голубых гор, на вершинах которых лежал бриллиантовый снег, хотя у этих гор и не было, как казалось, оснований, и они воистину оставались вечно далекими и недосягаемыми: даже если идти к ним семь лет – все равно не дойдешь. Время от времени на глаза попадались отдельные обиталища самих богов, расположенные далеко друг от друга. Они совсем не походили на земные дома или дворцы Друхим Ванашта. Более всего они напоминали огромные арфы, точнее – струны арф, тонкие лучи чистого золотого сияния, что тихонько вибрировали в беззвучных аккордах.

Рядом с невидимыми, наполовину не существующими вратами, где корабль остановился, стоял Священный Колодец, из которого можно было черпать воду Бессмертия. Но сам Колодец был устроен парадоксально, наверняка радуя богов: они сами не нуждались в глотке этих вод, ибо были уже бессмертны, в то время как люди, что жаждали этого напитка, не могли надеяться даже приблизиться к этому месту. (Однажды, возможно, в Колодце образовалась крохотная трещинка – а сам Колодец был сделан из стекла, – через которую капля или две драгоценного эликсира могли просочиться. Или, учитывая, как текло время в Надземье, возможно, эта тонкая трещинка еще должна была образоваться.) Поскольку Колодец был из стекла, воду Бессмертия можно было без труда разглядеть. Была она серо-свинцового цвета, эта вода, – возможно, как знак предупреждения об опасности. Рядом, на скамье тончайшей платины, сидели две сгорбленные фигуры в серых плащах, Хранители Колодца.

Азрарн выступил из крылатого корабля, и Хранители разом подняли головы. У них не было лиц, только один движущийся и всегда внимательный глаз, и голос их доносился из странного места в их груди.

– Ты не должен испить отсюда, – сказал первый Хранитель Азрарну, оглядев его безжалостным страшным глазом.

– Воистину не должен, – сказал другой, тоже смотря на него.

– Я прибыл сюда не пить, – сказал Азрарн. – Вы знаете, кто я?

– Бесполезно что-либо знать, – сказал первый Хранитель, – поскольку все вещи внизу проходят, меняются, приходят в упадок и погибают, а все вещи здесь не меняются.

– Род человеческий знает меня, – сказал Азрарн.

– Род человеческий, – сказал второй Хранитель. – Кто они такие, чтобы мы заинтересовались их знаниями?

Азрарн запахнул свой плащ и прошел мимо них. Они, видя, что он действительно не имеет желания пить из Колодца, снова опустили головы и словно бы уснули рядом со свинцовыми водами Вечной Жизни.

Азрарн, Князь Демонов, один из Владык Тьмы, прошел через это хрупкое морозное место словно клочок иной, черной реальности. Он направился к горам, которых нельзя было достичь, и, после многих смертных дней, подошел к огромной двери с шахматным узором, что простиралась от горизонта до горизонта. А цве́та эти шахматные клетки были такого, что ни разу не видели ни на земле, ни под ней: одни цвета глубокого одиночества, а другие цвета полного безразличия; и тут жили некоторые боги. Несколько ходило вокруг, но большинство сохраняло неподвижность. Ни веко не дрожало, ни рука не двигалась, они не говорили и не дышали.

Вид у них был вполне человеческий, точнее, вид у них был такой, как у человечества в самом начале, ибо эти боги сотворили людей. В те дни, когда земля была плоской, богам были дозволены подобные эксцентричные деяния. Но как же хрупки эти боги были, как эфемерны! Волосы их были такого бледного золота, что оно казалось серебром, плоть их просвечивала, показывая, что у них нет костей, только тончайшие из тонких фиолетовые жидкости-ихоры, что пронизывали их прозрачность, не нуждаясь ни в артериях, ни в венах. Глаза их были полированными зеркалами, в которых ничего не отражалось. Когда они радовались (что случалось редко) какому-нибудь потрясающему метафизическому открытию внутри себя, бабочки с тончайшими, как паутинка, крылышками разлетались из их кристаллоподобных одежд и растворялись, как пузырьки, в голубом-голубом воздухе.

Когда Азрарн показался меж них, боги легко, как трава под слабым ветром, заколыхались.

Азрарн сказал:

– Земля умирает. Человек, ваше создание, умирает. Вы разве не слышали об этом?

Но боги не ответили, и не посмотрели на него, и даже не подали вида, что видят его.

Тогда Азрарн рассказал им, как земля трескалась и горела, а люди убивали друг друга по наущению колдовской бессмертной Ненависти, что питалась и набиралась жизненных соков с каждым убийством и актом разрушения. Он рассказал им все, не упустив ни слова.

И боги не ответили, и не посмотрели на него, и даже не подали вида, что видят.

Тогда Азрарн подошел к отдельно стоящему богу, или, возможно, богине, ибо было трудно утверждать, были ли боги двуполы, однополы, многополы или вовсе бесполы. И Азрарн поцеловал бога в губы, и веки бога затрепетали, и бабочки вылетели из одежд.

– Людей вы сотворили, – сказал Азрарн, – но меня – нет, и я добьюсь ответа.

И так бог заговорил наконец с Азрарном, хотя и не голосом, и не языком, и не наречием, на самом деле неизвестно, как он говорил, – но говорил. И он сказал вот что:

– Род человеческий для нас ничто, и земля для нас ничто. Человек – это ошибка, которую мы совершили. Даже боги способны совершать ошибки. Но мы не совершим другой, спасая его. Пусть он исчезнет с лица земли, а земля прекратит свое Бытие. Ты – Демон, род человеческий – твоя излюбленная игрушка, но мы переросли подобные банальности. Если ты хочешь спасти человека, спасай его сам, ибо мы – не будем.

Азрарн не ответил и не потребовал, чтобы боги сказали еще что-то. Он лишь посмотрел на них, и, где его взгляд задерживался, края прозрачных одежд свивались, как бумага на огне. Но более Азрарн ничего не мог сделать, ибо боги – это боги.

Так Азрарн вернулся по холодному голубому Надземью, развернувшись спиной к недостижимым горам, и он подошел к Колодцу Бессмертия и плюнул в него. И такова была природа Азрарна, что свинцовые воды взволновались и на мгновение стали прозрачны и блестящи, а потом их снова затянуло серым. Но Хранители просто спали на своих скамьях, и Азрарн взошел на крылатый корабль и оставил Надземье за своей спиной.