Демон стоял на заросших льном берегах Реки Сна, перед ним с жутким звуком проносились ее тяжелые железные воды, позади лежал крылатый корабль, подобный мертвому лебедю. Сердце тьмы не могло стать темнее. И все же в Азрарне всегда горел тайный сверкающий свет, который сейчас угас. И на лице его было выражение горечи, и было оно ужасным, когда он стоял, завернувшись в замогильный страх на берегу реки. Здесь, где он так часто безжалостно охотился на души спящих людей, странные фантазии теперь охотились на внутреннее существо Азрарна.

И вот сидел он там в мрачных мыслях, и прозрачный образ, тонкий, как вафелька, цвета слоновой кости, поднялся из вод. Это была не душа спящего человека – ибо мало кто спал так крепко в эти катастрофические дни, чтобы отпустить душу гулять далеко. Это была душа мертвеца.

Азрарн посмотрел на душу, а душа на него. Глаза души были как два синие кусочка вечернего неба, волосы – янтарные, а вокруг запястья и плеча запутались морские водоросли из глубин океана.

– Узнаешь ли ты меня, мой Повелитель всех Повелителей? – спросила душа, – Или ты позабыл меня так же легко, как убил? Я – Сивеш, что утонул в зеленых утренних морях, потому что ты ненавидел меня, я же дарил тебе только любовь. Мои кости давно истлели на дне морском, но я остался в глупом подобии своего человеческого облика, ибо даже у аморфных врат за жизнью я не мог забыть тебя – тебя, кто лишил меня всего и уничтожил, и эта память приковала меня к миру.

Азрарн посмотрел на душу своего мертвого брата и сына, и что он думал, никто из людей не знает, но он сказал:

– Много тысяч смертных лет прошли с тех пор, как я покинул тебя. Зачем ты ищешь меня сейчас?

– Мир близится к своему концу, – сказала душа. – Но это мир, что ты любишь. Я пришел увидеть – спасешь ты его или оставишь погибать. Потому что в смерти мира заключена смерть Азрарна. Хотя бы ты и прожил два миллиона раз по миллиону лет, без земли ты мертв, и ты будешь бродить, как я, такой же мертвый, как я, и так же бесцельно.

И душа приблизилась, и сквозь ее тело можно было увидеть дальний берег и черную реку, что текла мимо. И она поцеловала руку Азрарна, но прикосновение ее было подобно прикосновению холодного дыма. И она растаяла, как лед на солнце.

На земле лежала Ненависть, она проникла в самые глубокие пещеры, самые скрытые долины. Ненависть насиловала землю, и дети ее вырвались на свободу. И вот Ненависть, в знак полной победы, приняла наконец облик – огромной головы, точнее пасти. Никто из людей не мог увидеть этот призрак, что пожирал их. Но также никто из людей, если даже и проник разумом в причины бедствия и узрел Ненависть в ее корне, не смог бы подняться против нее, как герой, который идет убивать дракона, ибо никто из людей не смог бы выдержать ее присутствия. Ибо люди были в малой доле злы, но в соседстве с такой концентрированной злобой самые храбрые и самые худшие из них отшатнулись бы, сожженные, и рассыпались.

Один только мог встретить сущность, что была Ненавистью Квеббы, только один мог увидеть, унюхать, найти или побороть ее. Ибо ненависть была Азрарну знакома – прекрасная арфа, на которой можно играть, произведение искусства, забава.

Где находилось сердце Ненависти, той формы, что она приняла, никто не помнит, и записать это невозможно, как прожевать воду. Похоже, это было полуэфирное место, не находящееся ни в мире, ни вне его. Так или иначе, пейзаж немного походил на земной – хребет бесплодных утесов, у подножия которых виднелись сожженные деревья, а на вершинах лежало гладкое плотное облако, отливавшее любопытным коричневато-свинцовым цветом. Когда утро прорвалось бы в терзаемый мир, солнце тоже показалось бы над пейзажем, но сейчас на земле стояла ночь, и здесь она тоже стояла, и то там, то здесь вспыхивала красная звезда, как капля крови, просвечивающая сквозь мерзостную завесу.

Где-то в туче и под завесой голова, и пасть, и сердце Ненависти кривили свои коричневые пухлые губы. Она могла видеть своей пастью, держала ее всегда открытой, хотя зрение ее было совсем не как у смертных. И теперь она «увидела» тьму на склонах внизу, тьму, что приняла облик высокого и красивого человека с черными волосами и глазами и завернулась в черный плащ, из-за чего теперь казалась крылатой, подобно орлу.

Никогда прежде никто и ничто не разыскивало Ненависть, не добиралось до ее цитадели и не стояло и не смотрело на нее. И Ненависть почувствовала в фигуре внизу сильную злобу, сравнимую со своей, но все же чуть иную, праздник зла, на котором Ненависти не удавалось ни попировать, ни что-либо сделать.

И тогда Ненависть заговорила. Скажем так, она вступила в контакт. Голосом ей служил род смрада, похожего на пепел вулкана, а языком – импульс, выворачивание суставов, неприятное действие на нервы, боль, что не совсем болела…

– Я началась в человеческом мозгу, – сказала Ненависть. – Так я зародилась. И хотя я забыла его, его человеческая жажда мести была моим родителем. Но ты не человек. Зачем ты здесь? Чего ты хочешь?

Фигура на склоне, Азрарн, не ответила, а вместо этого начала карабкаться к вершине, над которой различались мясистые бурые губы. Она прошла через одно кольцо мутно поблескивающего облака, затем через другое. Сама вершина была острым выступом серого камня. Там Азрарн и остановился.

– В тебе много злобы, – произнесли губы Ненависти и покрылись шелковистой слюной. – Я бы, если бы сумела, пожрала тебя. Давай заключим сделку. Отдай мне свою злобу, и ты будешь Повелителем мира во все его заключительные смятенные дни.

Но Азрарн сел на вершине и ничего не сказал.

– Ты многих убил, – прошептала пасть Ненависти с жадностью. – Убей других. Я отдам тебе целую армию – убивай, сколько хочешь. Они бросятся на тебя с воплями, и их зубы будут сверкать в красном лунном свете, а ты протянешь руки, и они погибнут, а я наемся. Давай, я найду тебе прекрасных женщин, и ты разрежешь их жемчужную плоть украшенным драгоценностями кинжалом и найдешь рубины под их кожей. К северу есть очень много гор, что взорвались огнем. Магма течет, подобно золотым змеям, на города внизу. К югу моря набегают на землю, подобно серебряным псам. Давай я отдам тебе море и горы. Давай соглашайся.

Азрарн ничего не ответил, но вытащил из рукава дудочку тонкой бронзы и начал насвистывать на ней. Пока музыка играла, облака, лежавшие на вершинах гор, принялись расходиться, и вскоре они превратились в облачные фигуры, что танцевали под ритм мелодии. А голый камень гор подпевал и мягко подрагивал, словно бы кости камня тоже танцевали.

Бурая пасть Ненависти оставалась сухой.

– Не поступай со мной так, – сказала Ненависть. – В этом нет никакой обоюдной пользы.

Тогда Азрарн вынул маленькую серебряную шкатулку из-под плаща и оттуда рассыпал блестящий порошок, и тот распространил удивительно сладкий аромат.

Бурая пасть Ненависти скривилась.

– Ах, не делай так, – сказала она, – ибо это все противно мне. Ты не нежен природой, поэтому я думаю, что ты демон. Да, я уверена, ты демон. Давай, будь демоном, будь экстравагантно жесток и доставь мне удовольствие. Я не могу причинить тебе вред. Мы будем товарищами, ты и я. Ибо в далеком прошлом именно ты посадил семя, из которого я произросла.

Но Азрарн вытащил из-за пояса одинокий цветок, который, несмотря на все, сумел найти на земле. Он был сине-пурпурным, оттенка, который мудрецы называют цветом любви, и, когда Азрарн положил его на голую вершину горы, цветок впился корнями в неподатливый камень, а через мгновение вырос до красивого дерева, чьи цветущие ветви дотрагивались до низкого неба.

– Так, – сказала бурая пасть Ненависти, слегка отодвигаясь, ибо от цвета и запаха цветов ее тошнило, – ты дурно воспитан, мой демонический гость. Но я не буду более мучиться твоим присутствием. Посмотри на восток, и ты поймешь, что тебе пора.

Азрарн повернулся и посмотрел туда, куда велела Ненависть.

Там, среди разбухшего марева, ударил один бледно-желтый меч – то был первый знак наступающего утра.

Демоны не могут оставаться над землей, когда выходит солнце, это все знают, и даже Ненависть знала это.

Азрарн отложил бронзовую дудочку и серебряную шкатулку и оперся спиной о цветущее дерево.

– Ты много говорила, – промурлыкал Азрарн. – Теперь моя очередь. Никто не смог встретиться с тобой, кроме меня, ибо кто же не знает о хитрости и мудрости демонов? Так вот именно не кто другой, как я, мой подлый товарищ, тебя и уничтожит.

Тогда Ненависть широко раздвинула бурые губы и показала пещеру, что разверзлась за ними, гигантский зев без зубов или языка или горла, дыру, что нельзя наполнить.

– Уничтожение – это моя прерогатива, – сказала Ненависть. Тогда ее губы снова сомкнулись, и она произнесла: – Свет сильнее. Тебе лучше уйти.

Но Азрарн не двинулся с места, опираясь на дерево со спокойствием, словно возлежал на шелковых подушках. И он смотрел и видел зарево на востоке, где уже два меча поднялись с каждой стороны желтого сияния. И веки Азрарна были полуопущены, когда он смотрел, и он улыбался, хотя губы его побледнели.

Пасть в небе вдруг побледнела тоже и стала цвета уродливой белизны трупа.

– Давай же, – сказала она, – тебе уже пора. Демон не может выдержать солнца.

Но Азрарн не двинулся с места, и теперь на востоке пробились десять мечей – семь серебряных и три золотых.

– Ах, но это же глупо, – сказала Ненависть, дрожа, – ты тут разыгрываешь самопожертвование – но что тебе до мира? Оставь его умирать. Найдутся и другие. Смотри, каким ярким становится солнце. У тебя осталось мгновение или чуть более. А солнце подымется – только подумай об этом! Агония этого света, света, что испепеляет сущности демонического мира и превращает их насельников в прах! О Азрарн, Азрарн! – взвыла пасть Ненависти, вдруг признав его, и она дрожала и искажалась, а облака из-за этого завивались клубами и утесы рушились. – Ничто не стоит такой боли. Беги, Азрарн, улетай, Азрарн. Подземье прохладно, и там вечно лежит тень. Ты не можешь любить землю так, чтобы пожертвовать ради нее своей вечной жизнью.

На востоке уже светились двадцать мечей – пять серебряных, двенадцать золотых, три – белой стали. Азрарн поднялся и встал под деревом. Небо и горы тряслись от конвульсий Ненависти, что пыталась переубедить его. Но Азрарн стоял бездвижно, как камень и небо прежде. Он смотрел прямо на солнце, как и сейчас смотрит орел – в память о том взгляде.

Каждый меч сейчас был белым, а под ним – узкая белая полоса, что была не белая, но черная от слепоты. Солнце встало.

Два тонких ногтя впились в глаза Азрарна, два еще – в грудь и три – в чресла. Темная блестящая кровь потекла из его губ, и из его ноздрей, и из кончиков его пальцев. Он, Князь Демонов, не закричал от дикой боли, что пронзила его, хотя казалось, она длилась много веков, каждый миг был страшнее прежнего, миг этой сладкой, начиненной иглами поющей боли, ревущий бык боли, что топтал все на своем пути. И тогда пришла золотая боль, ужаснее прежней, и тогда он, наверное, вскрикнул, даже Азрарн, Князь Демонов, вскрикнул, но тот же миг обратился в дым и прах и молчание.

И вот это, пепел Азрарна, ветер бросил в лицо Ненависти.

Ненависть не сумела вынести это. Ненависть питалась ненавистью, а тут ей пришлось отведать любви, и она подавилась ею. Она подавилась любовью Азрарна, злейшего из всех злых, любовью Демона к земле, о которой никакой бог – ибо боги пребывали выше подобного – более не заботился. Раздался взрыв, вспыхнуло множество светов и загремели громы, когда любовь демона к земле уничтожила земную Ненависть, как солнце уничтожило Азрарна.

Ненависть была уничтожена, а демон мертв. Следом за этим не могла не настать эпоха абсолютной Невинности.

Лик земли сильно изменился: где ранее простирались континенты – плескались моря, горы обрушились или поднялись, леса усохли, а новые леса возрастали из обильных, тут и там разбросанных семян. Человечество выжило благодаря вмешательству Азрарна. И теперь в удивлении осматривалось вокруг. Без общей правящей Ненависти малая ненависть, что оставалась в людях, уменьшилась, и в течение многих эпох не могла вырасти до своих прежних, подлинных, мерзких и естественных размеров. В тот день все люди стали братьями. Они упали друг другу в объятия и всхлипывали и повели друг друга от руин к новому светлому будущему. И были построены алтари, и у них благословляли надмирных богов, которые этого и не заметили, и за три века или менее имя Азрарна было забыто, как люди забывают ночь, когда приходит день.

То было уникальное время земли, уж будьте уверены. Цари правили справедливо, воровали помалу, а убивали и того меньше. Шрамы затянулись, почва исправно дарила цветы и зерно, высокие деревья произросли на склонах холмов, и пламя гор тихо уснуло в своих высоких голубых башнях. Говорили, что тигры ходили за девушкой и никогда ее не трогали, а единороги играли и вступали в шуточные поединки на золотых рогах при свете дня, и что каждый сороковой плод апельсинового дерева был зачарован и содержал в себе желание, а кошки выучились петь и делали это просто замечательно.

Все это случилось на земле. Но под землей не пели. Три века прошло, но что для них такое время. Что земля позабыла, Подземье очень хорошо помнило, и не без причины.

Друхим Ванашта скорбела. Дрины у своих холодных кузниц среди брошенных без дела ржавеющих куч металла плакали и шмыгали носом, и слезы их повысили уровень вод в черном озере, на берегах которого стояли их наковальни. Эшва рыдали, и змеи, что перевивали их длинные косы, рыдали тоже, роняя слезы полированного змеевика. Но важдру собрались и прокляли человечество за его забывчивость. Важдру не так-то просто было довести до слез, и все же вода текла из их глаз. Они надели траурные одежды – желтые, ибо солнце убило их любимого повелителя, – и они разорвали одежды и обнажили груди, и мужчины, и женщины, и хлестали себя нефритовыми плетьми.

– Мир не воздает должного Азрарну, – плакали княгини важдру.

– Давайте поднимемся на землю, – кричали князья важдру, – и пусть проклятые сгорят в пламени своего стыда.

И вот однажды ночью важдру пришли на невинную новую землю. Они прошли как призраки вдоль морских берегов и среди высоко стоящей кукурузы, пересекли дороги людей, и в городах лампы вспыхивали на их охряных одеждах и прекрасных расстроенных лицах. И они били по струнам инструментов, пока шли, и встряхивали систрами, и громко восклицали: «Азрарн мертв! Азрарн мертв!» И они разбрасывали черные соцветия пред собой и чертили на дверях шипами черного железа.

И собаки принялись выть, а соловьи затихли.

Люди говорили: «О ком это они? Азрарн? Это имя мне незнакомо. Но наверняка это кто-то из великих повелителей или царь, раз его так оплакивают». И они уважительно кланялись важдру и предлагали им вино и деньги, не зная, что это демоны. А важдру не хотели никому причинять зла, раз их Князь был мертв, и они ушли, плача, в темноту.

Но была также женщина из эшва, которая пришла на землю ночью, но пришла совсем тихо. Это была Джазэв – демоница, которую Азрарн выливал из кувшина для утешения Дрезаэма. Примула более не росла в ее волосах, на них вернулись серебряные змеи. Глаза ее оставались сухими, ибо ей почему-то постоянно приходили грезы о любопытном месте, находящемся наполовину в мире, наполовину нет, где дерево с сине-пурпурными цветами возросло на бесплодной вершине горы.

Долго Джазэв искала, несколько лет. Она обошла четыре угла земли и вернулась из них. И вот она нашла любопытное место, и нашла дорогу к нему. Она пришла туда, где умерла Ненависть, и там уже не было гор, ибо они обрушились, и не было обгорелого леса, ибо он вырастил листву, подражая плодоносящему миру. Поднялся месяц. Он высветил жуткий шрам на самом небе, сморщенный и светящийся, – рану, где от неба оторвали пасть Ненависти. А под шрамом стояло дерево, прямо как во сне Джазэв, хотя цветы его были уже не приятного цвета, а серые, как пепел.

Джазэв бросилась к дереву. Она поцеловала узкий ствол и отгребла каменную крошку, чтобы освободить его. Ее руки кровоточили, а ее кровь капала на корни дерева, и они, казалось, пытались высвободиться и протянуться к ней. И вот она его выкопала, и Джазэв подняла его от камней и положила себе на спину – ибо оно весило совсем чуть-чуть. Она перенесла дерево с того места на землю, но там ей пришлось положить его, ибо она устала. Дерево сразу же воткнуло свои корни в плодородную почву. И тут Джазэв поняла, что они находятся в лесу, она и дерево, и лес тот был густой и непроходимый, и древний, на единственном месте, где ничего не выросло. Ветви переплелись над ним так туго, что наверху было темно, а стволы собрались вокруг как часовые, и даже крохотный лучик солнца не мог проникнуть сюда, даже в самый полдень. Джазэв посмотрела на это и мечтательно улыбнулась. Она легла рядом с деревом, оглаживая рукой его серую кору.

У опушки древнего леса тянулась дорога, а за ней стояли фермы с множеством полей, садов и виноградников.

И у одного фермера было семь дочерей, и младшей исполнилось восемнадцать, а старшей – двадцать пять, ибо каждая родилась через год после предшествующей, и, хотя все семь были красивы, все семь были девицами, ибо они родились в эру Невинности. Так или иначе, им не хватало наставлений матери, она умерла, что совсем неудивительно. Начиная со старшей, имена их были таковы: Флотилия, Феерия, Фортелия, Фламмария, Фонтания, Фавория и Фея.

И вот случилось так, что эти семь сестер не были столь скромны – ведь им не хватало материнских наставлений, – как им следовало быть. Их отец, грубый нечувствительный человек, не заметил, что его дочки наряжаются, как им того хочется, тогда как в ближайшем городке проживал хитрый торговец шелком, который в свое время говорил каждой из них: «Твоя кожа цвета магнолии будет смотреться лучше в платье из шелка, нежели из домотканой материи. Приходи ко мне как-нибудь ночью, и я посмотрю, что тут можно сделать». Ни одна из семи девиц еще не приходила к нему. Им и не хотелось, ибо они заметили, несмотря на свое невежество, что его толстые желтые пальцы любят путешествовать по ним так же, как по штукам шелка, а самая юная заявила, что у него в штанах есть зверь, который пихается самым интересным образом всякий раз, когда она перегибается, дабы подивиться новым поступлениям, и он всякий раз приглашает ее так сделать.

Так или иначе, но старый негодяй поглядывал на них, а они подумывали о его шелке, и однажды ночью все семеро придумали план.

Торговец шелком сидел в задней комнате своей лавки, подделывая бухгалтерские книги, чтобы обмануть царских сборщиков налогов, и тут в его дверь легонько поскреблись.

– Кто это там? – нервно спросил торговец.

Хотя в те времена было мало воров, он – будучи вором сам – всегда о них думал и боялся, что однажды ночью они нападут.

– Будь осторожен! У меня шестнадцать слуг и бешеная собака!

Но приятный голосок позвал через замочную скважину:

– Это я, дорогой торговец, Фея, седьмая дочь фермера. Но если у тебя бешеная собака…

Тут торговец подскочил, невероятно довольный своей удачей, и распахнул дверь.

– Зайди в мою недостойную тебя лавку, – воскликнул он, проводя Фею внутрь. – Здесь нет никого, кроме меня, – добавил он, – ты меня плохо расслышала. Бешеная собака! Какая ерунда! Не будь столь боязливой, подойди ближе, и тогда я присмотрю тебе шелк для платья. Конечно, – сказал он, наслаждаясь победой, – я не смогу обмерить тебя, пока ты одета; тебе нужно снять платье.

Фея тут же сделала то, что он предложил. Торговец облизал губы и закатил глаза, и Фея заметила, что странный зверь опять зашевелился у него в штанах.

– А теперь, – сказал торговец, – просто встань вот там у стены, и я сниму с тебя мерки.

Фея спокойно согласилась, и торговец, не выдержав, набросился на нее.

– Это обязательно делать? – спросила Фея, пока он покрывал ее противными слюнявыми поцелуями.

– О да, безусловно, – поклялся торговец, расстегивая штаны и готовясь к наступлению.

– Нет, я так не думаю, – сказала Фея и, закричав, позвала своих сестер.

Тут же все шестеро, внимательно ожидавшие снаружи, вбежали в лавку, потрясая различной домашней утварью, и принялись колотить торговца.

– Это я, Флотилия, старшая дочка фермера, – крикнула Флотилия, треснув его в левую голень большим мясным крюком.

– А это Феерия, – крикнула Феерия, треснув по другой голени меленькой решеткой.

– А это Фортелия, – последовал удар по ягодицам.

– А это Фламмария, – последовал удар по спине.

– Ну а я Фонтания, – сообщила Фонтания, вылив ему на голову кувшин холодного масла.

– И я, Фавория, – добавила Фавория, ударяя его по голове щипцами.

Торговец орал и дергался, и вскоре поскользнулся на масле и упал на пол. Тут семь дочерей фермера принялись безжалостно колотить его, и они били его, пока он не взмолился: «берите из лавки весь шелк, который можете унести, только оставьте меня в покое». Предложение оказалось более щедрым, чем он рассчитывал: семь девиц благоразумно привели с собой отцовских волов и повозку и хорошо нагрузили ее. Торговец завывал и ломал руки.

– А теперь, – сказала Флотилия, – ты никому не скажешь, что мы здесь были.

– Ты должен сказать, что разбойники напали на тебя, – посоветовала Феерия.

– Если же ты не скажешь так, – сказала Фортелия.

– И если ты обвинишь нас, – сказала Фламмария.

– Хоть в чем-нибудь, – сказала Фонтания.

– Мы также расскажем, что велел нашей младшей сестре стоять голой у стены лавки, – продолжила Фавория.

– И хотел вытащить своего противного дикого зверя, возможно, свою бешеную собаку, из своих штанов и натравить на меня, – с негодованием закончила Фея.

И торговец согласился и поднял на ноги городок криками о том, что двадцать гигантских чернобородых разбойников с железными булавами напали на него, а сестры поехали домой по дороге на повозке, полной шелка.

Но когда груженая повозка подъехала к ферме, стоявшей у черной стены древнего леса, сестры увидели в лунном свете самую красивую женщину на свете. Та стояла на дороге и кого-то ждала.

– Ух ты, – сказала Флотилия, – она, наверно, очень богата. Смотрите, у нее в волосах серебряные змеи, так искусно сработанные, что кажутся живыми.

– Но смотрите, – сказала Фея, – ее руки кровоточат.

– Что ей от нас нужно? – задумалась Фортелия.

Когда женщина подошла ближе, волы вздохнули, остановились и прикрыли свои большие глаза. Она три раза обошла повозку, оглядев каждую из сестер по очереди, и затем пошла дальше по дороге и свернула с нее в темный лес.

– Она, наверное, дух, – сказала Фламмария.

– Или безумная принцесса, – сказала Феерия.

А Фонтания и Фавория только высокомерно хмыкнули.

В это время Джазэв, которую привлек, как всегда привлекает демонов, запах маленькой злобы в сестрах, вернулась к деревцу с серыми цветами и обняла его. Затем Джазэв начала танцевать на плоской мшистой полянке между тесно стоящими стволами.

То был дикий танец, танец, предназначенный для того, чтобы пробудить ночь и воздух, призвать созданий и существ. Первым пришел черный заяц, и сел и стал смотреть на нее круглыми бледными глазами, затем лисы, которые, похоже, даже не заметили зайца, а после них два оленя с кинжально-острыми рогами, и совы на крыльях как знамена, а потом лев, бледный, как дым, из-за старости. Даже водные звери подобрались ближе, призванные из глубоких лесных озер и болот беззвучным неодолимым танцем женщины-эшва. Под конец даже сам ветер выбрался из глубин леса, притянутый ее магией.

Когда Джазэв услышала, как он шелестит в листьях деревьев, она распустила пояс, и ветер завернулся в него, надувая его, как парус. И тогда Джазэв быстро завязала пояс, чтобы ветер не выбрался из него, ибо такова власть демонов над сущим. Тогда она перестала танцевать. Животные разбежались. Ветер бился и жаловался в кушаке, а Джазэв крепко завязала его на ветвях дерева с серыми цветами.

Семь дочерей фермера сшили для себя шелковые платья, но не осмеливались надевать их днем, ибо боялись, что их раскроют. Тогда кому-то пришло в голову нарядиться ночью и прокрасться тайком на опушку древнего леса. Там они прыгали и скакали, играя в принцесс и обсуждая погоду – ибо они слышали, что принцессы только этим и занимаются, поскольку все остальное находится у них в повиновении и потому наскучило.

– Как странно, – сказала Флотилия, – что сегодня не дует восточный ветер.

– Уже несколько дней как не дует, – заметила Феерия.

– А корабли в море попали в штиль, – сказала Фортелия.

– И мельницы крутят люди, а не ветер, – добавила Фламмария.

– А канюки и другие парящие птицы, – сказала Фонтания, – сидят на оградах и жалуются – ведь им негде парить, воздушных течений нет.

– И вороны сидят неподвижно и не пугают голубей, – добавила Фавория.

– И да, – заметила Фея, – утром ветер уже не доносит до виноградника гадкий запах помойки.

И только тогда семь сестер разглядели фигуру, стоявшую перед ними среди деревьев. Это была та самая прекрасная дама, на которую они наткнулись в ночь ограбления.

– Чего она хочет? – спрашивали сестры друг друга. – Вот она манит нас за собой. Но мы не должны идти, – сказали они и обнаружили, что уже идут.

Лес казался эбонитово-черным и таинственным, но они не боялись. Женщина вела их все глубже и глубже во мрак, но они почему-то не хотели развернуться и пойти обратно. В конце концов они подошли к дереву, не похожему на остальные, дереву с цветами; но цветы были серые, а на ветвях раздувался сам по себе кушак.

И вот они смотрели, и Джазэв начала танцевать во второй раз. Но в этот раз никто не подошел близко, потому что танец предназначался дереву, и ветру, что был привязан к ветвям, и семи сестрам-девицам. И вдруг сестры тоже начали танцевать, без боязни и удивления, словно бы это было в порядке вещей, что они, разряженные в шелка, рука об руку и ведомые женщиной со змеями в волосах, кружат и кружат и кружат вокруг сероцветного дерева в древнем лесу в полночь.

Они танцевали, пока их не одолела чудесная чувственная усталость, и тогда семь сестер-девиц опустились вниз кольцом вокруг ствола дерева, а их головы преклонились к упругому мху, а глаза заволокло полусном. Джазэв прокралась мимо них и, потянувшись, быстро развязала узел на поясе и высвободила дикий восточный ветер. О, этот ветер был яростен, получив свободу. Он набросился на дерево, пока с того не облетели с ударами все серые цветы, а с их лепестков густым облаком не стряхнулась серость. Оказалось, пепел окрасил их пепельно-серым; но сейчас пепел забрал ветер, носящийся вокруг дерева, и следом, пока ветер носился кругами, пепел разлетелся в стороны. Он опустился на семь девиц у дерева, и, когда это произошло, каждая застонала и изогнулась, словно бы какая-то неведомая сила наслаждения овладела ею. И тогда каждая вскрикнула несколько раз и потом лежала тихо. Пепел исчез, и ветер сбежал. Джазэв вздохнула и тоже ушла – терпеливо ждать.

Семь девушек проснулись утром, проснулись в древнем лесу, одетые в шелковые платья. Семь девушек подумали о том, что испытали – а это был необычный опыт, – и покраснели. Над ними стояло дерево с сине-пурпурными цветами – совсем не такое, каким они его припоминали.

Удивленные, шепчущиеся, хихикающие, они прокрались домой, и сняли шелковые одежды, и добродетельно улеглись в свои кровати.

Два месяца спустя ничего уже нельзя было скрыть.

– О мои дочери! – орал фермер. – Все семь – обесчещены. И все семь – на сносях.

Это было истинно так – все знаки говорили об этом. Семь милых девушек с высокими круглыми животами, опускавшие свои скромные глаза.

– Кто этот негодяй? Или негодяи? – рычал фермер.

– Сон, – пробормотала Флотилия.

– Сон о дереве, – пробормотала Феерия.

– Цветок с дерева, – пробормотала Фортелия.

– Нет, ветер, – пробормотала Фламмария.

– Яростный ветер, – пробормотала Фонтания.

– Пепел на ветру, – пробормотала Фавория.

– Нет, – сказала Фея, самая младшая, – это был прекрасный мужчина с черными волосами и глазами, как горящие угли.

– Стыд-то какой! – завыл фермер.

Но он сказал соседям, что у его семи дочерей странная болезнь, очень заразная. И он запер их в доме и не принимал посетителей. То была эпоха Невинности – ему поверили, хотя «болезнь» продолжилась семь месяцев.

В последний день седьмого месяца солнце село, и семь сестер – каждая – вскрикнули и упали на свои ложа. Семь часов они кричали. На последней минуте седьмого часа каждая из семи сестер издала торжествующий вопль.

Старая служанка, которая помогала при родах, начала кричать вместо них. Отец вбежал в дом и потряс ее: «Что, это сыновья или дочери?»

Служанка, вновь обретя присущую ей силу духа, проговорила:

– Истинно свидетельствую, никогда еще в течение моей долгой жизни, что была, без сомнения, укорочена этим ужасом, я не видала такого. Флотилия родила руку младенца, Феерия – другую руку, и да разразит меня гром, если Фортелия не родила ногу, а Фламмария – другую ногу, в то время как бедная Фонтания исторгла из себя целое туловище, а Фавория – голову.

– А Фея? – пискнул отец.

– Что ж, – сказала служанка мудро, – я не могу с уверенностью сказать, что родила Фея, но будь спокоен, оно прекрасно.

Фермер зарыдал, и когда перестал плакать, то приказал собрать все части тела младенца, столь противоестественно разъединенные, завернуть в простыню и похоронить. Но как только эти части оказались в простыне, та начала шевелиться.

Фермер сбежал, но мудрая женщина подглядела за творившимся в комнате и увидела, как совершилось помрачающее разум единение, и вот уже целый здоровый младенец потрясающей красоты лежал и спал.

– Ну же, – сказала служанка, – кто из вас, девочки, имеет молоко в груди, дабы дать младенцу?

Она обратилась разумом к мирским вещам, но испытания ее еще не завершились. Ни к одной из семи дочерей не пришло молоко, и, как оказалось, оно и не понадобилось. Ибо, обратившись к младенцу с сочувственным кудахтаньем, служанка увидела, что тот чудесным образом вырос. Воистину, дитя на простыне уже походило на красивого мальчика лет одиннадцати.

– Потише, мой птенчик, – воскликнула она предостерегающе, – не изнуряй себя так сильно!

Но куда там! В следующую минуту ребенок снова вырос, а потом вырос еще. Теперь подросток с зубами, иссиня-черными волосами, от одного взгляда на которого замирало сердце, лежал там, и служанку сотрясла дрожь. И тогда от юноши не осталось и следа. На простыне простерся мужчина. Он казался рожденным из темной ночи, он сиял красотой, и обнаженное тело его походило на тело бога, или так, они думали, выглядит бог, все восемь, что сидели и дрожали над ним. Его спящее лицо отняло у них дар речи.

Но вдруг Фея, младшая из семи сестер, подкралась к окну, и там на востоке она увидела воздетый желтый меч – знак того, что солнце восходит. И это сподвигло ее сделать ранее не деланное: она поспешила к невероятному мужчине и, опустившись на колени рядом с ним, поцеловала его губы и прошептала: «Азрарн, проснись, ибо солнце возвращается на землю, и ты должен вернуться в свое царство».

И веки мужчины затрепетали, и два темных огня вспыхнули меж подобными клинкам ресницами, и он улыбнулся, и прикоснулся к губам Феи своими прохладными пальцами. А потом исчез.

И комнату снова наполнили крики ужаса – черный орел поднялся невидимо к небу земли, развернулся на широких крылах – и исчез без следа.

Миг спустя поднялось яркое солнце. Но будьте уверены – эпоха Невинности завершилась.