Среди скалистых холмов вилась дорога к городу и морю, но по ней мало кто ходил. Вот уже сотню и больше лет люди избегали ее, ибо говорили, что даже при ярком свете дня можно услышать, как воет чудовище под тропой, и кто знает, может, оно однажды выберется и съест тебя? Тем не менее великий маг, облаченный в черно-зеленый шелковый плащ, на пальце которого сияло золотое кольцо с рубином величиной с глаз газели, а над головой покачивал бахромой балдахин, поддерживаемый слугой, маг, удобно расположившийся в открытой повозке, влекомой шестью вороными конями, со сбруи которых свешивались жемчужины, – о нет, этот маг не страшился каких-то там сказок про завывания и поедания. Даже слуги мага посмеивались.

– Это же Великий Кашак! – говорили они. – Ну хорошо, пусть под тропой действительно обитает монстр. Ну, допустим, он выберется на тропу. Ну тогда Кашак сам его и съест!

Так что маг выступил в путь. Он хотел добраться до города и морского порта до заката, и избрал эту дорогу за то, что она была коротка. Он приехал в эту страну, дабы совершить чудо и исцелить старшего сына царя, а теперь, когда чудо совершилось, хотел сесть на корабль и отплыть домой.

Старая тропа пылила, тут и там на нее попадали камни. Маг освободил дорогу от камней одним или двумя словами – булыжники тут же обратились в дым и растаяли. Через час после полудня маг со свитой дошли до высохшего колодца.

– Время напоить лошадей, – сказал Кашак.

Он ударил по склону холма, и оттуда извергся фонтан воды, и тут же натек пруд, из которого стали пить лошади. И вот тогда, из отверстия высохшего колодца, донеслось жалобное завывание.

Слуги волшебника не выказали страха – они верили в его силу. Кашак сам подошел к колодцу и наклонился, прислушиваясь. Вскоре оттуда снова послышалось жуткое подвывание.

– Пожалуй, я хочу взглянуть на это существо, – сказал Кашак.

Он попросил незажженный факел, дохнул на него, и тот вспыхнул. Затем он опустил его вниз в колодец и оставил подвешенным в воздухе, а сам принялся разглядывать с помощью магической подзорной трубы то, что там можно было увидеть.

– Ах, – сказал волшебник наконец. – Так я и думал. Человек, превращенный особыми демонскими чарами в нечто любопытное.

Так ему подсказала магическая подзорная труба.

Кашак щелкнул пальцами, и из них посыпались искры. Они завертелись и образовали сеть, которая втянулась в колодец.

Дикий отвратительный шум послышался там – скрип копыт, скрежет зубов, вязкий шлепок, слюнявый лай. Из устья колодца выплыл факел и потух. Следом показалась блестящая сеть, в которой перекатывалось, запутавшись и пинаясь и извиваясь, страшное чудище.

Спереди оно было как кабан, сзади бил огромный хвост ящерицы. А голова у него была как у волка.

Оно барахталось, ревело и выло, разевая глаза и щелкая волчьими челюстями. Оно век, а то и больше, провело среди ущелий и пещер, что иссекают холмы. Оно не могло умереть, навсегда запечатанное в ножнах брошенного демоном заклятия. Удары его не убили, равно как и падение в ущелье, горящая солома обожгла и разозлила, но не умертвила. Конечно, оно уже позабыло свое начало: что некогда было юношей, красивым, мужественным и молодым, что уснул рядом со своей возлюбленной, а проснулся заключенным в дьявольскую форму, что дрин смастерил по приказу Азрарна. Возлюбленный Бисунех, все еще в ловушке отчаяния, в то время как она уже стала прахом больше восьмидесяти лет назад.

Кашак увидел все это – или достаточно. Он не отличался милосердием, но также он не был несправедлив. В то время как мерзкое, ужасное, смрадное чудище дергалось и стонало в волшебной сети, маг отправил слуг туда и сюда – достать мел и тот порошок, вот этот амулет принести из сундука, а другой положить обратно. В полдень Кашак начал колдовать. Заклинание он читал долго – до тех пор, пока само солнце, казалось, не устало и не начало садиться на далекое ложе голубых холмов. Тварь в сети много раз меняла облик и жаловалась под каждым из них. И вот теперь, когда красный свет оставил небо, по спине зверя пробежала дрожь. Как змея выползает из своей старой кожи, так и сейчас нечто вылезло из сморщенной, в три раза сложенной шкуры.

Это был человек, и он упал в изнеможении у ног Кашака. Человек, уже совершенно не напоминающий юношу, безо всякого следа красоты и силы. Но все же – человек.

Он не помнил своего имени, забыл его, как забыл свою прежнюю жизнь. У него сохранилось смутное воспоминание – его обманули, жестоко лишили радости без малейшего предупреждения. Его воспоминания были только о темных сочащихся влагой подземных ходах, отзывающихся эхом пещерах, что взрывались от его получеловеческих криков, грязных норах, в которых он прятался от бессмысленных ужасов. Кашак дал ему еды и вина в сосуде из желтого нефрита.

– Ты прослужишь мне два года, чтобы отдать долг за то, что я вошел в твое положение. Я назову тебя Квебба – «тот, о котором много говорили», – ибо ты воистину стал притчей во языцех в этих краях.

Квебба не стал спорить – ни с условием службы, ни с именем. Лицо его было серым костистым лицом человека, который умирает от голода, который невозможно насытить. Человеческая речь давалась ему с трудом. Он согласился ехать на подножке повозки Кашака. Иногда на него что-то находило, и его язык высовывался, а глаза страшно выкатывались. Те, кто видел его на повозке, когда та проезжала через город, думали, что он безумец, и удивлялись, почему такой человек сопровождает Великого Кашака.

Было поздно, но корабль ждал мага, зная, что он есть тот, кто есть. На набережной Кашак сделал неуловимый жест рукой. Красивая повозка уменьшилась до размера грецкого ореха, и он положил ее в карман. Шесть вороных коней с жемчугами на сбруе превратились в шесть милых черных жуков с белыми пятнышками. Он положил их в просторную шкатулку и, сопровождаемый своими слугами и приветствуемый изумленной и восторженной толпой, поднялся на борт, и Квебба вслед за ним.

Море было тихим, ветер – попутным. Два дня спустя они прибыли к острову – неприступному месту, чьи черные обсидиановые утесы тянулись ввысь без устали и перерыва. Здесь нос корабля зарылся в гальку берега, и мага и его свиту высадили. Этот скудный форпост и был домом Кашака.

Корабль удалился, как алая чайка. Кашак ударил в непроницаемую обсидиановую стену утеса, и огромные ворота, дотоле невидимые, отворились, дабы пропустить их, а потом со скрежетом закрылись. За утесной стеной остров оказался совсем другим – не неплодным и пустынным, но садом удивительных свойств.

Розовые деревья росли в саду мага – высокие, как сосны. Цветы их отливали бледно-зеленым и очень прозрачным пурпуром. Розовые ивы склонялись над розовыми прудами со вкусом вина. На голубых лугах прогуливались львы цвета свежих сливок с гиацинтовыми гривами, и они подбежали к магу и стали игриво лизать ему руки, подобно собакам. Совы с круглыми изумрудными глазами пели мелодично, как юные девушки.

Дом мага был из цельного зеленого фарфора, с витражной крышей, что пропускала свет. К дверям вела аллея из черных деревьев с фруктами из чистого золота.

Квебба любопытно смотрел вокруг, зачарованный садом и тем, что с ним происходило.

– Предостерегу тебя, – сказал Кашак. – На службе у меня тебе придется выучиться начаткам магии. Не стремись узнать многое и не пользуйся бездумно тем, что узнаешь. А самое главное – никогда не срывай золотые плоды с этих деревьев.

Дом мага был столь же чудесен, как и сад. Разноцветные лучи света из-под стеклянной крыши окрашивали комнаты, поблескивая на многочисленных предметах из драгоценных металлов. Огромные водяные часы из меди и серебра в форме галеона отсчитывали время. Вечерами лампы таинственно зажигались сами собой.

В тайной комнате, за двумя большими дверями черного лакированного дерева, маг занимался своим волшебством. Ручки дверей были сделаны в форме двух ладоней белого нефрита – чтобы открыть дверь, нужно было ухватиться за них и повернуть. Это, Квебба заметил, проделывали самые доверенные из слуг Кашака несколько раз, когда их звали помочь с каким-нибудь экспериментом. Но самого Квеббу туда не пускали. Он и не думал зайти в комнату без спросу, но считалось, что это потрясающее место.

Задания у Квеббы были странные. Смотреть на большую птицу в полуденном небе. Посчитать, сколько раз она облетела дом мага, прежде чем улететь прочь, и записать номер на пергаменте. Пойти к двенадцатому пруду, сорвать камыш, растереть его в ступке и нанести состав на дверные проемы дома. Каждые десять дней Квеббе приказывали залезть на крышу и протереть там стекло – видимо, очень толстое, раз оно не ломалось у него под ногами. Или он переводил львов, которые питались травой и диким желтым виноградом, в другую часть сада.

Прошло два месяца. Квебба был не счастлив и не несчастлив. Он справлялся с обязанностями, ел свои мясо и хлеб и спал в отведенном месте. Время от времени он поглядывал на черные лакированные двери с белыми ладонями-ручками, но и не думал войти – он на самом деле вообще ни о чем не думал. Даже сейчас он временами забывался и высовывал язык, иногда волочил ноги, как ему приходилось делать, когда за ними тащился хвост ящерицы.

Однажды утром Кашак подозвал его и сказал:

– Иди к черным деревьям на аллее, Квебба, и сорви золотой плод.

Квебба повернулся было, чтобы пойти, а потом засомневался и сказал:

– Но, хозяин, ты же сказал мне, что это нельзя делать.

Тогда маг рассмеялся и ушел. Он испытывал Квеббу, проверяя, можно ли ему по-прежнему доверять. В тот вечер он призвал Квеббу снова и сказал: «Вот тебе золотое решето. Иди ко второму пруду и принеси мне в нем воду-вино».

В этот раз Квебба не спорил. Это было решето, да, но если маг потребовал наполнить его – что ж, оно будет наполнено. И действительно, в тот миг, когда Квебба зачерпнул воду из пруда, она не вылилась из дыр. Он отнес решето к Кашаку, а тот улыбнулся и сказал: «Как я и думал, твои годы в облике заколдованного зверя в рабстве у демонов сделали тебя способным к усвоению начал тавматургии. Идем же, ты войдешь в мою мастерскую».

Факт был в том, что Квебба получил не сознаваемые им самим силы, и маг сразу заподозрил это. Все его задания были испытанием. Кружащая птица оставалась невидимой для человеческого взора, а магический камыш не истерся бы в ступке простым человеком. Под ногами другого стеклянная крыша тут же бы разбилась, с первого шага, и совсем немногие могли перегонять с одного места на другое бело-голубых львов. Что ж до последней задачи, то кто, кроме как одаренный маг, смог бы наполнить жидкостью решето?

Так Квебба вошел в комнату за черными лакированными дверями.

Там было окно, которое показывало – но не сад за стеной, а сотни разных мест в мире, которые маг вызывал своим волшебством. В комнате было темно, но все видно. На подставке из меди стоял выбеленный череп древнего Магуса, который говорил, когда Кашак этого требовал. В стеклянном кувшине с пробкой из агата сидела крохотная женщина величиной со средний палец мужчины, и хотя она была крошечной, она была прекрасна, и ее волосы обвивали ее как красно-коричневый лист. Когда Кашак стучал по стеклу, она начинала соблазнительный танец.

Среди всех этих диковин Квебба начал обучаться странным искусствам, и Великий Кашак стал его наставником. Обучали его странно – постом, огнем, одиночеством и кровью. Мозг Квеббы, медленно усваивавший все остальное, прекрасно успевал за уроками. Силы его росли, а вместе с ними удовольствие от них. Но он всегда обращался к магу за наставлениями, звал его «хозяин», целовал рубиновый перстень и был благодарен. Он был дитя, Кашак – отец. Это нравилось Кашаку. Он предвидел неисчислимые возможности для способного ученика, но не опасность для себя самого. Способности Квеббы, сочетающиеся с природной туповатостью и покладистостью, делали из него наиболее совершенного и наиболее полезного помощника и слугу. Он делал все, что приказывал Кашак, – кроме одного.

– Иди сорви мне золотой фрукт на аллее, – говорил Кашак.

Квебба отвечал:

– Ты говорил мне, что этого нельзя делать.

И Кашак смеялся.

Но даже мудрецы могут делать глупости.

И вот в третий раз Квебба услышал о золотых фруктах. Некогда он был молод и счастлив и быстр разумом. И вот теперь нечто похороненное в душе проснулось в нем. Той ночью ему приснилось, что он сорвал множество золотых плодов, и они падали на него, как капли дождя, и, когда каждый фрукт касался его, он ощущал касание как теплый поцелуй красивой девушки, и сияние золота было как сияние ее волос в свете ламп.

Квебба проснулся с криком и, едва сознавая, что делает, побежал в ночной сад в аллею черных деревьев, потянулся одной рукой и схватил то, что там висело и блестело.

Тут же появилась змея, обвившая ветви, пятнистая змея алого и зеленого цвета, и она схватила челюстями ладонь Квеббы. Но тот знал уже заклинание, поражающее зверей и летучих тварей и рептилий, и проговорил его, и змея скукожилась и обратилась в перевитый шелковый ало-зеленый шнур и скатилась в кусты.

Тогда Квебба снова схватился за плод, и в этот раз он стал горячим, как пламя, и обжег его так, что тот не смог его удержать. Но Квебба научился заклинанию остывания и произнес его, и плод снова стал холодным.

Тогда Квебба схватил его обеими руками и потянул, но фрукт не хотел отделяться от дерева. Тогда Квебба произнес заклинание разделения, и плод упал.

Квебба осмотрел его, пока тот лежал на голубой траве луга. Он не знал, что с ним делать, – сорвал, и все. Но через мгновение он услышал шорох в плоде, словно бы там что-то двигалось, и вот уже он слышал царапанье, словно что-то хотело выбраться наружу.

Квебба встревожился, но сильнее тревоги было чувство – скорее! Из дома мага выплывали лампы, плыли в воздухе без человеческой поддержки, а вскоре за ними должен был выйти Кашак и посмотреть, что происходит в его саду в полночь.

Поэтому Квебба произнес заклинание открытия, и золотой плод распался на две половинки, и из них поднялся прозрачный дымок.

Кто бы осмелился призвать такой дым? Для кого-то он мог быть исцелением, но для других – погибелью. Проникнув в ноздри, он словно бы заполнял глаза, и уши, и мозг. Для человека, что ведал немало, он открывал еще больше; для человека, кто почти ничего не знал, он открывал слишком многое. Имя ему было самопознание.

Квебба вдохнул дым и, шатаясь, шагнул, уронив две половинки сломанного плода. Он прижимал ладони к черепу. Он припомнил все – свое прошлое, свое имя, юность, любовь, потерю, свое жуткое пребывание в каменистых холмах, – и он понял, что сто лет прошло, и что все, что он любил, уже исчезло с лица земли. Он был одинок и обобран. Он понес ношу сверхъестественного зла, и безвинно. Люди насмехались и издевались над ним, били, жгли и проклинали. И даже сейчас кто-то решил сделать из него болванчика. Он отбросил мысль о справедливости Кашака, позабыл, как почитал его и чувствовал спокойствие в его присутствии, как напуганное дитя, найденное своим отцом. Он просто думал, что его снова обманули. Он познал себя, и душу его переполнял гнев, ненависть и жажда причинить вред миру, как мир и его подручные причинили вред ему, бедному Квеббе, которому даже прежнее имя не принадлежало, хотя он его и вспомнил, бедному Квеббе, что стоял и плакал в саду волшебника.

Волшебник подошел. Его тень косо отразилась от света плавающих в воздухе ламп и упала на спину Квеббе – еще одна ноша, которую тот не в силах был вынести.

Квебба подскочил, отбрасывая тень.

– Ты хотел обмануть меня! – крикнул он. – Ты сделал из меня червя, а сам смеялся надо мной за моей спиной. Ты слишком часто насмехался над моей глупостью. Смотри, я все узнал. Я умен. А ты – ты слишком многому меня научил. Я теперь тоже маг.

Волшебник Кашак произнес слово, которое должно было связать Квеббу прочнее, чем веревка, но Квебба вывернулся и произнес другое слово, и заклинание соскользнуло. Тогда Кашак побледнел и вцепился в большой рубин на перстне. О да, Квебба хорошо учился. Кашак слишком поздно понял: он был слишком уверен в том, что зверь его хорошо приручен.

– Хорошо, – сказал Кашак спокойным и добродушным голосом, – твои успехи мне нравятся. Ты был моим слугой, но станешь моим братом. Я спас тебя от смерти заживо, не торопись. Все еще может обернуться к лучшему.

Но лицо Квеббы исказилось, и он обнажил зубы. В нем еще оставалось что-то от волка.

– Некто обманул меня прежде. Он пришел ночью, как ты, но его я не видел. Я не желаю ничего от лживой доброты и даров людей, и от нелюдей не желаю тоже. Я теперь вооружен.

И он развернулся и зашагал прочь из сада.

Тут Кашак испугался, как не пугался уже много лет. И вот, призвав свою силу, он бросил молнию в спину ослушника-ученика – убить его. Но дым самопознания невероятно усилил способности Квеббы. Он услышал молнию и, развернувшись, бросил свою, и обе они встретились в воздухе и взорвались синим пламенем. Квебба рассмеялся.

– Теперь я знаю – ты боишься меня, – сказал он и выбежал из сада.

Лев стоял у привратных утесов, он бил хвостом и рычал. Квебба ударил льва сияющим копьем, что вызвал из воздуха, и убил его, и вышел через ворота на прибрежную гальку. Несмотря на недавно обретенное могущество, он не имел власти над океаном, ибо моря – это другое царство, не царство земли, и у них свои правители и свои законы. Но Квебба вытащил из-за пояса обрезок дерева, что поднял с земли, и оторвал кусочек материи от рукава, и произнес надлежащие слова, и бросил их в воду. Материя и дерево превратились в небольшой корабль, и Квебба взошел на него и уплыл прочь от острова.

И Кашак смотрел на него через волшебное окно за черными лакированными дверями, и сердце его полнилось гневом и беспокойством.

Квебба плыл семь дней, пока не достиг скалы в море, длиной в четырех человек, если бы они легли ногами к голове, и примерно трех человек, уложенных таким же способом, в ширину. Здесь, поскольку красота и удобство навеки были испорчены в его глазах, Квебба и основал свой дом, укрытый от непогоды острием скалы и занавесями и стенами из ткани и камня. Пищу он отыскивал, выковыривая ракушки и хватая рыбу, выброшенную прибоем. Испытывая жажду, вызывал с неба дождь, и тот проливался в его сложенные ладони.

Так началась мрачная битва насмерть между двумя крепкими волями и двумя изобретательными разумами. Могущество Кашака было в его магическом искусстве, но яростная сила Квеббы заключалась в его непрерывной, неразумной, стальной ненависти. Как человек, раненный судьбой, слепо отворачивается и бьет кресло или какой-то другой предмет, попавшийся под руку, так Квебба, не способный по прошествии лет ударить то, что действительно ранило его, теперь бил по прежнему хозяину.

Поначалу Кашак думал лишь о самозащите. Действия Квеббы были детскими, но неприятными. Над садом проливался дождь из черных лягушек или красной грязи; торнадо бились об утесы, небо темнело от роев насекомых или стай голодных хищных птиц. Но все это Кашак разворачивал и обезвреживал, и ничего не отвечал своему мучителю. Тогда в саду случилась напасть: невидимые черви пожрали розовые ивовые деревья изнутри, загубили прекрасные розы, забили винные пруды отвратительной грязью. Кашак восстановил свой сад и отогнал невидимых червей. Он запечатал каждый дюйм земли сигилами и охранными чарами. Их не могли преодолеть ни пыль, ни мошка. Кашак сидел перед волшебным окном в своей мастерской, и так он обнаружил остров, на котором лежал и мрачно что-то обдумывал Квебба. Лицо Квеббы приняло зеленоватый оттенок от ненависти, а глаза провалились и таращились, как два злых зверя из пещеры. Зубы у него стали желтыми и острыми от того, что он грыз водоросли и рыбьи кости, – такими же желтыми и острыми, как тогда, когда у него была голова волка. Одну из ног парализовало – на маленьком острове было не развернуться, да и погода стояла влажная. И он подволакивал ногу, когда двигался – прямо как когда он волок за собой хвост ящерицы. Но сердце его, как сердце кабана, оставалось крепким и долготерпящим.

Кашак много раз попытался избавиться от врага. Он насылал шторма, чтобы смыть его со скалы, но Квебба их отбрасывал. Кашак прислал призрачную женщину, которая обнажила свои чресла и распустила рыжие волосы, но все чувства, кроме одного, умерли в Квеббе. Он кидал в нее камни, пока та не исчезла. Кашак бросил невероятно огромную молнию, что раздробила остров надвое, но Квебба возник на большей части, ухмыляясь.

Два мага оказались в тупике. Кашак поговорил с Квеббой через волшебное окно: «Давай прекратим эту борьбу. Чего ты хочешь от меня?»

«Твою жизнь, – ответил Квебба. Его впалые глаза сверкнули ненавистью. – Твою жизнь и жизнь мира. Моя сила растет. Я уж прослежу за этим. Никто не будет счастлив – ибо я не был счастлив. Никто не выживет – ибо у меня не было возможности жить. Никто не будет любить, кроме как в могиле, ибо там почивает моя возлюбленная».

Тогда Кашак понял, что все бесполезно. Кашак был рассержен, но гнев его не походил на ненавидящий ухмыляющийся гнев Квеббы. Гнев Кашака был тяжел, как свинец, а еще он боялся.

Кашак призвал четыре ветра, и из четырех подолов их четырех широких одежд соткал сверхъестественную сеть из переплетенных кипящих нитей. Затем Кашак с помощью магии попросил о разговоре с одним из морских повелителей. Как повелитель прибыл, записей не сохранилось, но, возможно, он был синекожий, а волосы его были как поток соленой воды, и свита его походила на него, и, возможно, они ехали на коралловых колесницах, которые тянули большие белые и черные акулы, убийцы людей. Может, их глаза были с золотой радужкой вокруг горизонтального голубого зрачка, как у некоторых существ из глубин, и, может, они испытали нетерпение, обнаружив, что воздух земли душит их, и их тонкие чешуйчатые пальцы, сверкающие драгоценными камнями, что вывалились из потопленных человеческих кораблей, перебирали цепочки маленьких стеклянных чаш, в которых драгоценные рыбки, их ручные канарейки, хлопали плавниками и пели голосами, что могли слышать лишь народы моря.

Так или иначе, но сделку заключили. Кольцо океанской магии окружило крохотную скалу Квеббы, и ничто: ни поручение, ни посылка – не могли преодолеть его, так как сверху над ним простиралась сеть из ветров. За это Кашак должен был каждый год в определенный день бросать в море прекрасный драгоценный камень. Пока Кашак соблюдал уговор, морской повелитель тоже держал свое слово.

Так, во второй раз за время своей несчастной жизни, Квебба оказался в заключении. Заклинания его не действовали, а гнев обратился против себя самого.

Поначалу он рычал и кричал на невидимые, но непроницаемые стены ловушки, но вой ветров был громче. Он также попытался заключить сделку с морским народом, но тут ему нечего было предложить, и надежды не оправдались – океан оставался безмолвным. Наконец он устал и лег на лицо свое на склизкий камень среди морского мусора и более не шевелился.

Вот только мозг его работал. Он вгрызался внутрь себя подобно крысе. Его мозг полностью обратился в ненависть. Ненависть пожирала его. Она затронула его сердце и душу. Теперь его ненависти некуда было путешествовать и некуда было деться. Так, как всякая великая сила, не имеющая исхода, она начала кипеть и настаиваться.

Время шло. Кашак дожил до невероятно долгих лет. Он совершил много чудес, и его почитали. И каждый год в определенный день он бросал драгоценный камень в море. Он никогда не забывал об этом. И вот однажды ночью, перевалив за двухтысячный год жизни, Кашак улыбнулся, устав наконец от жизни, и умер. И в тот год драгоценный камень не попал к морскому повелителю, и тот принял, что договор завершен, и магическая ограда вокруг скалы Квеббы растворилась.

Но Квебба, конечно, не смог бы прожить так долго без припасов, пространства и движения. Псевдобессмертие, жизнь, которую шкура чудовища дала ему, ампутировалась с самой этой шкурой. Нет, Квебба не мог жить до сих пор – и не жил. Воистину, самая его плоть исчезла со скалы, кости слились с ней и исчезли с лица земли.

Но кое-что осталось – что-то, что не могло умереть. Сущность, что кипела, бурлила и настаивалась здесь, в тюрьме, – неукротимая, бессмертная, голодная ненависть Квеббы.

Которая теперь могла вырваться на свободу.