Дрезаэм прожил в пустошах много месяцев. Питался он змеями и грызунами, разбивая им головы тяжелым камнем; ел он их сырыми, даже не думая разводить огонь. Пил он из подземных источников в пещерах, где пережидал полуденную жару. Из-за недостатка еды он отощал. Волосы его стали скорее серыми, чем светлыми, а глаза – большими и дикими. На сердце у него лежала тяжесть, но он не понимал, что вызвало такое горе, – ибо забыл, что причинило его. Иногда ночами под холодными звездами он завывал от боли, и даже волк замолкал из неспокойного уважения к этим жутким крикам.

И тут пришла ночь как все другие ночи, ночь эбонитовой черноты, яркая от выступившей серебряной испарины звезд. Месяц карабкался вверх, и перед ним по равнине шел высокий человек. Плащ его был черен, но волосы – чернее, а чернее и того и другого были его глаза.

Дрезаэм давно потерял всякое понятие о людях – в них он видел лишь врагов, с которыми нужно сражаться и которых нужно убивать. Он вскочил, зарычав. Но черноволосый человек растаял дымом, который подполз и обернул собой юношу. Дикий зверь тут же смирился с прикосновением дыма. Веки Дрезаэма опустились, и жажда убийства в нем уснула.

– А теперь, – сказал человек с черными глазами, прекрасный, как ночь, и подошел к юноше, – ты будешь мне сыном, и я снова сделаю тебя довольным. Ибо ты, дитя мое, слишком долго жил как шакал на этих равнинах.

Дрезаэм поднял голову. Его глаза встретились с глазами незнакомца. Глаза незнакомца пронзили слои смятения и мглы, что туманили его чувства, подобно двум черным пламенеющим светочам.

– Посмотри сюда, – сказал Азрарн, Князь Демонов, указывая на огромную кучу гранитных обломков в полумиле от них.

Дрезаэм повиновался.

Ночь сотряс грохот. Равнины вздрогнули, как струна огромной арфы, и куча гранитных обломков изменила облик. Теперь здесь стоял дворец – чудо из чудес из блестящего черного хрусталя и полированного гагата, с серебряными башнями, крышами из меди, бирюзовыми и алыми окнами, в которых полыхали лампы. А перед ним разбиты были сады с темным бархатным мхом, простирались аллеи, вымощенные драгоценными камнями, стояли черные деревья фантастических форм, били лавандовые фонтаны и плескались алые пруды. Заводные соловьи с бесконечной сладостью пели в кустах, а черные заводные павлины с зелеными и голубыми, настоящими и зрячими глазами на хвостах дозором обходили луга.

– Теперь я буду заботиться о тебе, Дрезаэм, – сказал Азрарн. – Ты будешь жить ночью, прямо как месяц. Этот дворец я тебе дарю. И тебе не будет ни в чем недостатка.

Азрарн провел юношу через сады во дворец. Пир уже был готов и ждал его. Дрезаэма не нужно было уговаривать – он накинулся на блюда, как делал во дворце царя до того. Возможно, он заметил, что здешняя кухня была даже получше. Когда Дрезаэм насытился, Азрарн сказал:

– Есть одна вещь, которую ты желаешь превыше всего. Я напомню тебе. Девушка с серебряными глазами и волосами цвета примулы. Даже об этом я не позабыл.

Тогда Азрарн взял алебастровый кувшин. Он откинул крышку и произнес некоторые слова, и перевернул его в воздухе. Из него излились облако и свет и аромат, и все это сгустилось в женщину с потрясающими формами.

Это была не Шезаэль, нет. Азрарн вовсе не хотел, чтобы душа, которую он разделил, воссоединилась. Месть у демонов часто превращается в игру. Азрарн в каком-то магическом стекле Подземья увидел, как Бисунех увядает в своем несчастном храме, и поглядел, что там происходит с ее обладающей лишь половиной души дочерью, и заметил, что странные, разрозненные силы пытаются спасти ее. Заинтригованный подобным оборотом дела, Азрарн решил помешать им.

Женщина, что вылилась из алебастрового кувшина, была одной из эшва. Обликом она была потрясающе прекрасна, и она также участвовала в придуманной Азрарном игре. Как у всех демонов, глаза у нее были черными, а не серебряными, но веки были накрашены серебром и посверкивали серебром. Как у всех демонов, волосы у нее тоже были черными, но в них было вплетено множество цветов – не гирлянд, а настоящих живых растений, что невидимо пробивались из ее прядей и из их корней. Бледные, бледные цветы зеленовато-желтого цвета, мелкие, вечно цветущие примулы туго переплели эти темные косы и блестели, словно роса на листе.

Дрезаэм ахнул. Такая красота поразила даже его неразвитые чувства, а Азрарн тем временем постиг его помутившийся разум.

Женщину-эшва звали Джазэв. До того юноше быстро надоедало одно и то же тело, одно и то же лицо. Но демоны – они существа другого порядка, мужчинам они не надоедают, и женщинам тоже.

Джазэв приняла Дрезаэма в объятия, которые были воплощенным желанием.

Азрарн исчез. Дрезаэм лежал с демоницей на ложе из ладана. Он обнажил ее груди, подобные сугробам снега, она обнажила его грудь, золотую от загара; он раскрыл черную лесную долину ее лона – и даже там пробивались желтые цветы, она же раскрыла его тоже и приникла губами к огненной башне, что возвела для него страсть.

Солнце восходило не на небе, но в теле Дрезаэма. Колесница солнца, запряженная алыми конями, ворвалась и пробила себе путь в туннеле дворца Джазэв. Но кони в этом случае не понесли, а послушались узды. Вечное время демонов одолело человеческого любовника. Он скакал долго, бесконечно – белый натянутый лук над белым месяцем ее тела под ним, скакал, пока не расплавился, скакал, пока не обратился в пламя. Лишь спустя много эонов доходящего до агонии блаженства он пронзил и разрушил солнце, и вместе с его обломками много последующих эонов падал в океан Джазэв.

Как Азрарн и сказал, Дрезаэм жил ночью, подобно месяцу. Он просыпался, когда дневной свет сбегал и звезды утверждались в эфире. Он тогда прислушивался, и никто ему не мешал. Тысяча невидимых слуг обихаживала его, предоставляя все, что ему бы захотелось, еще до того, как желание его сгущалось в мысль. Когда его охватывала жажда битвы, гиганты и воины появлялись в бронзовых воротах, испуская воинственные кличи. Он всех их убивал со славой – или думал, что убивал: они были иллюзией. А какое красное мясо подавали ему – прямо как ему раньше нравилось. Утолению других его желаний служила Джазэв. Стоило ему услышать ее шаги по мраморным полам – и он тут же вскакивал. Заливы удовольствия, пропасти жестокости и насилия, все эти обольстительные чары владели им в течение пяти ночей. А когда поднимались пять солнц после этих пяти ночей, Дрезаэм падал на свое царское ложе и спал, пока последний цвет дня не покидал небо.

Именно поэтому он никогда не видел, что становилось с дворцом, когда над равниной стояло солнце в зените, никогда не видел, во что превращалось его царское ложе, розы, что сминались под его спиной, насаженные на пики над воротами головы гигантов. Ибо это великолепие и эти знаки свирепости принадлежали ночи. Лучи солнца ударяли их – и те рассеивались в воздухе, все, за исключением некоторых твердых заводных механизмов, сделанных дринами. Деревья растекались, как чернила в воде, башни расплывались дымом, павлины лежали тусклыми кучами. Единственными стенами вокруг спящего юноши были бесплодные гранитные ступени, его единственным укрытием – скалистая арка. Джазэв уходила в Подземье, избегая дневного света. Дрезаэм лежал один в колдовском сне, пока снова не спускалась тьма, и Азрарн приходил снова и воссоздавал вокруг него дворец, а Джазэв выливалась из алебастрового кувшина, и примулы извивались в ее смоляной гриве.

Пять ночей Дрезаэм просыпался и услаждал себя, а пять дней спал как убитый.

А на пятый день Шезаэль взобралась на кучу гранитных обломков и нашла его.

Она стала тонкой и бледной. Ужасное путешествие измотало ее: под палящим солнцем простирались бесконечные равнины, на которых после заката дули холодные ветра. Одежда ее превратилась в лохмотья, руки и ноги кровоточили, но ничего этого она не замечала: боль, измотанное тело – все это не имело никакого значения для нее. Цель все еще маячила впереди. Инстинкт вел ее безошибочно. Разрубленная душа внутри чувствовалась как незаживающая рана.

Увидев впереди груду гранитных обломков, она поняла – добралась! Сердце ее едва не разорвалось. Он побежала к скале и подтянулась на камнях вверх, вверх – и там нашла его, мужчину, которым она была в своих снах, мужчину, чья плоть содержала вторую половину ее души.

И сразу же она успокоилась и обрадовалась. В ней не было ни гнева, ни горечи, так что, увидев его, она захотела не причинить ему вред и не ухватить свое, а любить. Она опустилась рядом с Дрезаэмом на колени, вся охваченная любовью. Она поцеловала его – его губы, его глаза, его руки. Часть души внутри него почувствовала ее, но, как было устроено Князем Демонов, Дрезаэм спал слишком крепко и не проснулся.

Весь день Шезаэль просидела рядом с Дрезаэмом на гранитных обломках. Солнце стало опускаться. В сумерках черный волк пробежал по скале.

Он не походил на других волков тех равнин – те волки не приближались к Шезаэль. Взгляд волка едва не прожег ей глаза и ударил прямо в разум – а ведь туда мало что могло проникнуть. Тем волком был Азрарн. Его глаза гипнотизировали и покоряли. Шезаэль не могла ему сопротивляться и даже не попыталась это сделать. Он отогнал ее от Дрезаэма, от гранитной скалы, хотя часть души в ней раздирала дикая боль. Азрарн погнал ее прочь в пустую ночь.

Удалившись от места, Шезаэль увидела, как в облака вплетается свет ламп. Шезаэль стояла одна на равнине и плакала. Она подумала: «Мой возлюбленный там. Что же мне делать?»

Она начала размышлять.

Шезаэль вернулась по собственным кровавым следам – их оставили на камне ее бедные босые ноги, когда волк погнал ее в пустоши. Она подошла к бронзовым воротам – над ними, насаженные на пики, торчали отвратительные головы. За воротами простирался сад, за ним стоял дворец, и она знала – Дрезаэм там.

Шезаэль положила ладонь на створку ворот, но тут же вокруг сада вспыхнула стена голубого пламени, а из пламени выпрыгнули жуткие обликом твари, что отогнали ее хлыстами.

Она легла в пещере, неподвижная, как камень, хотя ее кровь и ее слезы смешивались на каменном полу.

Она не вернулась до тех пор, пока солнце не прошествовало по небосклону и почти не село. Она опустилась на колени рядом с Дрезаэмом, тот спал. Вокруг тонкой талии у нее был пояс из переплетенных нитей цветного шелка. Этот пояс она повязала Дрезаэму вокруг запястья.

«Я узнала его по единственному волосу, запутавшемуся в струне арфы. Когда он проснется, он узнает меня по поясу, что я столь долго носила. Он узнает меня, и тогда ничто не разлучит нас».

И она поцеловала его и тихонько ушла.

Пришла ночь, а с ней и демоны. Дрезаэм пошевелился на атласных простынях и подушке из гиацинтов. А когда он пошевелился, подошла Джазэв и увидела повязанный вокруг запястья Дрезаэма пояс из шелковых лохмотьев, и тут же сорвала его и бросила в жаровню с зеленым пламенем, которое сразу его поглотило.

Ночь выдалась шумной. Утро вступило на равнину.

Шезаэль плакала.

Тогда она снова ближе к закату пришла на место, где спал Дрезаэм. Он взяла острый камень и отрезала прядь бледных волос и спрятала их под его рубашкой.

«Он точно узнает меня по этой пряди, и ничто нас не разлучит».

Но когда солнце опустилось и Дрезаэм пошевелился на бархате и подушке из асфоделей, Джазэв подошла и улыбнулась, и искала под его одеждой, пока не нашла прядь волос, и, прежде чем он проснулся, демоница бросила ее в жаровню.

Еще одна ночь, еще один день. Шезаэль пришла вечером и посмотрела на мужчину, что спал среди камней.

«Возможно, ты не узнаешь меня. Возможно, твоя половина души замолчала. Мне нечего больше тебе оставить. Я более не приду». И тогда она наклонилась и поцеловала его, его губы, глаза, руки, и она ушла в пещеру и легла там, как некогда Бисунех легла, ожидая лишь смерти.

На землю опустилась черная ночь.

Дрезаэм пошевелился на меховых простынях, а подушкой ему служили фиалки. Джазэв встала над ним и долго искала, но не нашла ни пояса, ни пряди волос – ничего от Шезаэль.

Но случилось нечто – нечто столь малое, что женщина, что оставила его, не заметила, что оставила, а вторая женщина, несмотря на все свое демоническое коварство, не разглядела.

Серебряная ресничка Шезаэль упала на ресницы Дрезаэма, когда она его поцеловала. Когда тот проснулся, ресничка попала ему в глаз.

Она не причинила ему беспокойства, но странным образом изменила зрение. Чудесный дворец вздрогнул и подернулся тенями, сладостная фигура Джазэв приняла сверкающий жуткий облик, словно бы в костях у нее светился фосфор. И вдруг чувство неутешной потери обрушилось на Дрезаэма, и он понял, что чувствовал это отчаяние прежде. Он положил ладонь на глаз и потер его, и серебряная ресничка соскользнула ему на палец. Как только он до нее дотронулся, то сразу понял, что с ним не так. Половина его души заколотила в ворота его сердца и плоти, и он громко крикнул: «Я должен найти ее!»

И тогда, слишком быстрый для всех ловушек тьмы, что раскинулись в ней, он выбежал на пустоши и побежал, не понимая, как выбирает дорогу, прямо к пещере, где лежала Шезаэль.

Потом на пустоши вышел Азрарн. Он шел, пока не заприметил две фигуры, что сидели на камне под открытым небом.

Волшебный дворец исчез, а Джазэв, подобно редкому вину, втянулась обратно в кувшин. Павлины более не раскидывали свои хвосты, а заводные соловьи лежали мертвым металлом в мастерских дринов.

Азрарн позвал двух сидевших на камне:

– Повернись, Шезаэль. Повернись, Дрезаэм. Я здесь.

И они действительно повернулись, не сомневаясь и не раздумывая. Азрарн видел их в ярком сиянии месяца.

Они были прекрасны, как только могут быть прекрасны две вещи, что без изъяна составляют единое целое. Их руки безупречно соединились, и так было со всеми их членами – угол, под которым сгибались руки и ноги, изгиб ее шеи, ее груди, против четкой симметрии его фигуры. Волосы Дрезаэма были серебряные, глаза Шезаэль отливали серебром. Ее волосы были подобны летящему золоту, его глаза горели золотом. Что было в нем зверского – улеглось, что было инертным в ней – ожило. Даже выражения, что сменялись у них на лицах, были одинаковы – и пребудут такими далее.

Несбалансированность каждого, уравновешенная другим, превратилась в точнейшее из равновесий. Отрицательное рядом с положительным, проглянули расходящиеся пути. Железо стало шелком, шелк стал железом. А явилось в мир спокойствие, а также мудрость, сила, магия, – удивительное совершенство.

Никто из них не испугался – да и с чего им было бояться? Они смотрели на Азрарна с отстраненным дружелюбием. Выглядели они как боги, даже как Бог: неразделимая, цельная душа. Были они двумя существами, и в то же время единым существом.

Азрарн запахнул свой плащ. Его тронуло то, что он увидел. И на мгновение понравилось более, чем собственные козни.

– Они слишком прекрасны, чтобы разделить их снова, – сказал он. – Во имя всего ценного в этом мире – идите с моим благословением!