Во времена, когда земля была плоской, душа вселялась в тело ребенка лишь за несколько дней до его рождения. Эмбрион рос в утробе, как растение, без мысли и причины, пока избранная душа не затопляла невидимо приуготовленные, объятые сном покои. Тогда нерожденный ребенок, вдохновленный прибытием души, начинал чуять свою жизнь – и способствовать собственному рождению. Иногда души для детского тела не находилось, ни одна не оказывалась готовой, – и тогда родовые схватки означали лишь избавление тела от неодушевленной материи, и младенец рождался мертвым.

Но душа была готова для ребенка – девочки, как показало заклинание, – в утробе Бисунех. Одна совершенная аморфная душа, начисто отмытая абстракциями в туманном лимбе, что лежал за пределами мира, душа, наполовину мужская, наполовину женская, как в то время обстояло дело со всеми душами.

Путь души – жизнь. Но на дымном пороге у входа на эту дорогу стояла темная фигура с темным мечом, преграждая путь именно этой душе, в то время как другие души метеорами проносились мимо.

Душа боялась, как ребенок – поскольку она предназначалась ребенку. Она не знала, что это эшва стоит перед ней, не знала, зачем этот меч, и даже не знала, почему ей следует бояться.

И тут меч свистнул, и душа разделилась на две части. Боль не пронзила ее, но душу охватили смятение и чувство потери, также разделенные надвое. Каждая половинка души знала, что с ней приключилось. Тогда женскую половину души подхватили нерассуждающие силы и унесли и вбросили во врата теплой человеческой плоти, и она погрузилась там в красную темноту, приняла позу эмбриона, а отчаяние истаяло вместе с остальной памятью, что оставила по себе бестелесность. Душа уснула.

А мужская половина души, извиваясь от боли, нашла пристанище в утробе черного цветка. Эшва, сжимая в руке добычу, внимательно прислушался к тому, что происходило у ворот жизни. И где-то он услышал, как заплакала женщина – она рыдала над своим мертворожденным ребенком.

Эшва кинулся через немир к земле. Он пролетел сквозь воздух, вырвался из него на плоской равнине, где паслись овцы, и там, в каменной хижине пастуха, нашел женщину, что всхлипывала на кровати, а муж ее смотрел в ивовую колыбель, где лежал их безжизненный сын, родившийся мертвым за несколько мгновений до этого.

Эшва улыбнулся и встал в дверях.

– Я должен похоронить его, – сказал мужчина. – Он мог бы стать хорошим мальчишкой. Тихо, жена, тут ничего уже не поделаешь.

Эшва беззвучно рассмеялся.

Мужчина вскинул встревоженный, яростный взгляд.

– Кто смеет насмехаться над человеческой печалью?

Эшва вступил в хижину. Он провел пальцами над веками рассерженных глаз мужчины, и те опустились. Он дохнул на женщину – и она откинулась на кровати, совершенно усыпленная прелестью его дыхания. Тогда эшва подошел к колыбели, открыл рот младенца, раздавил и вложил туда черный цветок. Мужская часть души мгновенно устремилась в детское тело подобно соку, выдавленному из спелого плода.

Эшва рассыпал растерзанные лепестки черного цветка по ныне дышащему тельцу младенца. Тот начал кричать и плакать.

Пастух и его жена в удивлении открыли глаза, и черная голубка вылетела из хижины.

У Бисунех родился ребенок. Какой же он был красивый! С каждым днем он становился все красивее, с каждым годом. Девочка была тонкой, как стебелек, белокожая, она унаследовала материнские волосы цвета бледной примулы, только еще бледнее, как у призрака примулы, а глаза ее напоминали серые озера в обрамлении темно-серебряных ресниц.

Какая красивая она была. И какая странная. Она не говорила, не слышала, что ей сказали, – по крайней мере, не хотела говорить, не хотела слышать. С языком и горлом ее все было в порядке, с ушами тоже, равно как и с глазами – хотя часто она казалась слепой, глядящей в пустоту, и так она проходила мимо руки матери, или бабушки с дедушкой, или друзей, и не со зла, а словно бы не видя ее… Бедное дитя, бедная Шезаэль, дочь Бисунех. Уродилась она слабоумной? Или калекой? Или была одержима?

– Я знаю, откуда пришло это зло, – безучастно говорила Бисунех.

Никто не заговаривал об этом. Никто не отчитывал ее и не заверял, что это не так. Время от времени путник приходил по дороге из скалистых холмов и рассказывал истории о странных завываниях и стонах и рычании, что раздавались в отвесном ущелье или глубокой пещере.

– Мое дитя живет, но не знает меня, – говорила Бисунех. – Когда она подрастет, я вступлю в какую-нибудь общину сестер-жриц. Мое существование бесполезно…

Бисунех с годами увяла и утратила красоту. И словно по контрасту, дитя цвело и сияло. Если бы ребенок любил ее, Бисунех могла бы исцелиться от своих ран, но прекрасная Шезаэль, обладающая лишь половиной души, смотрела в пустоту и проходила мимо в молчании. Бисунех ждала пятнадцать лет. В день имянаречения Шезаэль Бисунех поцеловала на прощание своего плачущего отца, поцеловала в лоб свое прекрасное дитя и удалилась в дальнюю пустыню. Там, в каменном храме, она окончила свои дни – бритой жрицей мрачного, порицающего любовь ордена.

Шезаэль посмотрела вслед уходящей матери – и ничего не сказала и не сделала.

Она наблюдала за этим, как и за всем остальным: как за тенями на стене – чем-то, что не имело к ней отношения. Ей досталась женская половина души – отрицательная часть пассивности и застоя, темного и непроявленного, и это, не сбалансированное мужским противовесом, как у других душ, породило полную инертность.

Деды ее состарились, два старых ученых, несведущих в мирских делах, встревоженных. Им недолго осталось жить на свете. Возможно, им следовало выдать Шезаэль за какого-нибудь юношу, которому будут не важны ее недостатки – она была невероятно прекрасна, и многие остались бы довольны молчащей женой.

Через три страны, через горы, широкие моря стояла на холме каменная хижина, у которой худые овцы щипали неподатливую траву.

Жена пастуха стирала белье в узкой речке. Она приглядывала за овцами и за мальчиком. Он должен был пасти овец, этот мальчик, но она ему не доверяла. Что-то отвлекало его – и он в ярости подпрыгивал и бросал в воздух камень: просто так, безо всякой причины. Он был очень вспыльчив. И дерзок. Он мог просто так раздавить кулаком бабочку; однажды он убил двух прекрасных овец, столкнув их лбами с сокрушительной силой и выбив им мозги. И не потому что был жесток – нет, то была странная лишенность чувств, нечто сродни слепоте. Жена пастуха вздохнула. Кто же не знал, что у сына ее плохо с головой и что он буйный? Безумным Дрезаэмом звали его в деревне. С одиннадцати его годов мужчины боялись его, а женщины разбегались, едва завидев. Они бы его, конечно, убили, эти жители деревни, если б только могли подкрасться к нему незаметно, но он был слишком силен и быстр, и чувства его были острее, чем у лисы, пусть разум и пребывал затуманенным. Но все же они его бы прибили, как бешеную собаку, при любом удобном случае, а ведь ему едва исполнилось пятнадцать и, несмотря на буйную натуру, он был прекрасен, как принц.

Жена пастуха снова вздохнула, глядя на сына. Он сидел неподвижно, но долго это не продлится. А еще эти его волосы, такие светлые, словно серебристо-серая кора каких-то деревьев, и вот эти его раздражающие прекрасные глаза цвета горячей бронзы, и крепкие коричневые руки и ноги, тонкие, как у леопарда, – и он был такой же непредсказуемый и свирепый, как этот хищник… И тогда жена пастуха вздохнула в третий раз. Она не подумала о местной пословице, которая гласила: когда женщина вздыхает три раза, быть беде.

Мальчик смотрел, как хищное животное – не глядя ни на что в особенности, но всегда готовый броситься вперед. Для Дрезаэма мир и был джунглями, и он не знал ни страха, ни закона. Когда он причинял вред кому-либо, он чувствовал лишь краткий укол раскаяния, но это никогда не длилось долго. Мысли его всегда неслись вскачь. Он должен был прыгать туда и сюда, чтобы поспеть за ними. Ему нравилось драться и совокупляться, – самые простые, животные вещи. Временами ночью он поднимался вместе с месяцем и бежал, пока не падал от изнеможения – а он мог бежать долго, – по выжженной, бесплодной земле. Он научился плавать так, как учится собака, – упав в реку. Но он не мог научиться ничему, что не выходило легко и внезапно, как случилось с этой рекой.

Он был мужской половиной расколотой души – положительной частью действия и изменения, всего агрессивного и неумолимого, что, будучи не сбалансирована женской противоположностью, как было свойственно целым душам, и вызывала к жизни его беспрерывную кипучую деятельность.

И вдруг тревожно зазвучал рог, сделанный из рога большого барана, – а в него трубили только в чрезвычайно важных случаях.

Жена пастуха встрепенулась, обеспокоенная, но не двинулась с места, лишь окликнула мужа. А вот Дрезаэм, заслышав рог, подхватился и уже большими прыжками мчался к деревне.

А на улочке их встретило нечто невиданное, что уж тут говорить. Сотня воинов в доспехах из сияющей бронзы, солдаты царя этой местности, а предводительствовал ими увенчанный плюмажем посланец, разодетый в золото и шелка.

Он читал свиток. Говорил об опасности, верности, смерти и награде. Говорил о царском указе: десять самых храбрых и доблестных мужчин из каждого города и один храбрейший и самый доблестный муж из каждой деревни должны отправиться к некоей горе в виду царской столицы и там сразиться с драконом. Погибли уже пятьсот юношей, но это было неважно. Царские волшебники предсказали, что в конце концов появится тот, кто сразит страшного зверя. Тогда его осыплют золотом. В любом случае – и тут посланец показал на закованных в бронзу воинов, что его сопровождали, – отказаться предоставить им означенного юношу значило навлечь на себя крупные неприятности.

Дрезаэм не расслышал большую часть речи и не осознал угрозы. Но он расслышал слова «бой», «дракон» и «доблесть». Он хотел было броситься вперед, но обнаружил, что люди из деревни уже схватили его и судорожно выталкивали вперед: «Вот самый храбрый, даже не сомневайтесь! По весне он убил волка, разорвал на части голыми руками! Посмотрите ему в глаза! Ему бы только драться да убивать!»

Дрезаэм расхохотался. Командовавший воинами оценил его крепкие белые зубы, мускулистое тело, глаза, как у льва. Обычно люди жались и ныли, а тут совершенно иной и приятный случай! Через несколько минут солдаты ушли, а Дрезаэм с ними: он радостно бежал за конем посланца. Ко времени, когда пастух с женой пришли на улицу, пыль уже осела, а их сын был потерян для них навсегда.

А случилось это вот как. Гора, что спускалась в долину широкими склонами в семи милях от столицы царства, была стара, как сама земля, и в сердце ее лежал кратер спекшейся лавы, хотя вершину ее венчали снега. Однажды ночью гора пробудилась от тысячелетнего сна и, дрогнув, пробудила другое существо, что там обитало. Дракон также был стар, стар почти как сама гора. Происходил он из зверинца подлых извращенных тварей, что появились на земле еще в начале времен. Цвета он был алого, цвета крови, но его пасть и язык были черными; даже его зубы были черными, хотя и ужасающе крепкими, как окостеневшее дерево. На голове у него было два коротких рога, а конец хвоста топорщился голой костью, равно как и шипы у него на спине. То были желтоватые, безобразные, обнаженные кости, к тому же острые до того, что могли разрубить человека – и часто делали это. Длиной он был с четырех жеребцов, от кончика морды до задних лап, а хвост его никто не мерил.

Он выполз на плодородные склоны горы среди рощ, и мерзостное дыхание его убило деревья и животных, что попались на его пути. Где он проползал, оставался лишь след почерневшего, перекореженного, неузнаваемого мусора. Он ел людей. Ему нужен был человек каждый день – крепкий высокий мужчина, сочный и молодой. Ему потребны были герои, или, по крайней мере, люди, которых заставили героев изображать.

Царь же на самом деле не верил, что появится человек, способный победить дракона. Рекрутов, что он отправлял к горе, он считал кормом, взяткой, – лишь бы дракон держался подальше от города. Если бы пришел день, когда все приятные на вкус юноши были сожраны, царские солдаты должны были бы тянуть жребий из блюда, и тот, кто вытянул бы меченую палочку, должен был бы пойти на съедение дракону. Так, солдаты усердно трудились, отыскивая героев среди разбросанных по стране хибар и хижин.

Кого-то тащили насильно, и они прибывали в город, крича от страха или без чувств, и их отправляли к горе в плохо сидящих доспехах, и умирали они лишь с писком или проклятием – и ничем более. Кто-то приходил с боевым кличем, надувшись от напускной храбрости, думая, что лживое пророчество говорит о них, – пока зубы дракона не вонзались в их внутренности. А сейчас в ворота города вошел совсем иной герой. Он не говорил – он смеялся, прыгнул и подрался с собакой, сбил птицу в воздухе. Он не таращился на великолепные сооружения огромного города, и глаза его не сузились от жадности, когда он услышал о вознаграждении. Он нетерпеливо отвернулся от доспеха, который ему показали. Он ткнул пальцем в гору, ухмыльнулся и вопросительно поднял брови. Они повели его к горе, и он бежал всю дорогу, перепрыгивая через камни и расселины, навстречу дракону. Солдаты не верили своим глазам, кто-то плакал. Дракон кашлянул на склон, и солдаты все попрятались.

Стояла дневная жара, и дракон подремывал среди леса мертвых деревьев, убитых его дыханием. Как выяснилось, он уже съел человека – убийцу, которого загнала на гору жаждущая мести толпа. Поэтому дракон был не голоден и не рыскал, выглядывая добычу, – но был по-прежнему очень опасен.

Вдруг дракон расслышал странный крик. Не крик ужаса и не боевой клич, а вопль чистой радости, очень не подходящий выжженным склонам.

Дракон зевнул, громко рыгнул и огляделся.

Между двумя скорченными деревьями появился юный дикарь. Он не полз и не шатался, он шел без оружия и доспеха. Дракон привык, что люди, видя его, делают одну из трех вещей. Они либо пускаются наутек, либо падают навзничь без чувств, либо осторожно подкрадываются, бормоча угрозы, с мечом наготове.

Но юноша с седоватыми волосами и ярким взглядом ничего подобного не сделал. Пока дракон лениво потягивался, поднимаясь на ноги, юноша перешел на бег, прыгнул и, пролетев по воздуху, приземлился прямо на лоб дракону в узком местечке между двумя рожками и местом, где начинались шипы. Прыгавший юноша сделал это безо всякого расчета, чисто инстинктивно – ведь лысая точка единственно подходила под то, чтобы на нее приземлиться.

От удара у дракона потемнело в глазах. Он потряс головой. Дрезаэм, опять же повинуясь лишь инстинкту, ухватился за рога, чтобы не упасть, и тут по жилам его пробежала яростная радость, чистое удовольствие от насилия, – и он принялся тянуть и дергать со всей своей юношеской силой за то, что держался.

Дракон взревел. Из глотки его вырвался мерзкий ядовитый выдох – но не задел Дрезаэма, который сидел высоко и позади него, – и хотя от вони у того закружилась голова, он разъярился еще сильнее. Ему было всего восемнадцать, но он обладал противоестественной силой, которую бесстрашие и дикость сделали совершенно невероятной. Он налег на отвратительные костяные отростки и отломал и вырвал их с корнем.

Из двух страшных ран вырвалась кровь и ослепила дракона. Он заревел от боли, да к тому же Дрезаэм со всей силы колотил двумя выдранными рогами ему по голове.

С рычанием ослепленный дракон бросился из лесу. Он врезался прямо в горный склон – и сломал шею о камень.

Дрезаэм слетел с его головы, но быстро вскочил на ноги, как сумасшедший колотя рогами друг о друга и прыгая туда и сюда через драконову спину.

Услышав необычные звуки – обычным был ужасный шум, с которым дракон раздирал на части жертву, – царские солдаты боязливо подобрались поближе.

Увидев, чем кончился бой, они ударили в щиты и понесли Дрезаэма и труп дракона на плечах к городу. Так или иначе, но этот удивительный дурачок спас и их шкуры. Они собирались сделать из него настоящего героя.

Царь удивился и в то же время обрадовался тому, что кто-то и в самом деле убил чудовище. Как солдаты прозревали день, когда селяне просто кончатся, так и царь прозревал чуть более отстоящий в будущем день, когда все – солдаты, селяне, придворные, – все кончатся и он останется один – наедине с голодом дракона. А вот то, что теперь надлежало выполнить свое обещание, его вовсе не радовало. Осыпать сокровищами невежественного тупицу, полного придурка – нет, это ему совсем не нравилось. Тем не менее он заметил стальной блеск в глазах солдат, как ладони военачальников лежали на рукоятях мечей. Ведь в те дни, когда дракона приходилось кормить, всегда оставалась возможность, что его верная армия взбунтуется. И царь понял, что сейчас лучше уступить.

Он осыпал золотом и драгоценными камнями юного безумца, тот кряхтел, играл с ними, сжал в зубах жемчужину и с хохотом раздавил ее. А солдаты все еще мрачно смотрели на царя. Тогда царь отвел Дрезаэма в особняк рядом со своим дворцом. Он показал ему благоухающие фонтаны, павлинов. И наконец царь открыл дверь слоновой кости, и за ней стояли двадцать пять прекрасных девушек в разноцветных одеждах прозрачного газа, не скрывавших их рук, ног и грудей, что сияли, как серебро.

– Ах, – проговорил царь, – я смотрю, здесь тебе стало интересно.

Девушки тихонько запищали, когда Дрезаэм ворвался к ним, но их хорошо обучили. К тому же он был прекрасен, хотя груб и вспыльчив.

Дрезаэм стал царским поединщиком. На самом деле он не знал, кто он. Он знал лишь, что за дверью слоновой кости его ждет бесконечный праздник плоти, на столе – горы еды, и к тому же постоянно появляются мужчины, с которыми можно подраться.

Из других царств прибыли несколько поединщиков, дабы выступить против Дрезаэма. Известное дело, цари всегда думают, что у них-то получится лучше. С севера прибыл шафрановый гигант, высотой в два человеческих роста. Он подкинул Дрезаэма в воздух, но тот вцепился невозможной хваткой в запястья гиганта, вцепился руками и ногами, и ломал их, пока тот не запросил пощады. Серый гигант прибыл с запада, но Дрезаэм бегал от него кругами, пока тот не взвыл, и тогда Дрезаэм прыгнул ему на грудь и задушил его. Когда дело доходило до битвы, Дрезаэм бежал впереди военачальников, без коня и доспеха, и затем бросался на врага со счастливыми воплями, от которых кровь стыла в жилах, и наносил ему неисчислимые потери.

Время от времени его ранили. Он никогда не замечал этого, пока не падал от потери крови. Тем не менее он был настолько жизнелюбив, что любая рана укладывала наземь его лишь на несколько часов. Что же до женщин – число их уже исчислялось сотней, – то дверь слоновой кости открывалась и закрывалась весь день и всю ночь, пока он находился дома, а на поле сражения красивых девушек уволакивали от родителей ради услаждения царского поединщика.

Солдаты обожали его.

– Ну и что, что он никогда не говорит, ну и что, что иногда с ним случаются неожиданные приступы гнева или припадки, когда он бьет кувшины с вином и кидается столами? Посмотрите на его прекрасные мускулы и ясные глаза, посмотрите на эту дверь слоновой кости, что открывается и закрывается! О нет, он в самом деле главный царский поединщик, это уж точно!

Однажды в военный лагерь пришел менестрель. Царская армия сражалась в битве и победила. Царский поединщик отдыхал в своем расшитом золотом шатре с тремя пищащими девчонками.

Менестрель пел за медные монеты. Он увидел в далеком городе девушку – странную неразумную девушку с серебряными глазами и волосами цвета призрачной примулы; он пел о ней, ибо она разбудила его воображение. Он был мечтатель и как-то сумел добраться до правды, о том не догадываясь: в этой истории он назвал ее – исключительно поэтически, для красного словца, – девушкой– с-половиной-души.

Солдаты пребывали после битвы в сентиментальном настроении, и песня пришлась им по нраву. Представьте же их изумление, когда полог шатра поединщика резко откинулся, и ранее не интересовавшийся музыкой герой вышел с отчаянием на лице и заплаканными глазами.

Без единого слова он пал на колени перед менестрелем.

Они испугались, словно увидели знамение. Герой плакал, но, похоже, сам не знал почему. Никто не осмелился задать вопрос, да и стоило ли спрашивать, ведь вразумительного ответа все равно не получить – он никогда не говорил. И вдруг поединщик поднял голову, схватил маленькую арфу менестреля и оборвал ей струны. И тогда, c ужасающим бессловесным плачем, он убежал из лагеря в пустынные равнины за ним.

Шезаэль оставалась девственницей, никто не взял ее замуж. Несмотря на красоту, ее помутненный рассудок останавливал женихов. Они ее почему-то боялись. И потом, разве не родилась она от проклятого брака? Немногие знали, что на самом деле случилось в брачную ночь Бисунех, но слухи ходили: жених вот умер странной смертью – от чего, по какой причине, ведь он был здоров и полон сил? Нет, порча, какой бы она ни была, явно перешла на дочь. Пусть уж живет сама по себе.

Иногда она садилась перед окном в доме своего деда. Старик еле ходил и быстро уставал. Несмотря на высокую цену, он платил служанке за то, чтобы та сопровождала Шезаэль, покупала и чинила ей одежду, водила ее на прогулки по городу по далеким закоулкам. Служанка была доброй женщиной, но также строго следила за тем, чтобы с ее воспитанницей ничего не приключилось. Время от времени она водила Шезаэль в храм и там молилась о том, чтобы девушка исцелилась от своей странной хвори, а Шезаэль все это время безразлично смотрела на голубой от курений воздух.

Через некоторое время после того, как Шезаэль исполнилось восемнадцать, служанка снова – и снова без толку! – отвела ее в храм, и в святом месте они наткнулись на странствующего менестреля, которого они встретили полгода назад. Он, похоже, возносил благодарственные молитвы богам за благополучное возвращение в город, но когда увидел служанку и ее воспитанницу, то сразу поспешил к ним.

– Был бы я богачом, вел бы не страннический образ жизни, – сказал он, – я бы с радостью женился на этой деве. Хотя разум ее помутнен, она прекраснее лотосового цветка.

– Убирайся, – сказала служанка, но на самом деле не хотела его прогонять.

Менестрель, несмотря на свое подлое ремесло бродяги, негодяем не был, а был мягким и добродушным. И вот они сели поговорить на храмовом пороге, пока Шезаэль стояла и глядела на облака, расцветающие деревья и океан.

Менестрель рассказывал о своих приключениях. Как он пел в бедных постоялых дворах и на оживленных рынках. О разбойниках, которые напали на него, но отпустили за песню, ибо они хотели хоть как-то украсить свою жизнь, а у него не было ни медяка. Об удивительном городе, где богатые улицы вымощены цельным нефритом, и о другом городе у озера, где обученные птицы могли подражать любому звуку – лаю собак, блеянью овец и перезвону колоколов, – но не могли спеть ни одной песни. И наконец он рассказал, как сочинил песню о печальной красоте Шезаэль (женщина отругала его, но выглядела довольной) и спел ее в военном лагере царя.

– И тогда, – сказал менестрель, – юный безумец вышел из шатра и выхватил у меня арфу и оборвал на ней все струны. Вот это да, скажете вы, – продолжил менестрель, – но приключилось нечто похуже того – мне пришлось мастерить новую арфу. Когда я попытался натянуть струны на старую, то обнаружил, что за седьмую струну зацепился длинный волос с головы безумца – волос бледно-серого, светлого цвета, почти цвета самой струны. Как я ни пытался, я не смог отцепить одинокий волос от седьмой струны арфы. И вот теперь слушайте.

И, вытащив из мешка инструмент, менестрель ущипнул по очереди каждую струну. Шесть произвели обычный чистый звук, а седьмая, в которой запутался серый волос, застонала.

Служанка вцепилась ему в руку.

– Ах! Выбрось ее! Эта арфа одержима демоном!

– Погоди! – прошептал менестрель. – Посмотри на девушку.

Шезаэль повернулась. Лицо ее изменилось. Внимательно и серьезно смотрела она на арфу, глаза ее были осмысленны, губы раздвинулись. И вдруг она рассмеялась. Не смехом дурочки, но смехом, в котором звучала чистая радость, и перепутать их было невозможно. И тогда она подошла прямо к менестрелю и взяла арфу из его несопротивляющихся рук. Снова развернувшись, Шезаэль пошла прочь, словно бы наконец узнала дорогу домой.

Женщина встревожилась. Менестреля одолело любопытство, он был тронут – но не удивлен. Он почти ждал чего-либо подобного, каждый день месяца приходил в храм в надежде встретить Шезаэль и ее опекуншу – хотел проверить, точно ли он почувствовал, что в воздухе тут разлита странная магия.

Той ночью Шезаэль положила арфу рядом с кроватью. Это была та самая узкая кровать, в которой спала ее мать, Бисунех черной судьбы… Шезаэль не побеспокоила струны арфы касанием, но смотрела на нее, пока веки ее не сомкнулись.

Жизнь ее напоминала сон, а сны временами были острее жизни. Теперь же ей снились абсолютно жизненные, ясные сны. Она превратилась в другого человека.

Она стала сыном пастуха, она убила волка, нет, то был дракон. Она стала поединщиком царя, она убивала гигантов. Ее звали Дрезаэм. Она была молода, высока, загорела, с глазами цвета бронзы. Она была воином – но бежала в необитаемые пустоши. Она лежала полумертвая под палящим солнцем дня. Иногда она рычала и стонала и плакала из-за невыносимого, неутишимого чувства потери, которой не понимала.

Шезаэль проснулась, когда проснулось солнце, с мокрыми от слез щеками, но безо всякой печали в душе.

Она поднялась и оделась. Она улыбнулась саду за окном. Она сорвала розу и оставила ее на колене дедушки, который спал в своем кресле, сорвала хризантему и положила ее на подушку спящей служанки.

Шезаэль знала дорогу, словно бы ее показали на карте.

Она ступила на путь не сомневаясь, даже не думая, что может случиться. Ее часть души была женской – темная, но тонко чувствующая скрытое.

Путь повел ее через утренний город, через высокие ворота, по дороге в целый широкий мир.

Она шла, ведомая инстинктом, но слепо. Она не предвидела и не задумалась над тем, что путь лежит через три страны, горный хребет, много широких рек и большое озеро. Опасностей и надобностей она также не сознавала. Она ушла безо всяких припасов. Она ушла, как металлическая шпилька летит к магниту, прибой к берегу, ибо у нее никогда не было человеческой логики или осторожности, у бедной полоумной Шезаэль. Только призыв ее потерянной половинки души влек ее в путь.

Она оставила позади город и море, быстро вышла на неторный путь. Опустилась ночь, но Шезаэль этого не заметила. Когда она сильно уставала, она ложилась и спала на голой земле, вставала с первыми лучами солнца и шла дальше. Несколько дней она так шла, безо всякой пищи для подкрепления, только один раз или дважды останавливаясь, чтобы испить из родника рядом с дорогой. Растущая усталость не смущала ее мысли, но вскоре она уже не могла двинуться с места.

Случилось так, что работорговец выбрал эту дорогу, дабы попасть в ближайший город. Его люди нашли Шезаэль лежащей у обочины и вскричали от радости. Работорговец отозвал их. Ему понравилась внешность девушки, из которой вышла бы прекрасная рабыня, предназначенная для удовольствия хозяина. Она влил ей в рот бульон и уложил на одну из повозок.

Ехали они четыре дня, причем по дороге, которую Шезаэль так или иначе должна была бы пройти. Возможно, она это чувствовала, поэтому не кричала и не пыталась бежать. Если она и сознавала, что есть кто-то рядом с ней, то только потому, что эти кто-то двигали ее вперед, к цели.

Они достигли города. Рынок шумел посреди богатых улиц с белыми особняками, и каждый четвертый булыжник в мостовой там был из зеленого нефрита. Работорговец вывел Шезаэль на помост. Торговля пошла бойко, но приостановилась, когда выкрикивавшие цену покупатели заметили, что у девушки на удивление равнодушный взгляд. Наконец вперед выступил знатный молодой человек.

– Эта девушка – тупая и безмозглая. Это все видят.

Работорговец принялся было возражать.

– Тогда вели ей заговорить, – сказал молодой вельможа.

Работорговец приказал, громким голосом – и ничего не произошло. Толпа покупателей зароптала и принялась расходиться. Торговец занес хлыст, но знатный юноша перехватил его руку.

– Неважно. У меня дома и так слишком много болтливых женщин. Я куплю ее.

Деньги перешли из рук в руки, документы подписали. Юноша отвел Шезаэль к своей колеснице. Когда они доехали до его особняка, он отвел ее внутрь и показал ей отделанную мрамором и увешанную розовым бархатом комнату и приказал рабам принести ей пищу и вино.

– Это будет твоя комната. Эти рабы также принадлежат тебе. Я отпускаю тебя на волю, ты станешь моей возлюбленной, но я не буду держать тебя в рабстве. – Юноша взял Шезаэль за руку. – Я слышал о тебе в песне, дева с такими волосами и глазами. Неужели ты и вправду, как сказал менестрель, девушка-с-половиной-души?

Как оказалось, менестрель пел свою песню о Шезаэль не только в военном лагере царя.

Шезаэль осматривалась, все более волнуясь – пора было уходить! Но когда юноша произнес эти слова, она посмотрела на него, и в глазах ее была внушающая ужас глубина. Юноша понял, что предстоит чужой судьбе, и такова была ее сила, что он не смог сопротивляться этой ауре предназначения.

Когда она вышла из комнаты, он не остановил ее, но пошел за ней следом.

– Ты не должна уходить так, как пришла, – сказал он. – Понятно, что ты отправляешься в путь по великой необходимости, но если пойдешь одна – снова окажешься в опасности. Давай я дам тебе мою колесницу и три белых мерина, дабы они тянули ее, а также слугу, что будет ими править, а также хлеб и питье, чтобы ты не умерла с голоду.

Так и было сделано. Юноша, словно находясь во власти заклятья, не жалел о потраченных впустую деньгах – только о Шезаэль, но ей он не осмелился преградить дорогу. Он заставил конюха поклясться, что тот также будет защищать ее. Три белых коня вскинули голову.

– Куда мне править, госпожа? – спросил конюх.

Но юноша сказал:

– Она смотрит на горы – езжай туда. И не возвращайся ко мне, пока она не окажется в безопасности.

Колесница катилась быстро. Они ехали по древней дороге и пересекли горы за два дня, поднявшись и спустившись по широкому перевалу. Но в долине на них напали бандиты.

Послышался звук спускаемой тетивы. Конюх перекинулся через борт – он был мертв, стрела вонзилась ему прямо в грудь; разбойник вскочил на колесницу, принял поводья и остановил лошадей. Другой схватил Шезаэль:

– А вот и добыча, да какая!

Затем к колеснице подошел предводитель разбойников. Он оттолкнул их в сторону, поднял Шезаэль с места и осмотрел ее. А потом сказал:

– Это девица-ведьма, о которой пел менестрель, – и осторожно поставил ее на землю.

Она тут же повернулась и пошла прочь, оставляя за спиной колесницу, мертвого конюха, ошарашенных разбойников. Они были суеверны и не пошли за ней. Они поклонялись богу разбойников в пещере. Бог же требовал: «За каждые пятьдесят путешественников, что вы ограбите и убьете, одного отпустите. Богам ненавистна невоздержанность».

Шезаэль подошла к бурной широкой реке. Паромщик поймал ее у самого берега.

– Жизнью клянусь, госпожа, ты не сможешь пройти по воде. Я должен перевезти тебя на другой берег, а ты – заплатить мне.

Но, поглядев в ее глаза, паромщик сказал:

– Ах вот оно что, ты – дева из песни менестреля. Я перевезу тебя бесплатно.

Через следующую реку был перекинут мост. Теперь вдоль дороги росли фруктовые деревья и ягоды, что питали странствующую девушку: она обрывала их рассеянно, так, как ее научили обрывать фиги с дерева в саду дома ее дедушки.

Она прошла, ничего не видя, через пять деревень. В пятой выбежала женщина и предложила ей хлеба:

– Ты – девушка из той песни. Пусть удача сопутствует тебе в поисках, ибо ты – существо волшебное.

Она вошла в третью страну, перейдя через реки и через горы. Шла она по дороге и увидела бы – если бы смотрела, – как сверкает вдалеке царская столица, а в семи милях от нее белеют снега на вершине горы, где дракон пожирал людей и погиб от рук Дрезаэма.

Наконец Шезаэль вошла в город на берегах огромного озера. Там на набережной, рядом с шелковистой водой, медленно прогуливалась туда и сюда старая дама в окружении слуг, а на золотом поводке она вела зеленую птицу, что время от времени принималась яростно лаять.

– Я вижу дитя с прекрасными волосами, – сказала старая дама. – Еще шаг – и она упадет в озеро. Идите же, кто-нибудь, и приведите ее ко мне.

Шезаэль привели к старой даме с лающей птицей на поводке.

– Да, как я и думала, – сказала дама, – это дева из песни менестреля. И я истинно думаю, что у нее, как он и сказал, лишь половина души. Может, она ищет вторую половину? Что ж, у нее будет лодка, чтобы переправиться через озеро. Иди же, и пусть покровительство богов пребудет с тобой, мое дитя. И осторожней, ибо у ночи много тенет.

Так Шезаэль переправилась через озеро и достигла пустошей, в которых Дрезаэм бродил, охваченный гневом и печалью.