Она была столь прекрасна, столь ласкова, что звали ее Медвянкой – хотя имя ее было Бисунех. Волосы ее ниспадали до земли; и цвета они были зеленовато-желтого, как нежный бутон примулы. Отец ее был бедный ученый, и жили они в городе у моря. Медвянка Бисунех должна была вскоре выйти замуж – за красивого сына другого бедного ученого. Пока отцы бормотали над старинными томами в библиотеке, дочь и сын бродили по тенистому саду меж роз и под блестящими, словно полированными, листьями старого фигового дерева, и сначала их руки соприкоснулись, затем губы и юные тела, а потом сердца и разумы. За тем последовали разные обещания и обеты, а также обмен подарками. Поскольку празднование свадьбы – дело дорогое, имело место хитренькое проституирование высокого искусства: один старый ученый сочинил стихи на смерть князя, что заставили слезы литься из глаз, а также принесли много серебра; другой старый ученый посвятил свой перевод одного давно умершего поэта князю в белом дворце, что принесло ему золото. Жены стариков-ученых давно умерли. Отцы с нежностью созерцали детей, это вторжение юности и страсти в их старые дома, пропитанные лишь запахом и пылью старых книг.

До свадьбы оставался месяц.

Прекрасная Бисунех и ее две красивые подружки сидели в сумерках сада под старым фиговым деревом. Над головами засверкали звезды, а далеко внизу по морю бежала рябь, словно бы от спины медленно плывущего темного крокодила.

– Я знаю одно заклинание, – сказала одна красивая подружка. – Оно покажет, сколько у вас будет детей.

Другая подружка испугалась – заклинания ей не нравились.

– О, это же совсем не страшно. Пара слов, локон Бисунех и камушек, который нужно бросить.

И все же подружка упиралась, а вот Бисунех стало любопытно. Она хотела, сказала она, трех высоких сыновей и трех стройных дочерей. Ни больше ни меньше.

И вот, под пестрым покровом фиговых листьев и мерцавших меж ними звезд, они начали колдовать. Совсем несильно! Обычно такое колдовство никто бы и не заметил. Но для демона даже отдаленный привкус магии – сильный соблазн.

Невдалеке там случился один из эшва – он искал приключений в земной ночи, бездельничая у темных волн на берегу моря. Он учуял заклинание, как запах знакомого цветка. Эшва были самыми хитрыми из всей иерархии демонов и очень любили мечты и романы, и этот был совершенно таким же.

В своем мужском облике он поднялся по прибрежной дороге; завернутый в собирающуюся ночную темноту, плыл он по воздуху. Он дошел до стены сада и посмотрел через щелку, которую едва бы нашла птица.

Он увидел двух красивых девушек и одну сияющую.

Камушек подпрыгнул и зазвенел на мощеной дорожке.

– Ой, – сказала первая красивая девушка, – здесь вообще нет никаких детей. Хотя нет. Подождите, есть. Один ребенок. Девочка!

– Только одна! – пискнула другая красивая девушка. – Неужели это значит, что Бисунех умрет? Или умрет ее муж?

Первая девушка сердито стукнула ее.

– Замолчи, глупая! Это значит, что колдовство не удалось. Что это за разговоры о смерти?

Но Бисунех серьезно покачала головой:

– Я не боюсь. Это просто глупая игра. Три дня назад я была у ведуньи, что живет на улице Шелкопрядов. Она сказала мне, что ни я, ни мой муж не умрем до глубокой старости, если только солнце не сядет на востоке, что совершенно не может нам навредить, ибо как солнцу такое сделать?

Тут две подружки рассмеялись, поцеловали Бисунех и воткнули в ее волосы белые цветы. Другой тоже посмеялся – за стеной, и очень тихо. И через мгновение там уже никого не было, только гибкий черный кот убегал по прибрежной дороге, посверкивая серебряными глазами.

Эшва вошел в комнату из черного нефрита и бросился к ногам тени там, и поцеловал их, и поцелуй этот расцвел фиолетовым пламенем в темноте.

Эшва поднял свои светящиеся глаза. Азрарн прочел в них: прогулка во сне на земле, в мире людей, и образ сгустился в образ девушки. Кожа ее была как белая сердцевина яблока, а волосы – фонтан примул.

Азрарн погладил лоб и шею эшва. Сам он долгое время отсутствовал на земле, много месяцев, возможно, целый смертный век.

– На что еще она похожа?

Слуга вздохнул от прикосновения Азрарна. Вздох его сказал вот что: она похожа на белый мотылек в сумерках, на расцветающую по ночам лилию. Она похожа на музыку, что играет отражение лебедя, когда он плывет по струнам залитого луною пруда.

– Я пойду и посмотрю, – сказал Азрарн.

Эшва улыбнулся и прикрыл глаза.

Азрарн прошел через трое ворот – черного огня, голубой стали, холодного агата. Как орел, он пролетел по пурпурной равнине ночного неба, пятно мертвого алого указывало, где опустилось уже давно солнце. Он прилетел в город у моря, в маленький сад при маленьком доме. Черный орел уселся на крыше. Он осматривался своими блестящими птичьими глазами по обе стороны клюва – поворачивая голову то туда, то сюда.

Старик-ученый пил вино под фиговым деревом. Он позвал: «Бисунех!» Вышла девушка. Ученый похлопал ее по ладони и показал абзац, который он записал в большую старую книгу, в месте, где страница была заложена высохшим и похожим на бумажный листок цветком. Свет из окна залил цветом зеленых лаймов светлые волосы девушки. Орел сидел и смотрел неподвижно, наставив клюв, подобный изогнутому клинку.

– Смотри, вот имя твоей матери и мое, – сказал ученый. – А вот твое имя и его – мужчины, за которого ты выйдешь замуж, и он станет моим сыном.

Крылья орла мягко поднялись – звук не слышнее, чем шуршание ветра в листве фигового дерева.

А потом старик и девушка зашли в дом. Лампа загорелась в окне под крышей, затем погасла. Девушка разделась и, прикрытая лишь своими волосами, легла на свою узкую кровать и уснула.

Во сне к ней приплыл удивительный аромат. Она услышала мягкое постукивание в открытую ставню, словно бы это ходили и стучали листья. Голос запел ей на ухо, приятный, как бархат. Бисунех резко проснулась. Она подкралась к окну и посмотрела в него.

Внизу в саду угадывался темный силуэт мужчины. Она не могла разглядеть его. Завернутая в волосы, в тени окна, она смотрела, и он тоже казался ей тенью. Только глаза его, отсвечивая странным огнем, посверкивали.

– Спустись, Бисунех, – тихо позвал он.

Голос его не походил на все ранее ею слышанные. Она почти согласилась – почти повернулась к двери комнаты и лестнице в сад, – но тут холодная капля упала ей в разум и сказала: «Будь осторожна».

– Спустись, Бисунех, – сказал незнакомец внизу. – Я так долго тебя любил, я проехал столько миль, чтобы найти тебя. Один твой взгляд – это все, чего я прошу, возможно, один целомудренный поцелуй с твоих девичьих губ.

Плоть Бисунех ответила на голос, как арфа отвечает музыканту, который берет ее; ее нервы и инстинкты подталкивали ее к двери – или к окну, чтобы прыгнуть из него прямо в руки незнакомца. Но она не согласилась.

– Наверное, ты какой-то злой дух, раз зовешь меня так, – сказала она ему.

И захлопнула ставни и заперла их на задвижку. Она открыла шкатулочку и вытащила коралловое ожерелье, подаренное женихом, и заговорила с ним, и успокоила его, и поцеловала – и воспользовалась как оберегом от любой злой проказы, что ночь могла ей подбросить. Вскоре сладостное напряжение рассеялось в воздухе. Дремота одолела ее. Она уснула с коралловым ожерельем в руках, и поутру подумала, что все страхи ей приснились.

Азрарну показалось забавным, что добродетельная девушка устояла. Поначалу его это позабавило, да. Ее сила воли, дурацкое здравое недоверие привели его в восторг. Поначалу, да.

Он вернулся в сумерках следующим вечером. В саду веселились гости. Затем они ушли, и девушка стояла одна, глядя в сторону моря, с коралловым ожерельем на шее.

Бисунех, наслаждаясь ароматами фиолетовых роз, думала о своем и вдруг заметила, что на дороге вдоль берега стоит женщина. Она, похоже, возникла из ничего, эта женщина, но, когда очертания ее фигуры прояснились, она показалась более живой и реальной, чем все вокруг. Бисунех не могла отвести глаз от женщины. Она была статной, величавой, а волосы у нее были иссиня-черными, а глаза блестели. В ней не чувствовалось ни скромности, ни боязливости, ни стеснения. Она подошла прямо к стене сада и, не отводя от Бисунех странного завораживающего взгляда, сказала: «Дай-ка я тебе погадаю, маленькая невеста».

Голос женщины оказался низким и мелодичным. Она протянула руку поверх стены и взяла ладонь Бисунех в свою, и от ее прикосновения сердце Бисунех сильно забилось – хотя она и не могла сказать отчего.

– Я слышала, – произнесла женщина, – что ты боишься мужчин. Это нехорошо, ведь тебе скоро замуж.

– Я не боюсь мужчин, – пробормотала девушка.

– Одного испугалась, это было прошлой ночью, – отозвалась женщина.

Девушка побледнела, вспоминая произошедшее.

– Это был сон.

– Разве? Ну же, почему ты его испугалась? Он не хотел тебя обидеть.

Девушка поежилась И тут же вернулась тревога прошлой ночи: чувства тянули ее в одну сторону, а разум – в другую. Она вырвала руку и отодвинулась.

– Кто ты? – спросила она, зная где-то в глубине сердца ответ – но знание это ускользало.

– Гадалка, – сказала женщина. Лицо ее изменилось, стало жестоким и холодным. – Ты упряма, а упрямство гневит богов. И все же тебе обещали приятную долгую жизнь, разве нет? Если только солнце не зайдет на востоке…

Женщина повернулась и ушла, и тут с моря налетел сильный ветер и взметнул ее плащ – и она вдруг исчезла, или так показалось.

Девушка побежала в дом. Она вынула из шкатулки амулет – святой человек дал его ее матери. Она повесила его на шею, молясь, чтобы демоны перестали тревожить ее покой.

Женщиной той был Азрарн. Он мог принять любой облик – такова была его природа. Девушка уже дважды отвергла его – под двумя личинами. А смертные Азрарну не отказывают. Его голос, глаза, прикосновение вызывали нечто сродни алхимической реакции – нервы взвинчивались, их захлестывало самомнение, а воля слабела. Но Бисунех боролась, и ее борьба уже не забавляла его. Ее добродетель стала для него шелковыми ножнами, которые нужно было во что бы то ни стало разорвать, а красота – чашей, которую надлежало осушить.

Оставался последний трюк. Ему он нравился. Он видел ее суженого среди гостей в саду. И вот он сделал для себя полное подобие ее возлюбленного и постучался в ставни ее окна через час после полуночи, одевшись в это подобие, как в плащ.

Она испуганно подкралась к окну. И шепотом спросила, кто это. Она услышала знакомый голос. Она открыла ставни, он поймал ее в объятия. Удовольствие от его силы разожгло ее более даже, чем любовь до того.

– Я не могу долее воздерживаться, – сказал он. – Заставишь ли ты меня ждать до того, как мы поженимся?

– Нет, не заставлю, если таково твое желание.

В комнате не горело ни одной лампы, чернота стояла в ней. Она узнала его ладони, его руки, его тело, его губы, но в то же время не узнавала. Это все было новое, обретаемое заново. И это встревожило ее – его приход, скрытность, холодный натиск, – словно бы все это было спланировано.

Из моря поднималась луна. Миг за мигом она заливала серебром розовые лепестки в саду, ствол фигового дерева, черепицу дома. Ее единственный глаз смотрел в открытые ставни. Бисунех начала уже было погружаться в воды желания, ибо возлюбленный опустил ее на кровать, и тут же встрепенулась, ибо увидела, неожиданно для себя, темный блеск глаз…

Нет, это невозможно. Да, то были глаза ее суженого, затуманенные уязвимой мужской плотской жаждой. Но все же за его глазами, под ними, всплывая, как черная акула всплывает из вод невинного моря, другая пара глаз смотрела на нее, и были они неодолимы и широко открыты.

Бисунех высвободилась из-под наваждения, в котором тонула. Она вскочила с кровати и вцепилась в бесполезный амулет. В темноте ее возлюбленный пошевелился, и голос его изменился.

– Третий раз ты отвергаешь меня. Знаешь ли ты, кого отвергла?

– Демона.

Месяц залил комнату белым сиянием. Бисунех увидела Азрарна – тот стоял прямо перед ней. Она спрятала лицо в ладонях, не в силах выносить его красоту и каменный взгляд. Она потеряла для него всякую ценность. Оставалось лишь уничтожить ее, как то в обыкновении у демонов, – черствые объедки с праздничной трапезы, которые он с презрением бы отверг.

– Медвянка, – сказал Азрарн, – твои дни с этих пор будут горьки.

Она не видела, куда он ушел, но он исчез.

Бисунех упала в обморок.

Бисунех стала бледной и молчаливой. Она никому не рассказывала о своем предчувствии. Часто она ходила в храм молиться. Но время шло и не приносило ни ужаса, ни угрозы. И она снова решила, что все это ей приснилось. Невестам часто такое мнится, сказали ей, в последние дни перед свадьбой. Бисунех помнила предсказание гадалки: долгая счастливая старость, если солнце, что невозможно, не сядет на востоке.

День свадьбы настал, опустились сумерки, состоялось шествие с факелами, всюду разбрасывали цветы. Сын ученого и дочь другого ученого соединились, и их унесли на праздник в дом к отцу юноши, где для них уже приготовили свадебный покой.

Прислали множество подарков: две серебряные вазы, двенадцать чаш из тончайшего фарфора, большой резной сундук кедрового дерева, сладкое желтое вино из знаменитого погреба, терносливу в горшке, которая в следующем году должна была плодоносить, зеркало из полированной бронзы. Но один подарок остался неучтенным. Никто не признавался, что прислал его, несмотря на невероятную красоту и столь же невероятную стоимость. Его нашел отец жениха на пороге дома ранним утром – огромный гобелен, вечерний пейзаж с лесами и водопадами, очень жизнеподобный, сплетенный из сотен различающихся оттенками цветных ниток. Отец, желая удивить сына и невестку, вдохновился закатом и повесил его в комнате, где они должны были провести свою брачную ночь, на хлипкой безоконной стене, и комната сразу преобразилась в роскошную и богатую.

И вот невеста поднялась в покои, а за ней быстро последовал жених. Им желали удачи, не обошлось и без шуток определенного сорта. Они закрыли дверь, двое возлюбленных, оглядев с вежливостью и благодарностью за все богатства, тарелку с пурпурным виноградом, кувшин вина, расшитые подушки, прекрасную посверкивающую занавесь на стене… Лампа едва горела, но едва ли новобрачные замечали, что там вокруг, – ведь они смотрели только друг на друга.

Они упали на ложе, охваченные страстью, позабыв обо всем.

Пришла и ушла полночь. Внизу уже почти разошлись гости. Постепенно улицы города затихли, близились последние часы перед рассветом. Там и сям крался кот, бежала собака, там и сям таился вор, и девушки с увядшими гиацинтами в волосах, продавшие свои тела за пару монет на пиру какого-нибудь вельможи, шли вереницей домой в свои лачуги, взявшись за руки. И кое-что еще бродило по улицам – что-то, что не получалось четко разглядеть. Оно прокралось в тень стены дома отца жениха, склубилось и поднялось по ползучей плети растения, и так заструилось к верхнему этажу. Окно было распахнуто. Странная ночная тень замерла, всматриваясь внутрь. Она походила на маленького карлика. И что-то она несла на руке.

Дрин, посланец Азрарна, – подобные труды были слишком грязны и неприятны для эшва. А на руке дрина висела сшитая из разных кусочков занавесь, похожая на обвисшую кожу какого-то существа, но сшитая неправильно – часть топорщилась щетиной, часть тускло поблескивала чешуей, часть торчала спутанным мехом. Неужели кто-то где-то выбрал шкуру кабана, оставив только грудь и передние ноги, хвост огромной ящерицы, покрытый чешуей и смердящий, отрезанную голову волка и совместил все три, прошив их волшебными стежками и склепав заклинаниями?

Крадучись, карлик перепрыгнул через подоконник и проник в свадебный покой. Он ухмыльнулся при виде двух возлюбленных, что спокойно спали в объятиях друг друга. Он откатил в сторону юношу, пробежавшись своими толстыми дринскими пальцами по ладному туловищу и крепким бедрам, осмотрел и потыкал ногтем молочно-белую кожу девушки, что лежала в сети своих желтых волос. Но утро близилось. Дрин чувствовал его приход, как конь чует огонь. Быстро он накинул на тело юноши отвратительную, сшитую из кусков шкуру. Это был второй дар Азрарна – а первый, занавесь на восточной стене, висел там, где его оставил незаметно наущенный им старик.

Мерзкая шкура заерзала, устраиваясь, словно бы наделенная собственной жизнью, а затем просела, полностью покрыв тело жениха Бисунех. Теперь сверкающий хвост шевелился там, где ранее виднелись мускулистые ноги, а грязное брюхо кабана и оканчивающиеся копытами ноги торчали там, где спокойно вздымалась грудь юноши. Красивое лицо, насытившееся и спокойное, заменила ужасная, как в кошмаре, мохнатая голова волка с высунутым языком и желтыми зубами.

Дрин исчез. Первые розовые отблески появились на восточном горизонте. Утренний свет разлился по дому и проник в западное окно комнаты возлюбленных.

Бисунех открыла глаза. Все еще подремывая, она заметила нежное свечение западного окна, посмотрела, как оно ложится на пол и стены комнаты, подсвечивая и высвечивая ее тут и там. Последним она увидела гобелен – тот висел на восточной стене, поблескивая в падающем из окна свете. Как же прекрасен он был – леса с густой листвой, плещущиеся водопады, – и она словно бы слышала их шум, настолько жизнеподобным все было. А сверху в закатном небе висело нисходящее усталое солнце, темное солнце вечера, что никак не спутать со свежим блеском утра.

Постепенно что-то ужасное стало проявляться в наполовину пробудившемся разуме Бисунех. Она никак не могла понять, что это, – ибо была счастлива, спокойна, а гобелен – прекрасен. И тут все вспомнила. На стене заходило солнце, опускаясь, как тогда предсказала ведунья, на востоке.

Подскочив, Бисунех тут же обернулась к юноше рядом с ней. И обнаружила чудовище.

Она кричала, пока не прибежали оба отца и остававшиеся в доме гости. И она все кричала и кричала, а остальные стояли в тошнотворном ужасе, кричала, пока тварь на кровати не пошевелилась и не попыталась выговорить ее имя, и тварь зарычала и залаяла, и поднялась на две короткие ноги с копытами, таща за собой бесполезный ящерицын хвост, но тут ее ударили, а потом ударили снова и снова, и она простерлась бездыханной.

Они подумали, что в окно проникло чудовище и полностью сожрало жениха, желая потом осквернить или пожрать невесту. Они не нашли ни крови, ни иного следа страшной трапезы, но это лишь усилило их страх и ужас. Теперь они стояли вдвойне испуганные: чудище лежало и не шевелилось, черная кровь струилась там, где его застигли удары, и они опасались какого-то темного возмездия из еще более темного источника – ибо существо это явно происходило из демонского рода. Никто не заподозрил, что это мог быть оборотень. И неудивительно – ничего в нем не напоминало юношу, красивого и здорового сына ученого. И подобно тому, как жуткая шкура вросла в его собственную кожу, так, возможно, мозг и сердце его претерпели такое же преображение в недочеловеческую пародию.

Невеста перестала кричать и заскулила, и женщины, сами в слезах, увели ее прочь. Соседям, что собрались посудачить, заслышав страшные крики, рассказали наскоро состряпанную ложь. Оба отца и гости не стали даже думать о том, чтобы попросить помощи у города, – напротив, они стали едины в желании, что жуткое происшествие надобно хранить в тайне. Сделали они это не только из страха. Они стыдились своего соприкосновения с ужасным, смутно чувствуя, что это наказание за грех, общий или чей-то отдельный. Мертвую тварь погрузили на крытый воз. Затем потянули жребий: он выпал двум сильным сыновьям торговца вином и трем сильным сыновьям каменщика. Они должны были вывезти телегу вместе с ее содержимым за город под покровом тьмы. Там, среди каменистых холмов, в сухом ущелье, куда редко заглядывали люди, они сбросили свой обличающе постыдный груз и для верности закидали его горящей соломой. Им даже не пришло в голову, что тварь могла еще жить; она не шевелилась, казалась бездыханной, а смрад, который она испускала, легко было перепутать с запахом разложения.

Но, возможно, нечто столь искореженное чарами не могло просто так умереть.

Когда пять юношей спешили домой, они услышали в скалах за своей спиной отдаленный, гуляющий эхом, прерывистый вой. Сыновья каменщика переглянулись с сыновьями виноторговца. Нет, это их не касается – это просто рокот грома. И они говорили это друг другу, пока сами в это не поверили, а к тому времени звуки у них за спиной давно затихли.

Бисунех долго лежала в доме отца на одре болезни. Люди боялись, что она потеряла рассудок. Они приносили цветы, чтобы развеселить ее, но нежная некогда Бисунех отрывала им соцветия. Они принесли ей певчую птичку в клетке, но она открыла дверцу и выпустила ее, и в небе на нее тут же упал ястреб и убил ее, а когда Бисунех это увидела, она лишь кивнула, словно бы не ждала ничего другого. Она обрезала свои прекрасные волосы, не пролила ни слезинки, не произнесла ни слова. Она спасала себя – а ненависть и горечь все росли в ее душе. Она этого сама не знала, но ее вел инстинкт.

Пришел врач и прошептал ее ученому отцу:

– Ей нельзя оставаться в таком состоянии. Увезите ее куда-нибудь. В ее утробе растет новая жизнь. Она беременна, но ей все равно. Она умрет – и ребенок умрет.

Бисунех вовсе не утешало то, что она ждет ребенка – последнее, что осталось ей от возлюбленного. Она была уверена, что ребенок погибнет и она вместе с ним. Она прекрасно понимала, кто причинил ей вред и почему. Она становилась все тоньше по мере того, как рос ее живот.

Однажды ночью она поняла – ненависть созрела. Она знала это и проснулась с этим знанием. В первый раз за много месяцев Бисунех заговорила – и ее ненависть захлестнула ее слова. Она совершила то, что ни один смертный до нее не совершал, ибо надеялась умереть. Она прокляла Азрарна. И сделав это, она упала на ложе опустошенная, ожидая, что вот тут-то и придет за ней смерть.

В те времена проклятие или благословение были как птицы. У них были крылья, и они могли летать. И чем сильнее проклятие или благословение, тем крепче у него крылья и тем дальше оно могло улететь.

Проклятие Бисунех оказалось очень сильным – ведь все в ней, что когда-то называли Медвянкой, превратилось в желчную горечь. И птица проклятья, цве́та, что никогда не видели смертные – если только не смотрели внутренним зрением, – яркого цвета боли и темного цвета мрачных мыслей, безошибочно полетела к центру земли. У нее не было глаз, у этой птицы, но она могла видеть. Го́лоса у нее тоже не было. Она проникла в Подземье через трещины и отверстия меньше размером, чем пылинка, и все же она уже была достаточно велика, когда пролетела между башнями Друхим Ванашта и влетела в изумрудное окно и села на плечо Азрарну. Он и увидел, и почувствовал это.

Азрарн улыбнулся. Возможно, так улыбается зима, когда насмерть прикусывает листья деревьев.

– Какая-то смертная прокляла меня, – сказал Азрарн.

И он стряхнул птицу себе в ладонь, и посмотрел на нее, и увидел рисунок мозга того, кто произнес проклятье, и череп и голову и лицо, за которым прятался мозг. Тогда Азрарн поцеловал ледяные крылья птицы.

– Неужели она не понимает, что меня не проймешь проклятьем, ибо я отец всех проклятий?

Но ее безумная ненависть пришлась ему по нраву. Он наказал ее чужими руками и мог сделать это снова.

– Птичка, – произнес он, – ты не туда залетела.