Многие умерли из-за Зорайас той или иной смертью. Некоторые рискнули жизнью, выполняя зловещие поручения, дабы заручиться ее вниманием, и погибли, некоторые убили себя, видя ее безразличие, а некоторых она убила сама, ибо полагала это целесообразным, из мести, а иногда и ради развлечения. Азрарн сделал ее прекрасной, и красота пьянила ее, словно крепкое вино. Азрарн положил на нее печать, что-то от своей настойчивой злобности, и его радость от того, что планы человеческие идут прахом, пропитала ее кости.

Еще одна смерть ничего не значила. Она бы и не думала далее о Джуриме или его мрачном смуглом братце, но тут она услышала странную историю, которая заинтересовала и рассердила ее.

Она научилась кое-чему из языка птиц, скудного странного наречия, для человеческих ушей звучавшего более как беседа изящных безумцев, чем человеческая речь. Зорайас садилась рядом с прозрачным прудом, восхищаясь своим отражением в его серебряных зеркалах, пока служанки расчесывали ее волосы. Она сидела и слушала разговоры ласточек, воробьев и диких ибисов, когда те пили у берега, среди тонких потоков солнечного кованого золота. И так она узнала о том, что совершила ошибку.

– Что это за птица в воде? – удивилась ласточка, еще новенькая у этого пруда, отчаянно клюя свое отражение.

– Водичка! – крикнула другая, окатив себя водой.

Третья тщательно прихорашивалась на мраморном берегу и сказала:

– Вот сидит царица Зохада, которая не знает, что ее обманули.

– Обманули? Ей не дали червяка? – спросила первая ласточка.

– Бриллиант.

– Что это? – спросил ибис.

– Бриллианты – это штуки, которые падают с неба, чтобы все стало мокрым, – сказала ласточка. – Но люди собирают их в кувшины.

– Завтра снесу яйцо, – ни с того ни с сего заявил ибис.

– Мирраш обманул Зорайас из Зохада, – сказала третья ласточка. – Он утаил от нее один бриллиант, который стоит дороже всех остальных, что сейчас у нее, голубой бриллиант из ворот гробницы своего отца.

– Червяков много у гробниц, – заметила первая ласточка, – но я думаю, никто не поблагодарит меня за столь щедрый совет.

– Мое яйцо будет больше, чем все прежде снесенные яйца, – сообщил ибис.

– Бриллиант, который Мирраш утаил от Зорайас, сто́ит всех бриллиантов земли, – сказала третья ласточка и, взъерошив перья, улетела.

– Какая грубость, – сказала ласточка, – но я не помню почему.

Зорайас показалось, что ласточка, которая говорила о бриллианте, была слишком умна. Уж не сам ли Мирраш послал птицу, пытаясь напоследок похвастаться, что он не отдал ей последний и самый лучший драгоценный камень?

– Но он может перемениться ко мне, – сказала Зорайас, – и там мы поглядим, кто кого.

Действительно, Мирраш не посмотрел на нее, не позволил неотразимым чарам ее красоты поработить себя. Действительно, он теперь будет особо настороже. Она припомнила его хитрость с кусочком соли. Но она не успокоится, пока не получит то, чего хочет: последний бриллиант и его подчинение. Ей не нравилось, когда мужчины отвергали ее – ее, что однажды пострадала так жестоко от рук мужчин; подобно некоей болезни, она посвятила себя тому, чтобы умалить их в своем мире, прижечь и сделать безвредными.

Зорайас поняла, что должна вернуться во дворец среди пустыни рядом со сверкающей рекой, но не в своем прежнем обличье. Не как госпожа под молочно-белым покрывалом под балдахином с бахромой в сопровождении колокольчиков, и музыки, и аромата ладана. Не вернется она и так, как отбыла, – колдунья на сверхъестественной колеснице, влекомой невиданными животными. В этот раз она нападет без предупреждения.

* * *

В пустыне бушевала буря. Песок поднимался к небу. Солнце стало красным просверком, блестящая река приняла вид тусклый, подобный неполированной бронзе, а деревья стонали на ветру.

Все ставни во дворце были закрыты на засов, но все-таки кто-то постучался в ворота. Кто-то бил в железо ворот, и плакал, и звал на помощь. В конце концов привратник по приказу управляющего приоткрыл дверь и затащил во внутренний двор растрепанное существо. Бедной танцовщицей выглядела она, отставшей от каравана: дешевая одежда в лохмотьях, тело расцарапано и кровоточит от жестоких ударов песчаной бури, а лицо потемнело от пыли и слез и прикрыто прядями пыльных волос иссиня-черного цвета. Она сгорбилась во дворе, целуя ноги привратника, а потом и ноги управляющего, который спас ее от подлой смерти в песчаной буре.

Во дворце оставалось мало слуг – большая часть покинула его вместе с богатствами. Старый управляющий отвел танцовщицу в отдаленную комнату, показал ей кровать и сосуды с водой и приказал принести хлеб и вино. Девушка раз за разом благодарила его.

– Прошу, скажи мне, – прошептала она, – кто твой хозяин, и я также благословлю его имя.

– Мой хозяин – Мирраш, и на него напала могильная тоска. Ему будет польза от любого благословения. Большого или малого.

– И на сердце у него тяжесть от горя? Возможно, он потерял близкого человека? Добрый господин, – тут девушка скромно опустила взор, – я выгляжу сейчас неважно, однако позвольте мне вымыться и привести себя в порядок и потом отведите в спальню к вашему владыке. Я выучилась многим любопытным приемам любовного искусства – таково мое ремесло. Может быть, я утешу его, пусть всего лишь на час или на два. Не отказывайте мне в моем самом горячем желании. Если вы считаете это правильным, – добавила она, – я первому вам покажу то, что умею.

Старый управляющий был уже не в том возрасте для подобных упражнений, поэтому он предложил удовольствоваться танцем девушки во время ее купания. На том они и порешили, и, хотя он так и не разглядел ее лицо сквозь падающие волосы, ему открылись другие ее прелести, а девушка была необыкновенно и замечательно хороша собой. Потом он стал уступчивее, и вот уже дал убедить себя отвести ее в постель к Миррашу и ждать его, ни о чем не подозревающего, там.

– Воистину, – подумал управляющий, укладывая сочную девицу в постель, – велика будет моя награда за это.

Мирраш уже несколько месяцев большую часть времени проводил в отцовской библиотеке, хотя по временам запирался в подвальной комнате, и комнату эту всегда держал на надежном замке. Из этой комнаты вырывались время от времени странные звуки и мускусные запахи, а также посверкивал нездешний свет. Той ночью Мирраш также поздно пришел из подвала, и вполне возможно, что нетерпеливая юная танцовщица устала ждать его.

Тускло горели лампы. Мирраш вошел в комнату, сбросил одежду и улегся в кровать. И только сделал это, как почувствовал мягкое прикосновение и едва не подпрыгнул.

– Не тревожься, мой господин, – сказал сладкий голосок ему на ухо. – Я твоя раба и готова служить тебе с удовольствием всем моим колодцем любви.

Тут Мирраш лег на спину и сказал:

– Кто бы ты ни была, я рад тебе.

И тут девушка, увидев его лицо в красноватом отблеске ламп, вздрогнула: глаза Мирраша были завязаны.

– О мой господин, это какая-то игра?

– Воистину нет, – ответил Мирраш. – Я ослеп.

Ласковые руки танцовщицы замерли.

– Какой-то новый трюк, – пробормотала она и произнесла громче: – Как это могло случиться?

– Я нанес обиду могучей колдунье, – сказал Мирраш, – Зорайас из Зохада. Возможно, ты слышала ее имя? Демоны любят ее, и ради развлечения они напали на меня и ослепили.

Нежные пальчики спутницы Мирраша поднялись и легли на повязку.

– Ну же, мой господин, дай мне взглянуть. Я немного сведуща во врачевании. Возможно, я смогу помочь тебе.

– Нет, ни в коем случае, – сказал Мирраш, отодвигаясь. – Не беспокойся обо мне.

Услышав это, девушка обратила внимание на другие места на теле князя, но он печально проговорил:

– Милая девица, это тоже бесполезно. Эти демоны оставили меня не только незрячим, но и бессильным как мужчину.

Однако девушка, обнаружив нечто совсем противоположное, уверила его, что он ошибается.

– Ах, не обращай внимания на внешнее, так демоны мучают меня. Сосуд полон до самых краев, но стоит начать пить из него, как все вино таинственным образом исчезает без следа и сосуд остается поникшим и пустым.

– Нет, мой господин, – упрекнула его девушка, – не будем думать о нем так плохо. Возможно, демоны угомонились со своими заклятиями.

Без сомнения, так оно и было, и после некоторых усилий меч нашел ножны, и Мирраш жадно насладился ею. Зорайас – кто, как не она? даже столь вовремя случившаяся буря была вызвана ею – не собиралась присоединяться к своему врагу в порыве страсти, но выжидала, тем не менее вскрикивая и двигаясь, как и ожидаемо в таких обстоятельствах. Затем, когда настала высшая точка соития для Мирраша, Зорайас сорвала повязку с его глаз.

Так, несмотря на все уловки, на вершине удовольствия, он принужден был увидеть ее и прилипчивые чары ее лица, обрамленного медно-рыжими волосами – черный парик был отброшен в сторону.

Мирраш застонал и опустился, проклиная себя и ее, а затем посмотрел на нее снова и попросил простить его за проклятия, заявив, что он с удовольствием примет ради нее смерть.

– Это необязательно, – сказала Зорайас, – но небольшой знак…

– Все, что у меня есть, твое.

– Мне нужна вещь, что ты мне не отдал, голубой бриллиант, которым ты хвастался, который стоит всех остальных.

Мирраш посмотрел на ее. Его темные глаза были налиты кровью и дико вращались. Она была в восторге – враг повержен, и как повержен!

– Бриллиант – в воротах гробницы моего отца. Возьми его. Только дай мне снова поцеловать твои губы.

– Возможно, потом, – сказала Зорайас. – На данный момент бриллианта будет достаточно.

Они поднялись. Он повел ее вниз через тенистые сады, где умерла буря, мимо блестящего пруда к мраморному портику мавзолея. Там на железной двери что-то сияло холодным голубым светом. Огромный бриллиант и что-то еще.

– А это что еще такое? – спросила Зорайас, белая, как слоновая кость, и красная, как вино в темноте. – Еще какой-то трюк? Давай признавайся, я знаю, что ты не можешь мне лгать сейчас.

– Лгать тебе? Да я скорее отрежу себе язык.

Он упал на колени перед ней и обхватил ее щиколотки.

– Когда ты показал мне бриллиант в моем дворце, он был без оправы.

– Да, – согласился он, – я выломал его из оправы этого овального зеркала в человеческий рост и ширину человека, что висит на воротах гробницы.

Зорайас отправилась рассматривать то, что висело на воротах, – действительно, то был полированный овал из голубого металла, длиной и шириной как он сказал, а в середине его сверкал бриллиант.

– Зеркало, говоришь, – сказала Зорайас. – Но я не вижу отражения.

– Это лишь крышка, а драгоценность инкрустирована в нее. Зеркало внутри, но никто не может смотреть в него. Это было зеркало моего отца, магический предмет, который он нашел в древнем храме. Но даже он никогда не открывал зеркало, чтобы посмотреть на него.

– Почему же?

– То была игрушка демонов, – сказал Мирраш, ползя за ней и прижимая губы к ее каблуку. – Говорят, зеркало открывает истинную правду. Никто не выдерживает этого. Но, госпожа, позволь, я выну бриллиант, и тогда…

– Оставь это, – сказала Зорайас, хмурясь. – Неужели мужчины настолько трусливы? Демоны мудры, но людям нечего их бояться, если они храбры. Я заберу бриллиант, и крышку, и зеркало. Если никто не решается смотреться в зеркало, что ж – я решусь. Давай, хватит стонать тут, сними его, если ты, конечно, не дохляк.

Мирраш повиновался. Он шатался под весом зеркала, но поставил его, плотно прикрытым крышкой, у ее ног, а затем попытался поцеловать в губы, что тоже оставались плотно закрытыми. Она оттолкнула его.

– Ты просто пес, – сказала она. – Не умаляй себя более.

– Госпожа, – вскрикнул он, – не доверяй зеркалу, оно тебе навредит! Дай мне возлечь с тобой снова, я весь горю, сжалься…

– Ты не достоин моей жалости, – сказала она, – ибо ты глуп.

Она щелкнула пальцами. Раздался звук, как от вихря. Колесница, запряженная черными лебедями со змеиными головами, примчалась в одно мгновение и унесла ее и ее добычу.

Мирраш одиноко стоял в саду. Вскоре он подошел к пруду. Маленькая ласточка, магией наученная говорить несколько слов, взъерошила перышки, когда Мирраш наклонился к воде и протер глаза. Повязка была лишь уловкой. Перед тем как войти в спальню, он закапал под веки некое снадобье, которое размыло его зрение и исказило его. Все, что случилось этой ночью, виделось ему как зачатки кошмара, мелькающие перед глазами, – то вытянувшиеся, то растянутые, словно бы отраженные в кривом зеркале. И прекрасное лицо Зорайас претерпело такие же изменения. Хотя ее прикосновения зажгли в нем пламя и его тело насладилось ими, полное подчинение, которого требовало ее лицо, не затронуло его – стрела пролетела мимо цели.

Воистину, подумал он, ее лицо отражало ее природу этой ночью. Ах, если бы Джурим тоже мог видеть его таким.

Зорайас извлекла бриллиант из оправы и повесила его на свою белую шею. Она не стала изучать его свойства – ей было слишком интересно, что за зеркало обрамляло его.

Она хорошо подготовилась. Она была гордой, но не глупой. Она уже почувствовала, что от голубого металла исходит огромная сила, энергия, пытающаяся пронзить крышку и просветить любого, кто может выстоять перед ней. Истинная правда. Кто бы ее не жаждал? Она могла сделать ее имя более ужасным, чем ныне. Да и в собственных глазах это бы придало ей больше веса. Зорайас, самая красивая и самая мудрая женщина на земле, возлюбленная Князя Демонов, обладательница Истинной Правды. Как у многих до нее и после, людей, чья уверенность в себе умерла в нежном возрасте, даже блестящие кирпичи успеха не построили для нее надежного дома. Внутри, в нижнем и не знакомом ей самой уголке души и разума, она до сих пор оставалась слабым голоском, что плакал и желал еще одного славного исхода, чтобы залечить болезненные раны. Она должна была опередить лучших, никто не мог противостоять ей, она должна была завоевать то, на что остальные даже не решались глядеть, выпить моря и растоптать горы. Она не найдет покоя до самой смерти, последней битвы, которая посмеется и надругается над другими ее победами.

Она отправилась в свою башню из бронзы. Она окружила ее внутри и снаружи заклинаниями и талисманами и оккультными символами. Она зажгла благовония и сбрызнула пол вином и кровью, и вычертила на нем знаки силы. Она очистила свое тело, приняла ванну и умастилась, и произнесла защитные слова. Она стояла обнаженной – прекрасная колдунья, с волосами, в которых не сверкало ни единого драгоценного камня и которые ниспадали с ее плеч подобно пылающему вереску.

Она смазала петли голубого металла маслом и просунула тонкий нож между крышкой и тем, что лежало под ней. И открыла защелки.

Она отошла и позволила высокому, высотой и шириной с мужчину, зеркалу, содержащему Истинную Правду, полностью открыться.

Не мигая, высокомерно она смотрела в холодное сияние стекла.

И увидела…

Только свое отражение.

Губы Зорайас побледнели, она стиснула кулаки. И зарычала.

Ее обманули!

И тут, несмотря на гнев, кое-что привлекло ее внимание. И была то чистая чудесная красота ее отражения в зеркале, ее собственная красота. Зорайас заколебалась. Ее кулаки разжались, и она медленно выдохнула. Как же прекрасна, как прекрасна она была. Она никогда еще не видела собственного совершенства. У нее были серебряные зеркала, прекрасно отполированные, показывающие ей достаточно, чтобы удивиться, у нее были прозрачные пруды, над которыми она могла наклониться и высмотреть свое прекрасное лицо между золотыми камышами и алебастровыми цветами, как некогда, в самый первый раз, она это сделала. И все же ни одно из этих отражений не могло сравниться с нынешним, ни одно так полно не показывало ее. Она увидела себя полностью, облаченную в видимую глазу музыку, мираж из пламени и льда, металла и шелка.

Зорайас рассмеялась, протянув вперед руки, забыв о гневе. Ни одно зеркало доселе не было таким чистым, а отражение таким четким. Глаза ее засмеялись ей в ответ подобно темным цветам на рассвете, а уста ее смеялись, как утренняя роза. Ее тело, орхидея на тонком раздвоенном стебле, изгибы, подсвеченные светом свечей, тонкая линия между конечностями и телом, круглые, словно бы кистью выведенные очертания лона, лисица, что таилась под ее телом, а над ним – белая невинность грудей, подобных цитаделям-близнецам тайного знания.

Ах, подарок Азрарна был прекрасен – истинный праздник красоты. Зорайас едва не упала в протянутые к ней руки существа, которое молча манило и принимало в объятия. Ее ладони дотронулись до ладоней в зеркале, ее живот смялся в форму белого лона, ее груди подлетели к грудям в зеркале – свидание голубок. Она прижала губы к стеклу и на мгновение почувствовала под ними теплое дрожащее тело, уста, что жадно предлагали себя ей.

С криком Зорайас отшатнулась.

Истинная правда? Возможно, она ее нашла. Она любила себя и никого больше. Затем она увидела нечто новое. Что зеркало, отражавшее ее столь точно, не отражало ничего в комнате, ни одного луча, ни тени, ни занавеси, ни символы на полу, ни исходящие дымом сигилы на стенах. Только Зорайас показывало зеркало. Только ее.

Зорайас толкнула крышку голубого металла и захлопнула ее. Она подхватила свою мантию и бросилась прочь.

Три дня и почти три ночи прошли до того, как Зорайас вернулась в башню. В течение этих трех дней и ночей она занималась обычными своими делами. Она охотилась с псами – она натравливала их на людей, а не на зверей, на рабов, что были слишком глупы и рассердили ее; она ходила по своим садам и комнатам для утех, останавливаясь огладить то драгоценный переплет книги, то сверкающее драгоценными камнями запястье. Она призвала ученых и астрологов Зохада и долго спорила и разговаривала с ними. Она приказала актерам сыграть для нее пьесу, и с тем, кто развлек ее, она возлегла, а другого, который ей не пришелся по нраву, она приказала повесить на балке за уши и язык.

Она стала жестокой и расточительной. Тяготы научили ее многому, а воспитание Демона довершило все.

Она приобрела восемьдесят фламинго для прудов своего сада. Она задала пир, на котором каждое блюдо имело свой цвет, красное запеченное мясо крабов и розовое рыбы, красное вино в рубиновых бокалах, белое мясо с миндалем и белое вино в фарфоровых чашках, зеленые пироги из дягиля, виноград, и засахаренные огурцы, и зеленые шербеты в изумрудных наперстках. И одно блюдо для врагов: голубые ядовитые вафли с цианидом и неразведенный индиго в сосудах, сделанных как сапфировые черепа.

И все это время, занимаясь подобными злыми и экзотичными делами, она вспоминала закрытое зеркало в башне. Воспоминание мелькало в ее разуме как птица, ползало туда и оттуда как змея. Она не увидела за все эти три дня и ночи ни красоты, которая могла бы соперничать с увиденным в зеркале, ни страха – за все время жестоких игр, – который сравнился бы с тем, что охватил ее внутренности, когда она бежала от собственного отражения.

На третью ночь она призвала музыкантов сыграть для нее. Песня напомнила ей о женском теле, изгибающемся в изящном танце. Белые павлины ходили в саду, а их белизна напоминала ей другую белизну – обнаженного тела. Зорайас хлопнула в ладоши. Тут же привели зверей из ее зверинца. Она подошла к большим золоченым клеткам. Пятнистые пантеры с глазами зеленой бронзы, тигры цвета киновари с глазами из орихалка. И в каждом глазу – маленькое отражение.

В ней росло жуткое неотразимое желание, которое требовало себя удовлетворить, – еще раз взглянуть в это высокое зеркало. Может быть, ее фантазия или ее собственная магия наделили его свойствами, которыми оно ранее не обладало. Да, без сомнения, так оно и было. Если она снова поднимется в башню из бронзы, она увидит просто большое роскошное зеркало, льстящее ее несказанной красоте, и ничего более.

Месяц ушел с небосвода. Она поднималась в башню в темноте, вошла в дверь тайной комнаты в темноте. Крышка огромного зеркала светилась, как застывшая голубая молния. Зорайас подошла к ней, отодвинула защелки и отошла обратно, дав зеркалу раскрыться.

Ей не нужна была лампа. Зеркало засверкало, замерцало. Что-то невероятное взглянуло на нее.

Зорайас улыбнулась – это вышло непроизвольно. Отражение в зеркале улыбнулось.

Зорайас задержала дыхание – отражение тоже.

Поддавшись невозможной тяге, Зорайас сделала три шага навстречу отражению; отражение сделало три шага навстречу Зорайас. Они смотрели друг на друга – губы приоткрыты, глаза распахнуты во всю ширь. Руки отражения скользнули вниз и потянули за завязки золотого платья. Две белые луны поднялись из золотого шелка. Отражение в зеркале прошептало: «Подойди ближе, любимая. Подойди ближе».

Зорайас смотрела во все глаза на отражение – ее собственные руки бессильно висели, ее груди были прикрыты шелком. Отражение сделало что-то, что она не делала. Отражение заговорило.

– Кто ты? – вскрикнула Зорайас. – И что ты?

– Это ты, – прошептало отражение. – Подойди, любимая. Я горю, и мечусь, и страдаю, о возлюбленная из возлюбленных.

Зорайас задрожала. Ее глаза наполнились слезами, она не могла дышать. Не отдавая себе отчета, она пробежала половину расстояния до зеркала с вытянутыми вперед руками. Еще несколько шагов – и она сможет прижать себя к этим знакомым долинам и холмам, к этому благоухающему пейзажу, который она знала лучше любой страны из завоеванных ею, лучше, чем любой мужчина, с которым она возлегала. Но она заставила себя остановиться, прежде чем вытянутые к ней руки смогли дотронуться до ее рук.

Зорайас снова выбежала из колдовской башни и закрыла за собой дверь. Она плакала. Ее терзало отчаяние – более чем радость от избавления или страх, когда она шла вниз по лестнице.

Она забросила ключ от башни в глубокий колодец.

Мирраш изготовил это зеркало – специально для Зорайас. Оно было выплавлено в холодном огне, ему придали форму огненные слова. Мирраш стал колдуном, черпающим знания в старинных книгах, посвятив себя делу. Он не столько искал мести, сколько желал избавить мир от зла Зорайас. Джурим умер, и больше не будет Джуримов, на которых Зорайас бы охотилась, останься она в живых. Он долго размышлял над рассказом, который ему поведал бродячий рассказчик, долго размышлял также над тем, был ли рассказчик реально призрачным посланником, вырвавшимся из лимба душ, чтобы предупредить и посоветовать, или просто мудрым стариком, хитрым и хорошо осведомленным.

Так или иначе, но рассказ был подходящий: красота, вредящая тому, кто поклоняется ей, красота, соблазненная собственным видением, несущим смерть.

Как змеица наткнулась на изображение, которое точно ее напоминало, так и Зорайас увидит такое – в зеркале. А зеркало это не будет обычным зеркалом смертных. Зеркало вытянет жизнь из того, кто будет в него смотреться, зеркало убедит любить – на свой манер, – будет желать, любить, тосковать, умолять и приковывать внимание смотрящего.

Ночью, что она пришла к нему, он предсказал поведение Зорайас и так перехитрил ее, но теперь он не был уверен, что разгадал ее замыслы. Он не знал, сколько ему еще ждать. Зорайас обдала силой воли и была сильна, возможно, она смогла бы сопротивляться чарам зеркала.

Дворец в пустыне впал в запустение. Сияющая река заросла водорослями и более не сияла.

Возможно, Зорайас выместит зло на дарителе…

Но Зорайас забыла про Мирраша. Она вообще все забыла – кроме одного. Ее действия стали действиями марионетки на ниточках, однако совершила она многое. Она завоевала еще пять стран и скакала во главе своих армий. Она возвела для себя огромные крепости, палаты и статуи. Она отвернулась от человеческих любовников и однажды ночью захотела, чтобы к ней пришел Азрарн.

Она воскурила редкие благовония и проговорила кое-какие слова. Теперь она не решалась призывать – лишь заманивала. Возможно, он, Князь Демонов, и пришел бы – если бы ощутил, что она его ищет. Однако он отвернулся от нее к другим вещам, возможно, отвернулся всего на несколько дней или месяцев Подземья – а это целая жизнь смертного – и, взглянув снова, обнаружил, что ее больше нет.

С течением времени Зорайас сильно устала. Хотя лицо и тело ее оставались молодыми, она чувствовала себя изнуренной старухой, которой наскучил мир. Казалось, здесь нет ничего, что она бы не могла сделать, и воистину ничего, что она бы уже не сделала. Никто из врагов не мог противостоять ей, никто из любовников – отказать, никакое царство – нанести ей поражение. Вечный успех измучил ее и бросил на колени. И теперь тоненький голос неуверенности внутри нее уже не требовал громко побед, дабы залечить раны, нет, он бормотал: «К чему был весь этот труд, если боль моя не утихла?»

Она не любила жизнь – никогда не любила. На самом деле она была бы счастливее, довольствуясь меньшим: борьба и печали укрепляли ее, а власть – пресыщала.

Последние искры ее намерения выжить угасли в оргиастических пиршествах, в колдовских диких забавах, когда ночное небо окрашивалось зеленым, а голубые холмы – красным, и обезьяньи хвосты вырастали из копчиков мужчин, в страшных путешествиях посуху на корабле с колесами или по морю на колеснице с огромными парусами, запряженной дельфинами.

В конце концов она погрузилась в отчаянную скуку.

Она лежала неподвижно, словно умерла. Семь дней она лежала на ложе. И тут одно воспоминание встряхнуло ее.

Зорайас призвала трех гигантов, своих рабов. Она отвела их к бронзовой башне и приказала им взломать закрытую дверь.

Это не заняло много времени – она всегда знала, что так будет. Бросить ключ в колодец было просто позерством.

Когда же дверь отворилась, Зорайас отослала рабов прочь и пошла одна наверх в тайную комнату.

Зеркало открылось. Тут не было сомнений. Отражение стояло обнаженным, завернувшись лишь в рыжие волосы, и стояло неподвижно. Глаза его были закрыты. Ни жеста, ни шевеления. Выглядело оно как чудесный образ – только мертвый.

– Я здесь, – сказала Зорайас. – Ты – все, что я ищу, и все, чего я желаю.

Она расстегнула мантию и выступила из нее, обнаженная теперь, как и отражение.

Веки отражения медленно поднялись. На волшебном лице показалась улыбка. Оно подняло руки – руки Зорайас:

– Тогда иди ко мне.

В этот раз она не бежала, но и не отступала – Зорайас прошагала к зеркалу, пока грудь не встретилась с грудью, рука – с рукой, ладонь – с ладонью. На мгновение она почувствовала холодное сопротивление стекла, а затем то словно бы нагрелось и расплавилось. Теплые жадные руки обхватили ее, прижимая все теснее к теплой дышащей форме. Ее собственные руки протянулись и яростно сомкнулись на гладком стройном теле. Уста прильнули к устам, а бедро к бедру. Зорайас потеряла себя ради истинной правды невозможного экстаза, что растопил ее в ее собственном огне…

Рабы в саду обернулись – странное зарево полыхнуло на небе. Розовое солнце рождалось в верхней комнате бронзовой башни. Оно росло и сияло все ярче, а потом раскалилось добела, так что глазам стало больно смотреть на него. А потом послышался страшный взрыв.

После того как гром утих, а страшный свет – погас, те, кто подкрался к бронзовой башне, увидели только столп обгорелого металла. Ничего более не осталось. Ни черепка, ни амулета, ни даже кусочка стекла, кости или пряди женских волос.

* * *

Мирраш пришел во дворец, где некогда правила царица Зохада, ныне таинственным образом исчезнувшая с лица земли. Кто-то говорил, что ее унесли дрины, другие – что она оставила путь зла, дабы стать странствующей святой женщиной.

В городе и во дворце люди бранились друг с другом. Цари многих стран снова выступили в поход, желая сбросить ярмо, под которым их держала Зорайас. Кроме того, здесь случилось кое-что неприятное: однажды ночью владыка, что присвоил себе один из больших бриллиантов, которые Зорайас выманила у Джурима, был найден мертвым, и умер он ужасной смертью.

Министры копошились у подножия высокого трона, где ранее они и дышать не смели свободно из страха перед женщиной, что там сидела, и тут в зал вошел высокий суровый и смуглый мужчина. Как он прошел мимо стражи, никто не понял, но, с другой стороны, дисциплина хромала, а солдаты дезертировали целыми отрядами.

– Я Мирраш, – сказал незнакомец. – Я слышал, кое-кто уже умер из-за лежащего на бриллиантах проклятия. Смерти продолжатся, если вы меня не послушаете.

И он напомнил им о смертных чарах, наложенных на камни, и что только те, кто получил их как искренний дар, могут наслаждаться их красотой невозбранно.

– Мой брат отдал бриллианты Зорайас, но теперь она исчезла. Если те, кому они не были подарены, попытаются присвоить их, они убьют вас, одного за другим.

Естественно, нашелся кто-то, кто фыркнул и презрел проклятие, взял бриллиантовое ожерелье и повесил себе на шею. Мирраш лишь пожал плечами, и вскоре человека нашли мертвым, с синим лицом.

Тогда они поспешили отдать драгоценности их законному владельцу. Бриллианты посыпались в ящики и сундуки, которые привез с собой Мирраш, ящики и сундуки погрузили на телеги, и запрягли в них мулов, и дали ему стражу.

И тогда Мирраш, нагруженный вернувшимися к нему семейными сокровищами, сел на нового коня, которого ему настойчиво предложил взять управляющий Зорайас, и уехал в пустыню, мрачно улыбаясь, спиной к садящемуся солнцу.