Двое братьев сидели за шахматами в высокой башне дворца, а за яшмовыми решетками окна садилось ярко-алое солнце.

Солнце выкрасило все мягким красным – дюны и скалы пустыни, сияющую реку с кисточками деревьев по берегам, стены и высокие башни дворца. Даже лица двух юношей окрасились тем же цветом и оттого казались похожими. Ибо они были братьями, но не походили друг на друга: Джурим, младший, был светлокожим и желтоволосым, а старший, Мирраш, отличался суровой дымной смуглостью. Да и характеры у них не совпадали. Джурим был поэт и мечтатель, Мирраш – стратег, не доверяющий миру. Отец их, аристократ из старинного рода, умер и оставил им земли в общем управлении: дабы каждый мог способствовать из своей противоположности созданию общего целого – ибо, если оставить в стороне различия, братья любили друг друга. В общее управление отец также передал поражающий размерами запас бриллиантов, источник своей славы и процветания; он выделил каждому по половине сокровищницы.

Ох уж эти бриллианты. Они сияли повсюду во дворце: на ручках сундуков и дверей, даже в мозаиках. Карнизы крыши тоже были инкрустированы бриллиантами; и глаза двадцати янтарных львов, что выстроились двумя рядами вдоль лестницы под кедровыми деревьями; маленькие, с горошину, бриллианты также сверкали в фонтанах, и их блеск превосходил блеск воды.

Воистину, то было любопытное зрелище, если смотреть из неплодной пустыни на сияющую реку, а за ней – на столь же сияющий дворец со множеством башен, сверкающий золотом и бесценными драгоценными камнями, обращенный фасадом к заходящему солнцу; за ним же сгущалась ночь.

Кто-то мог сказать: хорошая мишень для воров, такой дворец посреди глухомани. Но нет. Бриллианты славились своей безупречной красотой, однако на них лежало проклятье. Кто украдет один – непременно погибнет. Вот так вот просто. Вор обнаруживал, что камень жжет ему карман, кошель, сундук, руку. Тонкие белые кинжалы его сияния сменялись мутным оттенком старой крови. Ночью вор вдруг понимал, что его душат чьи-то пальцы, брюхо его отравлялось ядом, а сердце словно бы пронзал нож. Он умирал с синим лицом и множеством сожалений. Так рассказывали люди. Некоторые не верили и решали испытать судьбу, а потом горько раскаивались, и их хоронили. Бриллианты можно было искренне подарить – и тогда они становились безопасны для нового владельца и несли радость.

Джурим временами размышлял о подарке из бриллиантов, которым украсит свою невесту – когда найдет ее. Вокруг было много девушек – полногрудых, с глазами антилоп и тяжелыми шелковистыми косами, однако в жены он хотел такую, которая рядом с этими полевыми лилиями гляделась бы орхидеей. Он как-то услышал произнесенное шепотом имя, но не решился думать о нем. Была она царицей и правила двадцатью землями, и красота ее превосходила всякое понятие о красоте, и дорога к ней была вымощена разбитыми сердцами и костями мужчин – Зорайас, которая, как говорили, возлегла с демоном в своем звездном павильоне. Зорайас, что не могла быть столь злосердечной, как мужчины говорили, ибо мужчины рисуют женщин, сильно сгущая краски в одном месте и не добавляя в другом. Джурим, всего лишь князь пустынных земель, не мог претендовать на любовь императрицы-царицы, но мог думать о ней, и эти мысли занимали и причиняли приятную боль, подобно снам, что забываются с рассветом, но оставляют тем не менее за собой тени в разуме.

Солнце почти уже село – оставалось лишь слабое розовое свечение на границе синей ночи. И вдруг показалось, что оно снова встает на небе.

– Смотри, – сказал Джурим своему брату Миррашу, – или это снова занимается день, либо это огни каравана.

– В таком случае это караван, который сбился с пути, – сказал Мирраш.

Вскоре они услышали музыку, звон серебряных колокольчиков, увидели, как качаются обрамленные бахромой балдахины; колесницы тянули украшенные цветами звери, а в сумерках горели теплые лампы; издалека до братьев доносился все более крепнущий запах ладана и жасмина.

– Больше похоже на свадебный поезд, чем на караван, – с удивлением проговорил Джурим, и сердце его забилось сильнее, когда он вспомнил свою мечту.

Тут странный караван подошел к самым воротам. Слуги и стража замерли в изумлении. Человек прибежал в башню, низко поклонился и крикнул:

– Мои повелители, случилось странное. Это госпожа из далекого города. Ее свита сбилась с пути и умоляет приютить ее до утра.

Джурим молча встал, но Мирраш нахмурился.

– Кто она, эта госпожа из пустыни?

– Она предпочитает не открывать своего имени, – ответил слуга.

– А ты видел ее лицо?

– Нет, мой повелитель. Ее до колен скрывает покрывало из молочного цвета газа, но ее платье изукрашено ляпис-лазурью и золотом, а на пальцах сверкают изумруды, и говорит она как истинная госпожа, словно бы серебро лежит у нее во рту. Воистину не похожа она ни на вора, ни на распутницу.

– Думаю, я знаю, кто она такая, – сказал Мирраш. – Я уже заждался ее. Хотел бы я выставить ее, но она коварна, и она колдунья. Нет, пустите ее. Поселите ее в царских палатах и снабдите пищей, но, ради вас самих, не смотрите в глаза. Ибо мой брат и я, мы уехали по делам, как вы понимаете, и не можем приветствовать госпожу.

И слуга ушел очень испуганный.

Джурим сказал:

– Запрещай себе, брат, но не мне. Меня заинтересовало ее покрывало. Что она может прятать? Возможно, она безобразна и заслуживает нашего сострадания.

– Некогда она была безобразна, если легенда говорит правду, – ответил Мирраш. – Сейчас же немногие могут посмотреть на нее и сохранить рассудок. Это Зорайас, царица-ведьма Зохада, демонская шлюха и бич людей. Без сомнения, она тоже слышала о бриллиантах.

– Зорайас, – пробормотал Джурим и побледнел.

Он понял, что дальнейшие споры бесплодны, предостережения брата не пустили корни в мягкой душе романтика. Там уже стремительно расцвели Зорайас и мечта о ней. В жизни Джурима еще не случалось великих бедствий, и ему еще не приходилось сталкиваться с подлинным злом, и тут Мирраш был мудрее его.

Свет ламп и звуки флейт свиты с шумом втянулись во дворец. Арфа заиграла тоскливую мелодию в комнате, убранной шелковыми занавесями, вышитыми бриллиантами. Там сидела укрытая покрывалом женщина, вся в белом, играя розовым гранатом и золотым ножом.

Джурим вошел в комнату, низко поклонился и отослал слуг. Он почувствовал запах сандала, жасмина и мускуса. Он задрожал, сказал, кто он такой, и попытался увидеть под покрывалом ее лицо. Незнакомка рассмеялась. Из-под ткани появилась белая рука – словно бы плоть и кости затянули в бархатную кожу. Золотой браслет зазвенел, столкнувшись с нефритовым. Над ним сияло белое плечо, сочное и гладкое, как спелый плод, а его белизну оттеняла змеиная прядь темно-медных волос, которая качалась туда-сюда, время от времени исчезая под покрывалом.

– Подойди и сядь рядом со мной, великий князь, – сказала женщина. – Хочешь ли ты, чтобы я сняла покрывало? Я сниму, если ты этого желаешь.

Джурим сел рядом с ней и попросил отдернуть покрывало, и она смахнула его, как дым, со своего лица и тела.

И вид их произвел на Джурима такое впечатление, словно бы молния ударила в облако. Кровь отлила от его сердца, и он сидел наполовину мертвый и едва сознавал себя. Красота ее была подобна смерти. Она пожрала его и заполнила собой. Он не мог думать ни о чем, кроме ее красоты, и не видел ничего более.

Она дотронулась своими губами до его губ. Он попытался схватить ее. Она мягко отвела его руки, и он не нашел сил к сопротивлению.

– Я Зорайас, – сказала она, – и ты очень красив. Но если мы станем друзьями, ты должен преподнести мне подарок.

– Все, чем я владею, твое, – сказал он.

– Бриллианты в этой комнате, – сказала она. – Я посчитала их, их пятьдесят. Подари мне их.

Джурим вскочил. Он отрывал бриллианты от занавесей и ссыпал их ей на колени. Она прижала его голову к своим грудям и погладила его, а потом поцеловала его горящий лоб и вздохнула:

– Как же мне нравятся твои волосы, подобные золоту, и тело, что сильно, как у оленя. Как ты нетерпелив, но сначала отдай мне бриллианты, что свисают, как грозди, с потолка зала.

Джурим побежал в зал. Он был слеп и глух ко всему, кроме нее, и чувствовал лишь ее запах, ощущал прохладную круглящуюся гибкость ее тела. Он срезал бриллианты с потолка и принес ей. Он рассыпал их вокруг нее подобно дождю и уткнулся лицом в ее волосы.

Она потянула его вниз. Он стрелой пронзил ее поток, утонув в глубокой морской пещере ее лона. Но зову не было конца, а пещера оказалась бездонной. Прилив вернул его к губам Зорайас, как обломки корабля.

Мирраш тем временем пошел за ним и обнаружил, что брат исчез.

Когда пробила полночь, Мирраш тихонько подошел к двери в комнату гостьи и прислушался. И тогда он услышал голос Джурима, и тот молил и обещал. И время от времени другой голос шептал что-то, и тогда Джурим стонал от удовольствия и не мог сдержать крика, подобного тому, как кричит женщина.

Мирраш ждал в темноте. Через некоторое время двери комнаты раскрылись, и Джурим и Зорайас вышли, ступая мягко, как любовники. Лицо Джурима было белым, а глаза глубоко запали. Но Мирраш быстро отвернулся, чтобы не увидеть обжигающей красоты лица женщины.

Они шли по темным комнатам, как по рынку, и Зорайас выбирала то, что ей нравилось: бриллианты большие, как кубок, и маленькие ограненные бриллианты, что сверкали ярко даже в темноте, и Джурим отрывал и выковыривал их из их оправ и складывал в фартук, что она сделала из своей юбки, и они смеялись, словно забавляющиеся дети. Наконец они дошли до комнаты, где бриллианты были собраны так тесно, словно пчелы в улье.

Мирраш стоял за дверями.

– Брат, – позвал он, – помни. Сокровищница твоя лишь наполовину. Ты не можешь взять мою половину без моего позволения, а твоя уже почти пуста.

Джурим вздрогнул, как человек, что пробудился ото сна.

Зорайас резко выкрикнула:

– Кто это там скребется у порога? Домашний питомец или пес или кот, что боится переступить его? Если это мужчина, то пусть не таит страха. Я лишь женщина и не принесу ему вреда.

Но Мирраш знал, какая опасность ему грозит, и не вошел.

– Прошу прощения, госпожа, но я не могу задержаться. Я лишь хочу напомнить моему брату, что любой не его камень, который он отдаст вам, будет нести на себе проклятье так, словно бы вы украли его. А теперь – спокойной ночи.

– Разумные слова, – сказала Зорайас, хотя в голосе ее звучал холод. – Прошу, Джурим, считай камни внимательно. Мне не нравится проклятие бриллиантов. Не давай мне ничего чужого.

Мирраш же отправился в огромную библиотеку и сидел там над книгами по колдовству и древними письменами – но тщетно. Он слышал смех Зорайас, походивший на перекличку ярких птиц во дворце. А ближе к утру – снова внушающие отчаяние крики похоти, что наполняли его сердце гневным страхом.

Из пустыни поднялось утро и окрасило реку в винный цвет.

Зорайас встала на балконе и призвала из воздуха тень, что обвила полученные ею бриллианты и унесла прочь с завитком пламени.

– Твои подарки скоро будут в безопасности в Зохаде, и я должна сразу же за ними последовать, – сказала Зорайас Джуриму, поглаживая его волосы. – Дай мне прядь этого золота, я хочу забрать ее с собой. Я не хочу слишком быстро забывать тебя.

– А я не вынесу, если ты меня забудешь, – сказал Джурим. – Останься со мной. На один день, если не на дольше. Только один день. Что для тебя день, что значит для меня столь многое. Один день и одна ночь. – И он обнял ее.

– Ах, нет, – ответила Зорайас, – я должна вернуться в мой город. Боюсь, я и так слишком тебя утомила.

– Нет, нет! – воскликнул Джурим, вцепившись в нее с отчаянием во взгляде.

– Да и да, – ответила Зорайас. – Кроме того, мне здесь не рады. Твой брат в ярости, и он оттолкнул меня. Он отказывает тебе в доступе к своей доле бриллиантов, а все твои уже кончились.

– Я выманю их у него. Он не откажет мне.

– Иди же тогда, вымани их, мой золотой олень. Но поспеши.

Джурим побежал в покои к Миррашу и бросился перед ним на колени.

– Дай мне взаймы часть своей доли драгоценностей, мой брат, иначе она меня покинет.

На мгновение на лице Мирраша проступило выражение неприязни и недовольства, но он вскоре взял себя в руки.

– Она покинет тебя в любом случае. Отпусти ее и возблагодари богов за ее отъезд. Она демон.

– Я не вынесу, если она уедет.

– Она лишила тебя мужественности, – сказал Мирраш. – Но, по правде говоря, она так всегда поступает. Ты не хуже, чем остальные ее жертвы, о мой брат, – сказал он, поднимая Джурима с коленей, – скажи ей, чтобы уезжала. Рана исцелится. Она – медленный яд, госпожа смерть…

Джурим сказал:

– Что ж, ты отказываешь мне? Ты в своем праве. Только скажи.

– Да, ради твоей жизни я отказываю тебе.

Зорайас лишь улыбнулась, когда услышала об этом.

– Что ж, у меня есть половина сокровищницы. Если ты хочешь снова меня увидеть, милый, то должен прислать мне все. Чем дольше ты прождешь, тем приятней станут мои поцелуи.

Она вскочила на парапет, и золоченая колесница, запряженная черными крылатыми псами, появилась из-за солнца. Колдунья ступила на колесницу, и та унесла ее, а ее свита исчезла вслед за ней.

Горе Джурима было ужасно видеть. Менее чем за месяц он стал бледным и худым, усохший кузнечик, что ранее был красивым и сильным. Он не мог ни есть, ни спать, ни отдыхать, а бродил по дворцу день и ночь, и время от времени, не имея сил стоять, прислонялся к столбам и стенам и плакал. Он не упрекал Мирраша за то, что тот не отдал свою долю отцовского сокровища, но Мирраш чувствовал отчаяние и болезнь брата как свои собственные, и в конце концов решимость покинула его.

– Ну же, бедный мой брат, возьми все, что я имею и что есть во дворце, и отдай ей, и попроси ее приехать к тебе.

Однако сердце в его груди было подобно холодному железу, ибо он знал, что она безжалостна и ее благосклонности надолго не хватит.

Но та не продлилась и дня.

Джурим отправился в Зохад с огромным караваном; Зорайас приняла дар из его рук – три сотни бриллиантов разных размеров. Затем велела возвращаться в свою пустыню, а она уж к нему как-нибудь приедет. Джурим стал умолять, а она разгневалась. Она сказала, что он стал не таким, как она его запомнила, – а ссохшимся и некрасивым. Она напустила на него солдат. Он вернулся домой, весь избитый и окровавленный, на носилках и, схватив руку Мирраша у ворот, прошептал:

– Она уже приехала, опередив меня?

И уже потом, когда лежал на кровати:

– Неужели она никогда не приедет?

– Если бы ее лицо соответствовало ее природе, она не была бы красива, – сказал Мирраш.

Поправившись немного, Джурим лежал у яшмовой решетки в высокой башне, неотрывно глядя на запад, ожидая царицу. Время он времени пыль вихрилась и окрашивалась цветом заката, и тогда он приподнимался и кричал, что она подъезжает.

У Джурима и Мирраша не осталось бриллиантов – все забрала Зорайас, – все, кроме одного голубого бриллианта, что украшал ворота в гробницу их отца.

И вот Джурим лежал у яшмового окна, и мысль об этом бриллианте стала преследовать его. В конце концов он стал умолять Мирраша взять драгоценный камень, отправиться с ним в Зохад и упросить Зорайас сжалиться над ним.

– Наш отец простит нас. Он не оставил бы меня умирать от этой любви – а ведь она и впрямь убьет меня.

– Неужели ты не можешь сопротивляться этим злодейским чарам? – сказал Мирраш. – Она себя более не предложит тебе, но отберет у нас все до последнего камушка – разве она не оставила нас нищими?

Но он видел и болезнь, и заклятие на брате, червя, пожирающего его сердце. Джурим стал таким хрупким, что вскоре должен был умереть. Если этот последний поступок мог его утешить, возможно, дать ему возможность прожить еще немного, Мирраш не мог ему отказать. А возможно – хотя он перерыл отцовскую библиотеку, – он нашел бы в городе ведьмы какого-нибудь сведущего мага, который бы присоветовал лекарство от болезни смертельной любви.

Мирраш взял брата за руку и пожал ее, и сказал, что сделает, как он того желает, и будет надеяться на богов. Тогда Мирраш пошел и вытащил бриллиант из двери гробницы, и спрятал в полотняный мешок на шее.