Положение о знаковой природе билатеральной языковой единицы в целом логически вытекает из той концепции о сущности языка, согласно которой языковые единицы есть лишь продукт тех отношений, в которых они находятся в языковой системе, так что их качественная определенность целиком порождается этими отношениями. Аналогичным образом и принцип рассмотрения языка как имманентного явления представляет собой лишь логическое следствие данного понимания природы языковых единиц и языка в целом. В философском плане такой подход к сущности языка и языковых единиц может быть охарактеризован как антисубстанционализм, или релятивизм[101], поскольку здесь утверждается не только примат отношения над субстанцией, но эта последняя сводится к отношениям. Такое понимание сущности языка и языковых единиц идет в общем русле с неопозитивистской философией, отождествляющей значение с отношением между знаками, абсолютизирующей логико-синтаксическую трактовку значения.

В последние годы было предпринято немало попыток если не доказать, то декларировать, что подобный подход к языку, развиваемый в структуральном языкознании, не только не противоречит диалектическому материализму, но даже представляет собой конкретное применение его основных принципов к исследованию языка[102].

Понятия системы и структуры, действительно, широко использовались в произведениях К. Маркса и Ф. Энгельса.

«Уразумение того, – писал Ф. Энгельс, – что вся совокупность процессов природы находится в систематической связи, побуждает науку выявлять эту систематическую связь повсюду, как в частностях, так и в целом. Но вполне соответствующее своему предмету, исчерпывающее научное изображение этой связи, построение точного мысленного отображения мировой системы, в которой мы живем, остается как для нашего времени, так и на все времена делом невозможным»[103].

Образцом системного анализа экономики капиталистического общества является «Капитал» К. Маркса. Имея в виду это обстоятельство, можно сказать, что структурный метод, получивший в последние десятилетия широкое распространение в языкознании, этнографии, литературоведении и некоторых других общественных науках, не может претендовать на оригинальность.

Более того, понятия системы и структуры могут рассматриваться как производные от такого диалектического принципа, как принцип всеобщей связи и взаимообусловленности явлений. Однако между пониманием системы и структуры, которое развивалось в структуральном языкознании, и марксистским пониманием системы и структуры существуют глубокие принципиальные различия. С точки зрения структурализма как определенного лингвистического направления языковые явления на всех уровнях представляют собой результат тех отношений, в которых они находятся друг к другу, так что качественная определенность языковых явлений целиком определяется этими отношениями. Иначе говоря, если понимать под системой совокупность определенным образом соотносящихся элементов, каждый из которых обладает качественной определенностью, проявляющейся в его отношениях с другими элементами, а под структурой – одни отношения этих элементов[104], то оказывается, что в рамках структурального направления в языкознании язык по существу отождествляется со структурой, а понятие системы становится излишним. По другому рассматривается вопрос о роли отношений в создании качественной определенности объектов в марксистской философии.

С позиций диалектического материализма отношение есть всегда отношение вещей по какому-либо свойству, присущему каждой из них. Не существует отношения вне отношения вещей. Как писал К. Маркс,

«способность вещи есть… нечто внутренне присущее вещи, хотя это внутренне присущее ей свойство может проявляться только… в ее отношении к другим вещам»[105].

Эта точка зрения диалектического материализма противопоставляется положению объективного идеализма об особой, «надвещественной», реальности отношений. Но именно положение о языке как сети отношений, которая формирует «субстанцию» (звуковую и семантическую), и для которой характер «вещной» формы ее воплощения безразличен, является методологической, философской основой структурального направления языкознания или по крайней мере таких его течений, как соссюрианство, глоссематика, дескриптивная лингвистика[106] и др.

Противопоставляя структуральный подход к анализу языка таковому же с позиций «наивного реализма», Л. Ельмслев писал:

«…и рассматриваемый объект, и его части существуют только в силу этих зависимостей; рассматриваемый объект как целое может быть определен только через их общую сумму; каждая из его частей может быть определена только через зависимости, связывающие ее с другими соотносимыми частями следующего уровня, и через сумму зависимостей, которые связывают части этого следующего уровня друг с другом. При таком рассмотрении „объекты“ наивного реализма, с нашей точки зрения, являются не чем иным, как пересечением пучков подобных зависимостей. Иными словами, объекты могут быть описаны только с их помощью и могут быть определены и научно рассмотрены только таким путем. Зависимости, которые наивный реализм рассматривает как вторичные, предполагающие существование объектов, становятся с этой точки зрения первичными, предопределяемыми взаимными пересечениями. Постулирование объектов как чего-то отличного от терминов отношений является излишней аксиомой и, следовательно, метафизической гипотезой, от которой лингвистике предстоит освободиться»[107].

Другой представитель этого направления в языкознании X.И. Ульдалль, определяя свои позиции в широком философском плане, писал:

«С научной точки зрения вселенная состоит не из предметов или даже „материи“, а только из функций, устанавливаемых между предметами; предметы же в свою очередь рассматриваются только как точки пересечения функций. „Материал“ как таковой совершенно не принимается в расчет, так что научная картина мира представляет собой скорее диаграмму, чем картину»[108].

Отношения (зависимости – по Л. Ельмслеву, функции – по X. Ульдаллю), действительно, имеют статус реального существования, но лишь постольку, поскольку они есть отношения вещей. Диалектика вещи, свойства и отношения состоит именно в том, что не существует отношений помимо вещей, но не существует и вещей, их свойств вне отношений. Анализируя понятие стоимости, К. Маркс писал, что

«свойства данной вещи не возникают из ее отношения к другим вещам, а лишь обнаруживаются в таком отношении»[109].

В самом деле, когда устанавливается отношение равенства по весу двух различных предметов (например, 1 кг чая и 1 кг железа в виде гири), то тяжесть этих обоих предметов существовала до того, как они были поставлены в это отношение – она является результатом земного притяжения. Аналогичным образом отношение равенства по стоимости 1 кг чая и 10 м материи не означает, что стоимость в этих предметах появилась в результате установления этого отношения – она была создана одинаковыми в обоих случаях затратами труда, общественно необходимого для производства соответствующих потребительских стоимостей.

Конечно, вещи могут вступать друг с другом и в каузальные, причинно-следственные отношения, т.е. взаимодействовать друг с другом таким образом, что это приводит к изменению их качественной определенности. Однако такого рода взаимодействия возможны только как взаимодействия вещей, а не пучков «надвещественных» отношений. Очевидно, что сам принцип, согласно которому качественная определенность вещей, находящихся в тех или иных отношениях, целиком создается этими отношениями, содержит в себе логическое противоречие. В самом деле, как нечто, само по себе не обладающее какими-либо свойствами, той или иной качественной определенностью, может так воздействовать на другое нечто, находящееся с ним в определенных отношениях, что создает качественную определенность этого второго нечто и обратно?

Очевидно также, что и сами отношения могут носить различный характер лишь потому, что они есть отношения вещей, различных по своей качественной определенности.

Кроме того, следует отметить, что причинно-следственные отношения по самой сути своей исключаются из того понятия языка как системы, которое развивается в структуральном языкознании, и в лучшем случае учитываются в этом направлении лишь при диахроническом подходе к исследованию языка. С.К. Шаумян и некоторые другие лингвисты утверждают, что разделяемый ими тезис о языке как сети отношений вполне совместим с марксистско-ленинской философией.

«Встречается мнение, – пишет С.К. Шаумян, – что изучение элементов языка как пучков отношений будто бы представляет собой проявление идеализма, поскольку в этом случае лингвистика, дескать, отрывает отношения от материи.

В действительности, – продолжает он, – это мнение в корне ошибочно. Оно основано на произвольном сужении философского понятия материи»[110].

Из дальнейших рассуждений С.К. Шаумяна следует, что, поскольку

«с точки зрения диалектического материализма понятие материи ничего другого не означает, как объективную реальность, существующую вне нашего сознания»,

то и отношения должны включаться в понятие материи, так как они тоже существуют объективно[111].

С.К. Шаумян так и пишет:

«Если верно, что единственным свойством материи, с признанием которого связан диалектический материализм, есть свойство быть объективной реальностью, то становится ясным, что характеристика лингвистических единиц, как пучков отношений, не дает никакого повода утверждать, что „материя исчезла, остались одни отношения“»[112].

Правда, уже в следующем предложении С.К. Шаумян утверждает, что отношения есть одно из свойств материи[113], что, конечно, далеко не одно и то же – быть материей или быть лишь одним из ее свойств (в частности, одним из свойств материи является и психическое, идеальное). Нетрудно показать полную несостоятельность попытки С.К. Шаумяна примирить структуралистский тезис о языке как сети отношений с диалектическим материализмом.

Во-первых, С.К. Шаумян, по-видимому, не стал бы отрицать, что язык включает в себя как материальную, так и идеальную сторону, а следовательно, и разного рода отношения – между его материальными и идеальными элементами и между теми и другими. Ясно поэтому, что, если даже мы и будем рассматривать язык как сеть отношений, он никак не может считаться только материальным явлением, как это следует из рассуждении С.К. Шаумяна. Данные рассуждения, таким образом, представляют собой очередную попытку «снять» противопоставление идеального и материального, подобно тому как в свое время Э. Мах и другие позитивисты пытались это сделать путем введения понятия элемент, якобы нейтрального по отношению к понятию материального и идеального.

Во-вторых, категория отношения коррелирует с категориями вещи и свойства, а не материи, как это полагает С.К. Шаумян, и тезис о языке как сети отношений не может быть принят с позиций марксистско-ленинской философии потому, что он противоречит одному из ее основных положений, согласно которому отношения, хотя они и существуют объективно, есть всегда отношения вещей. И как бы ни изменялись наши физические представления о материи и ее строении по мере углубления человеческого познания, это не приведет к тому, что различение понятий вещь и отношение потеряет свое основание.

Наконец, следует заметить, что понятие материи с точки зрения марксистско-ленинской философии включает не только тот признак, что она есть объективная реальность, существующая вне нашего сознания, но и другой признак, а именно, что она как объективная реальность

«дана человеку в ощущениях его, …копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них»[114].

Отношения, так же как и вещи, отражаются человеком, однако лишь постольку и потому, что они есть отношения вещей, – без вещей, сами по себе отношения не могли бы воздействовать на наши органы чувств, не могли бы восприниматься, отражаться человеком.

Понимание языка как системы, развиваемое в структуральном языкознании, оказывается уязвимым также и в другом отношении. Диалектический принцип всеобщей связи и взаимообусловленности предполагает, что язык, как и все другие общественные и природные явления, не является чем-то изолированным, самостоятельным, а, наоборот, в своем существовании и развитии подвержен воздействию неязыковых явлении, нелингвистических факторов, к числу которых прежде всего относятся человеческое мышление, познающее действительность, и общество. Между тем структуральное направление в языкознании, абсолютизируя роль отношений, в которых находятся друг к другу языковые единицы, в формировании их качественной определенности, постулируя принцип имманентности языка, отрицает связи, отношения и взаимодействия языковых явлений с неязыковыми, т.е. ограничивает действие принципа связи и взаимодействия лишь пределами языка. Тем самым абсолютизируется та относительная самостоятельность, которая, действительно, свойственна языку как системе. Эта абсолютизация приводит к тому, что функциональная сторона языка, его функции быть средством осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления и средством общения рассматриваются как чисто внешние для его статуса, как системы. Приводимое в обоснование такого подхода к языку положение о том, что любая наука становится таковой только тогда, когда предмет ее исследования приобретает гомогенный характер (так называемый принцип гомогенности)[115], находится в очевидном противоречии с закономерностями развития науки, в частности, с фактом формирования и успешного развития в последнее десятилетие ряда «промежуточных» наук (биохимии, биофизики, физической химии и т.п.), а также с тем фактом, что преимущественными точками «роста» современной науки являются области, промежуточные между уже выделившимися науками.

Возникает также вопрос об эвристической ценности того подхода к исследованию языка, который базируется на его понимании как сети отношений (зависимостей, функций). Некоторые авторы, указывая на несостоятельность такого понимания языка, вместе с тем склонны оправдывать те методы, которые на нем основываются. Так, например, А.А. Ветров пишет:

«Формальные исследования лингвистических (языковых? – В.П.) явлений (их описание через отношение друг к другу, а не посредством значений) есть факт науки, проверенный и подтвержденный практикой (автоматический перевод), и нельзя игнорировать этот факт лишь на том основании, что некоторые лингвисты подводят под него порочную философскую базу (бихевиоризм Л. Блумфильда, идеализм в истолковании отношений у глоссематиков)»[116] (разрядка наша. – В.П.).

Говоря далее о философской базе глоссематики в ее отношении к применяемым в этом направлении методам исследования, А.А. Ветров пишет:

«Их ошибка заключается не в характере лингвистической практики, а в способе ее философского обоснования. Признавать имманентные отношения между элементами языковой системы нужно и полезно. Но совсем не потому, что, как думают глоссематики, всякая действительность (в том числе и язык) целиком сводится к отношениям, так сказать, растворяется в них. На самом деле отношения составляют лишь одну из сторон действительности (включая и язык), и их познание необходимо в той мере, в какой раскрытие одной из сторон предмета способствует познанию предмета в целом»[117].

Зависимость между философскими принципами того или иного направления в науке и применяемыми в ней методами исследования, действительно, может иметь весьма сложный и опосредованный характер. В частности, применяемые на практике методы исследования нередко базируются не на декларируемых в том или ином направлении ошибочных философских принципах, а имплицитно предполагают совсем иные и приемлемые философские основания. Если учитывать конкретные лингвистические исследования в дескриптивной лингвистике и глоссематике, то здесь также выявляется сложная картина соотношения философских принципов и методов исследования. Однако это соотношение оказывается совсем не тем, каким оно представляется А.А. Ветрову. В глоссематике, как отмечает и А.А. Ветров, основным философским принципом является положение о языке как сети «надвещественных» отношений. Основной методологический постулат этого направления – для полного описания языковых явлений всех уровней языка в целом необходимо и достаточно учитывать лишь синтагматические отношения языковых единиц – есть лишь следствие указанного выше понимания сущности языка. Несостоятельность этого постулата состоит не в том, что при описании языковых единиц не нужно учитывать их синтагматические связи, а в том, что такой учет предполагается достаточным для того, чтобы дать их исчерпывающее описание, не обращаясь ни к их значению, ни к «вещной» природе их материальной стороны. Вместе с тем в конкретной исследовательской практике представители глоссематики, и в том числе сам Л. Ельмслев, отступали от этого постулата и учитывали при исследовании языка и значение, и акустически-артикуляционные характеристики материальной стороны языковых единиц, поскольку только на основе учета их синтагматических отношений дать их адекватное описание оказалось невозможным, что в дальнейшем выявил также и практический опыт машинного перевода. Тем самым была продемонстрирована также несостоятельность философских основ глоссематики, на которых базировался указанный выше методологический постулат. Иное соотношение между философскими основами и предлагаемыми методами исследования выявляется для дискриптивной лингвистики (см. с. 71 – 72 наст. работы).

Оправдывая такой подход к языку, когда описываются лишь отношения языковых единиц, А.А. Ветров проводит аналогию между формальной логикой и лингвистикой. Он пишет:

«Как изучает логические законы современный логик? Путем построения формальных систем. Но строя формальную систему (скажем, исчисление высказываний), логик отвлекается от отношения символов системы к вещам и образам вещей в сознании (т.е. от значений). Логик рассматривает отношение символов друг к другу. Он имеет дело непосредственно с отношениями символов в рамках системы, с отношениями, имманентными системе, а не с вещами, обозначаемыми символами, не с явлениями, внешними системе. И никому в голову не придет теперь обвинять логика, изучающего формальные системы, в идеализме. Ведь с методологической точки зрения нет никакой разницы между лингвистом, который строит алгебру языка, вводя определенные символы и рассматривая отношения между ними при абстрагировании от их значения, и логиком, который, конструируя алгебру логики, описывает символы, образующие ее, а затем устанавливает между ними чисто формальные отношения, не ссылаясь при этом на значения»[118].

С этим высказыванием А.А. Ветрова трудно согласиться, так как между логиком и лингвистом-формалистом, например приверженцем глоссематики, есть существенное различие именно с методологической точки зрения. В самом деле, хотя предметом формальной логики являются только логические формы мышления, логические связи высказываний, никто из представителей материалистической логики не считает, что их исследованием исчерпывается также и содержательная сторона высказываний и нашего мышления в целом. В отличие от этого формалист-лингвист, исследуя отношения языковых единиц, полагает, что тем самым он дает исчерпывающее описание этих единиц и в том числе их значений, так как, по его мнению, языковое значение есть всецело продукт этих имманентных для языка отношений. Конечно, можно, как это предлагает вслед за некоторыми лингвистами А.А. Ветров, ограничить лингвистические изыскания областью смысловых структур, или структур значений[119], понимаемых как есть отношений языковых единиц, а проблему сущности значения (смысла) передать в ведение семиотики. Однако здесь неизбежно возникает вопрос о том, насколько закономерно такое разграничение областей исследования лингвистики и семиотики, если языковое значение не сводится к отношениям языковых единиц, а что дело обстоит именно так, признает и сам А.А. Ветров[120].

Тенденция рассматривать методы исследования языка как нечто независимое от философских принципов, лежащих в основе понимания сущности языка, проявляется у А.А. Ветрова и в трактовке соотношения собственно лингвистического и кибернетического подхода к исследованию языка. Так, справедливо отмечая, что

«процедура использования метода семантических множителей не отражает реальных процессов языковой практики человека»,

А.А. Ветров полагает вместе с тем, что

«в области машинного перевода он может оказаться весьма плодотворным»[121].

И далее он пишет:

«Лингвист в данном случае стремится не к такому описанию естественного языка, которое в первую очередь являлось бы отображением его реальной структуры и процедур его использования в реальной практике языкового общения, а к описанию, которое было бы наиболее адекватным, например, с точки зрения точности перевода, осуществляемого кибернетической машиной. Адекватность же описания в этом смысле не всегда совпадает с отражением реальных свойств языка»[122] (разрядка наша. – В.П.).

Логику подобного рассуждения в рамках марксистско-ленинской философии понять трудно. В самом деле, здесь неизбежно возникает вопрос, как то или иное описание языка, не являющееся адекватным отражением реальных его свойств, может получить успешное применение в такой практической деятельности, как машинный перевод, т.е. полностью оправдать себя на практике, которая, как известно, и выступает в конечном счете как критерий истинности человеческого знания.

Итак, нередко весьма сложный и опосредованный характер соотношения философских принципов того или иного направления в языкознании и применяемых в нем методов исследования не дает оснований рассматривать последние как нечто независимое от первых или считать, что те или иные методы, базирующиеся на ошибочном понимании сущностных характеристик языка, могут тем не менее быть оправданы ввиду их мнимой практической эффективности[123].