Возможность абстрактного, обобщенного мышления и познания обеспечивается наличием материальной стороны языковых единиц, которые выступают своего рода посредниками между познающим субъектом и познаваемыми объектами, благодаря чему процесс абстрактного, обобщенного мышления приобретает в известной мере самостоятельный характер по отношению к непосредственным воздействиям внешней действительности.

Знаковый характер материальной стороны языковых единиц, т.е. отсутствие подобия между материальной стороной языковой единицы и ее идеальной стороной (десигнатом), а следовательно, и теми явлениями объективной действительности (денотатом), с которыми она соотносится, является необходимым условием осуществления процессов абстракции и обобщения, образования обобщенного по своему характеру десигната.

Если бы материальная сторона языковых единиц не обладала знаковой природой, то не существовало бы принципиального различия между характером отражения действительности в процессе чувственного познания и того способа отражения, необходимым средством осуществления которого является язык.

В определение знака обычно включается[68] два признака:

1) знаком является материальный чувственно воспринимаемый предмет;

2) этот предмет указывает, отсылает к другому предмету, выступая в качестве его представителя, т.е. обозначает другой предмет.

По определению Гегеля,

«знак есть непосредственное созерцание, представляющее совершенно другое содержание, чем то, которое оно имеет само по себе»[69].

Собственные свойства знака как материального чувственно воспринимаемого предмета нерелевантны по отношению к тому предмету, который он представляет, но они необходимы для того, чтобы тот или иной знак мог функционировать как отличный от других знаков. В этой связи Гегель разграничивает знак от символа.

«Знак, – писал он, – отличен от символа, последний есть некоторое созерцание, собственная определенность которого по своей сущности и понятию является более или менее тем самым содержанием, которое оно как символ выражает; напротив, когда речь идет о знаке как таковом, то собственное содержание созерцания и то, коего оно является знаком, не имеют между собой ничего общего»[70].

В рамках гносеологической постановки вопроса знак (знаковость) противопоставляется образу, который в отличие от знака сходен с тем, что он отражает, подобен ему.

Материальная сторона билатеральных языковых единиц характеризуется всеми указанными выше признаками знака; она, являясь материальным чувственно воспринимаемым предметом, указывает, отсылает к другому предмету, не обладая каким-либо сходством с этим предметом. Говоря о знаковой функции материальной стороны языковых единиц, обычно указывают на то, что оно репрезентирует предмет в процессе коммуникации, т.е. что она указывает, обозначает этот предмет для участников акта коммуникации, т.е. для говорящего и слушающего. Следует, однако, подчеркнуть, что знаковая функция материальной стороны языковых единиц естественных языков (или элементов других знаковых систем) является необходимым компонентом и условием также и процессов абстрактного, обобщенного мышления и познания. Возможность абстрагирования и обобщения создается только благодаря тому, что материальная сторона языковых единиц (или элементов других знаковых систем) репрезентирует предметы того или иного рода, с которыми она не имеет какого-либо существенного подобия или сходства. Только в силу отсутствия этого сходства материальная сторона той или иной языковой единицы может репрезентировать предметы, хотя и обладающие общими для всех них признаками, но вместе с тем отличающиеся друг от друга по каким-либо иным признакам, репрезентировать их как один предмет в виде образа[71]. Материальный характер одной из сторон языковых единиц есть условие осуществления и существования этого идеального образа как продукта той формы высокоорганизованной материи, каковой является человеческий мозг. Здесь также находит свое проявление вторичность идеального и первичность материального[72].

По этому вопросу существует и в последнее время получает распространение противоположная точка зрения, согласно которой язык возникает лишь как средство общения и он якобы является необходимым средством осуществления мышления лишь в актах внешне выраженной речи[73]. Что же касается мышления «про себя», иначе говоря, мышления в процессе внутренней речи, то оно, по мнению сторонников этой точки зрения, в принципе может осуществляться и нередко осуществляется без использования языка, т.е. по существу без какой-либо внутренней речи[74]. Из этого следует, что язык не является необходимым средством осуществления процессов человеческого мышления.

Таким образом, в соответствии с этой точкой зрения:

1) материальная, знаковая сторона языковых единиц не является обязательным, органическим компонентом человеческого мышления;

2) это последнее может осуществляться в чисто понятийной форме без использования идеальной стороны языковых единиц и, в частности, значений слов, не совпадающих с соответствующими понятиями;

3) связь языковых единиц с соответствующими единицами мышления имеет чисто внешний, ассоциативный характер.

Из этих положений следует также, что если язык и играет какую-то роль в возникновении и развитии человеческого мышления, то лишь в той мере, в какой он обеспечивает обмен информацией между его носителями. Очевидно, что при подобной постановке вопроса не может быть и речи о том, что язык оказывает какое-либо обратное влияние на мышление и, следовательно, взаимодействие между мышлением и языком должно рассматриваться как однонаправленное – лишь мышление воздействует на язык, но обратное не имеет места. С этих позиций нельзя объяснить, почему при общности понятийного мышления всех современных народов, достигших приблизительно одного и того же уровня социального и духовного развития, их языки нередко в той или иной степени отличаются друг от друга по своей семантике, по характеру зафиксированного в ней «членения действительности». Самое существенное, однако, заключается в том, что это положение о возможности чисто понятийного мышления вне актов коммуникации, т.е. мышления, в процессе которого значения языковых единиц естественных языков (или единиц каких-либо других знаковых систем) не выступали бы как его органические компоненты, не опирается на какие-либо фактические данные, полученные в результате самонаблюдения или экспериментов.

Изложенная здесь концепция взаимоотношения языка и мышления иногда дополняется так называемой кибернетической моделью мышления. Согласно последней оно есть иерархически организованная система чувственно-наглядных образов, в основании которой находятся чувственно-наглядные образы как результат непосредственного воздействия действительности на органы чувств, а над ними надстраиваются образы все большей степени обобщения, но также чувственно-наглядные по своей природе. Иначе говоря, здесь полностью отрицается какое-либо принципиальное различие между чувственной и рациональной ступенью мышления и познания, между образом восприятия и представления того или иного конкретного предмета и понятием об этом предмете и т.д.

Между тем, как нам уже приходилось отмечать[75], слабость концепции о неразрывном единстве языка и мышления, развивавшейся в советском языкознании и философии в 30 – 50 годы, состояла именно в том, что при этом не учитывалась неоднородность процессов мышления – наличие мышления в чувственно-наглядных образах, с одной стороны, и абстрактного, обобщенного мышления, осуществляемого в логических формах (понятиях, суждениях и т.п.), с другой. В частности, различие между этими двумя видами мышления состоит как раз в том, что мышление в чувственно-наглядных образах, являющихся результатом непосредственного воздействия объектов действительности на органы чувств, не нуждается в знаках, которые бы репрезентировали соответствующие объекты, так что ассоциации между этими образами и материальной стороной языковых единиц лишь возможны, но не обязательны. При этом в каждом языке существует немало и таких слов, которые вообще не ассоциируются с какими-либо чувственно-наглядными образами (ср., например, такие слова, как закон, норма, материя, действительность, думать, мысль и т.п.). В то же время абстрактное, обобщенное мышление, не будучи результатом такого непосредственного воздействия объектов действительности на наши органы чувств, возможно лишь на основе знаков, их репрезентирующих. Различие между двумя указанными типами мышления не учитывается и сторонниками той концепции, которая отрицает органическую связь языка и мышления, в частности, когда они на основании действительно имеющих место фактов чувственно-наглядного мышления (или приобретшей рефлекторный характер деятельности человека) без использования языка делают вывод о том, что вообще всякий вид мышления может не опосредоваться языком, происходить без языка или знаков иного рода.

Положение о том, что язык, материальная сторона которого обладает знаковым характером, является необходимым средством осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления и что этот тип мышления в отличие от чувственно-наглядного мышления не может осуществляться без языка, нашло свое экспериментальное подтверждение в исследованиях последнего десятилетия, в частности, сотрудников лаборатории патофизиологии центральной нервной системы Института эволюционной физиологии и биохимии имени И.М. Сеченова АН СССР и некоторых американских ученых. Эти исследования выявили, что правое и левое полушария мозга человека «заведуют» разными типами мышления: у правшей первое из них «заведует» чувственно-наглядным мышлением, которое происходит без вербальных средств, а второе, т.е. левое, – абстрактным, обобщенным мышлением, которое осуществляется лишь на базе естественного языка (или, добавим, знаковых систем иного рода). Специалисты отмечают,

«что в восприятии конкретных, наглядных явлений действительности ведущая роль принадлежит правому полушарию мозга, а словесное обобщение этих явлений осуществляется левым. В условиях угнетения одного из них восприятие окружающего парадоксальным образом расслаивается. Если „отключено“ правое, пациенты легко оперируют формальными сведениями, но не способны оценить конкретную ситуацию. Они правильно называют больницу, в которой находятся, и не в состоянии найти свою палату, свою постель, не узнают привычных помещений и знакомый персонал. Они, не колеблясь скажут, какой сейчас месяц и год, но, глядя в окно и видя яркое солнце, голые деревья и сугробы снега, не могут разобраться, лето на дворе или зима, какое время дня, какая погода. Противоположные особенности ориентировки обнаруживаются при угнетении левого полушария: человек не помнит, в какой он больнице, не может назвать месяц и год, но хорошо ориентируется в наглядной ситуации»[76].

Было выявлено также, что при угнетении левого полушария избирательно нарушается словесная, а при угнетении правого – образная память. Характерно при этом, что у животных и в том числе у обезьян такой специализации полушарий головного мозга нет и, следовательно, она является специфической особенностью человека, развившейся у него в процессе эволюции[77]. Это, несомненно, объясняется тем, что абстрактное, обобщенное мышление есть специфически человеческое явление, возникшее у него вместе с возникновением языка[78], так как

«только на базе такой системы символов, или, как теперь принято говорить, на базе знаковой системы, могло развиваться абстрактное теоретическое мышление»[79].

Данные по онтогенезу также свидетельствуют в пользу концепции о языке как необходимом средстве осуществления абстрактного, обобщенного мышления. Так, отмечается, что, с одной стороны, пик языковой способности наступает в 4 – 5-летнем возрасте (обучение иностранным языкам наиболее успешно происходит в этот период), а с другой – за первые 4 года жизни, по данным некоторых исследователей, формируется до 50% интеллекта человека. Иначе говоря, развитие языка и мышления в онтогенезе происходит параллельно.

Естественные эксперименты, когда дети оказывались вне человеческого общества с раннего возраста до 10 и более лет («Маугли»), также подтверждают эту точку зрения. Вновь попав в человеческое общество, такие «Маугли» в лучшем случае усваивали лишь отдельные слова человеческого языка и уровень развития их интеллекта, несмотря на постоянные контакты с людьми, оставался весьма низким.

Такого рода естественные эксперименты позволяют сделать, по крайней мере, три вывода:

1) существуют определенные биологические предпосылки формирования языковой способности;

2) биологическая основа языковой способности развивается в детстве под влиянием социальных факторов, в процессе общения с взрослыми; иначе говоря, непрерывность действия социальных факторов является условием сохранения и развития биологической основы языковой способности и формирования языка и речевой деятельности как родового признака homo sapiens;

3) язык и абстрактное, обобщенное мышление развиваются в неразрывной связи и образуют органическое единство.

Итак, знаковая природа материальной стороны языковых единиц естественных языков (или материальные знаки иных знаковых систем) обеспечивает саму возможность абстрактного, обобщенного мышления[80].

Говоря о знаковой природе материальной стороны языковых единиц, следует вместе с тем отметить, что между нею и значением языковой единицы существуют определенного рода корреляции. Во всех языках есть звукоподражательные слова[81], которые возникают как имитация тех или иных звуков окружающей человека действительности. Этот слой лексики во всех языках занимает периферийное положение; к тому же оказывается весьма относительной и та имитация природных звуков, которой они обязаны своим возникновением, о чем свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что звукоподражательные слова, имитирующие одни и те же природные звуки, нередко существенно отличаются друг от друга в различных языках. Важно и то, что звукоподражательные слова (как и другие виды изобразительных слов) не лишены способности к обобщению: каждое из них обозначает природные звуки какого-либо одного рода, диапазон различий между которыми, однако, может быть весьма широким. Иначе говоря, наблюдаемые в этих случаях элементы звукового символизма не нарушают знаковой функции материальной стороны слов этого слоя лексики.

Корреляция между материальной стороной языковой единицы и выражаемым ею значением проявляется также в том, что определенного типа отношения между значениями языковых единиц находят соответствие в определенного рода отношениях материальных сторон этих языковых единиц. Такого рода соответствия наблюдаются для широкого круга языков:

1) если значениями различных слов или форм одного и того же слова фиксируется различие в количестве предметов, многократности (обычности) – однократности действия, степени интенсивности того или иного качественного признака, близости – удаленности в пространственном и временном отношении.

Так, в ряде языков форма множественного числа существительных образуется путем удвоения его основы; во многих языках форма не-единственного числа образуется специальным ненулевым показателем, в то время как форма единственного числа имеет нулевой показатель. Во многих языках значение обычности и многократности действия также выражается удвоением основы глагола. Есть языки, в которых подобным же образом образуется форма слова, выражающая высшую степень интенсивности какого-либо качественного признака; в других языках эта форма слова получает те или иные приращения за счет аффиксов по сравнению с формой слова, фиксирующей исходную степень этого признака. В ряде языков большая степень удаленности какого-либо объекта выражается посредством удлинения гласного соответствующего указательного местоимения и т.п.

2) они имеют место также, если значения различных слов обнаруживают семантическую близость друг к другу.

В этом случае между звуковыми обликами соответствующих слов нередко также существует известная близость.

Как нам уже приходилось отмечать[82], определенного рода корреляции между обеими сторонами языковой единицы наблюдаются также и в процессе исторического развития языка. Так, развитие грамматических морфем из знаменательных слов сопровождается опрощением их звукового облика (выпадениями гласных и согласных и иного рода усечениями звуковой стороны); то же самое происходит, когда производные и в особенности сложные слова теряют свою внутреннюю форму. Как отмечает Т.В. Гамкрелидзе в статье, специально посвященной этому вопросу, в подобных случаях

«отношения на уровне означаемых индуцируют специфический характер отношений между означающими»

и

«в этом смысле можно говорить о мотивированности отношений между означающими через отношения между соответствующими означаемыми»[83].

В такого рода корреляциях проявляется общая зависимость любой знаковой системы от той области действительности, по отношению к которой она в этом качестве функционирует. Как справедливо отмечает Л.О. Резников,

«понятие условности связи знака и значения, собственно говоря, и выражается в том, что структура какой-либо области предметов действительности может быть обозначена в различных изоморфных друг другу знаковых системах, которые все так или иначе детерминированы структурой данной области и теряют какое бы то ни было значение вне связи с ней»[84].

Таким образом, отсутствие подобия между материальной стороной и значением каждой языковой единицы в отдельности, а следовательно, первой из них и тем предметом, который эта языковая единица обозначает, не только не исключает, но, наоборот, предполагает, что материальные стороны языковых единиц всего языка детерминированы той объективной действительностью, с которой они соотносятся как система знаков. Иначе говоря, произвольность материальной стороны каждой языковой единицы не означает, что структура всей совокупности материальных сторон языковых единиц того или иного естественного языка никак не обусловлена характером той объективной действительности, в отношении которой эта совокупность функционирует как знаковая система.

Вместе с тем можно высказать предположение, что существует известный параллелизм между степенью развития способности к абстракции и обобщению и степенью отхода материальной стороны языковых единиц от символичности (иконичности).

Наиболее дискуссионным продолжает оставаться вопрос о природе второй, идеальной стороны билатеральных языковых единиц. И это не случайно, так как данный вопрос имеет кардинальное методологическое значение не только для языкознания, но и для ряда других наук (философии, семиотики, психологии и др.).

В рамках теорий, полагающих, что билатеральная языковая единица является языковым знаком в целом, идеальная сторона языковой единицы (значение, десигнат) также рассматривается как знаковая по своей природе, т.е. утверждается, что она не является образом (в гносеологическом смысле) тех явлений объективной действительности, с которыми эта языковая единица соотносится.

Сторонники указанной точки зрения считают даже, что положение о знаковой природе идеальной стороны языковых единиц вполне согласуется с марксистско-ленинской теорией познания и что противоположная точка зрения есть дань вульгарно-материалистическому подходу к решению этой сложной проблемы. Так, например, А.А. Белецкий пишет:

«Пожалуй, те, которые говорят о слове (или какой-либо другой величине семантического уровня), как о (лингвистическом) знаке познавательного знака (!! – В.П.), ближе к творческому марксизму, чем те, которые в смысловой стороне языковых величин видят только „образы предметов“» (разрядка наша. – В.П.).

И далее:

«…всякая действительность (включая и человеческое сознание) познаваема, однако полагаю, что вопрос о познаваемости или непознаваемости действительности не имеет отношения к вопросу о смысловой стороне языкового знака»[85].

С подобного рода утверждениями трудно согласиться.

В самом деле, естественный язык выступает как необходимое средство осуществления абстрактного, обобщенного человеческого мышления и познания, а поэтому результаты этого познания не могут быть принципиально иной природы, чем идеальная сторона языковых единиц. Ведь содержание понятий выражается посредством слов или словосочетаний, содержание суждения – посредством предложения, и если эти языковые единицы являются знаками в обеих их сторонах – материальной и идеальной, – то и содержание понятий и суждений, содержание мышления человека, его сознание также не может не быть знаковым по своей природе. Высказывается мнение, что из принципа знаковости билатеральных единиц в целом еще не следует, что человеческое мышление и познание также является знаковым, так как формы чувственного познания объективной действительности (ощущения и восприятия) являются результатом ее непосредственного воздействия на органы чувств и, следовательно, не зависят от языка[86]. Не говоря уже о том, что процессы чувственного и абстрактного, обобщенного познания происходят в постоянном взаимодействии друг с другом, положение о знаковом характере второго из них и незнаковом – первого означает лишь, что на высшей ступени человеческого познания результаты его низшей ступени преобразуются таким образом, что приобретают знаковый характер. Итак, из положения о знаковом характере идеальной стороны языковой единицы неизбежно следует вывод (его и делают многие авторы) о знаковом характере специфически человеческого, т.е. абстрактного, обобщенного познания, вывод о том, что в процессе этого познания не происходит отражения объективной действительности.

В некоторых направлениях современной семиотики, ведущей свое начало от Ч. Пирса, вразрез с предшествующей философской традицией[87] в понятие «знак» наряду со знаком в собственном (узком) смысле включаются также неязыковые иконические знаки (знаки-копии), которые в отличие от первых обладают сходством, подобием с теми объектами, в отношении которого они выступают в знаковой функции[88]. При таком расширении объема понятия «знак» идеальная сторона языковой единицы также может рассматриваться как знаковая по своей природе. Иначе говоря, при этом подходе не только ее материальная сторона, но и билатеральная языковая единица в целом может определяться как «знак». Однако возникает вопрос, насколько оправдан такой подход и какова его философская основа. Остается фактом, что материальные стороны двусторонних языковых единиц действительно обладают знаковой природой, так как у них нет сходства, подобия с теми объектами, в отношении которых они выполняют знаковую функцию, что является условием ее осуществления. Имеющиеся во всех языках изобразительные и в особенности звукоподражательные слова, которые обладают некоторыми чертами сходства с соответствующими объектами, как уже говорилось выше, в принципе не меняют этого положения. В то же время идеальные стороны языковых единиц имеют существенные черты сходства, подобия с соответствующими объектами, и, следовательно, им не свойственна знаковая в собственном смысле этого слова природа. Таким образом, под понятием языкового знака, если таковым считать билатеральную языковую единицу в целом, подводятся совершенно различные в этом отношении сущности. Но как в свое время остроумно заметил Ф. Энгельс,

«…мышление, если оно не делает промахов, может объединить элементы сознания в некоторое единство лишь в том случае, если в них или в их реальных прообразах это единство уже до этого существовало. От того, что сапожную щетку мы зачислим в единую категорию с млекопитающими, – от этого у нее еще не вырастут молочные железы»[89].

Вместе с тем нельзя не видеть и того, что операция подведения под понятие языкового знака и материальной, и идеальной стороны языковой единицы имеет совершенно определенный философский (гносеологический) смысл: в этом случае или по существу снимается сама проблема того, отражается ли объективная действительность в языковых значениях, а в конечном счете и человеческим мышлением, поскольку язык является средством его осуществления и существования, или даже делаются выводы о знаковом характере человеческого знания в целом.

Идеальной стороне билатеральной языковой единицы нет оснований приписывать знаковую природу также и потому, что она не может выполнять и не выполняет знаковой функции. Ведь идеальное, которое имеет в виду говорящий в процессе высказывания в этом своем качестве, само по себе не воспринимается слушающим и поэтому не может представлять, замещать что-либо для слушающего[90]. Более того, в том отрезке речевой цепи, который локализуется между говорящим и слушающим, имеются только звуковые волны, т.е. только материальные стороны языковых единиц. Идеальные стороны билатеральных языковых единиц в этом отрезке речевой цепи не присутствуют, поскольку, как и всякое идеальное, они не могут существовать вне той высшей формы материи, вне того субстрата, продуктом которого они являются, т.е. вне мозга говорящего и слушающего. И лишь только потому, что у говорящего и слушающего как у носителей одного и того же языка, с соответствующими материальными сторонами языковых единиц связываются приблизительно одни и те же значения, слушающий, как носитель того же языка, воспринимая первые из них, затем ассоциирует с ними приблизительно те же значения, что и говорящим, благодаря чему, а не непосредственному восприятию значений языковых единиц, и достигается взаимопонимание между собеседниками[91] (см. об этом подробнее ниже). Чтобы избежать идеалистического решения вопроса не только о природе языкового значения, но и самого человеческого познания, которое предполагают концепции, объявляющие знаком билатеральную языковую единицу в целом, многие авторы (как лингвисты и специалисты по семиотике, так и философы), сохраняя положение о знаковой природе билатеральной языковой единицы в целом, вторую, нематериальную сторону языковой единицы (десигнат, значение, обозначаемое), предлагают рассматривать как отношение материальной стороны языковой единицы к соответствующим явлениям объективной действительности (денотату) или понятию о них, или к тому и другому одновременно[92].

При этом, однако, остается неразъясненным, почему отношение материальной стороны языковой единицы к денотату или понятию включается как ее вторая сторона в состав языковой единицы; ведь, очевидно, что отношение не может быть компонентом только одного из членов отношения. Далее, если, например, значение слова есть отношение его материальной стороны к понятию или денотату, или тому и другому одновременно, то должно быть столько различных отношений этого рода, сколько существует различных лексических значений. Но очевидно, что на самом деле во всех случаях указанное отношение в принципе остается одним и тем же – звуковая сторона слова стол относится к соответствующему денотату или понятию так же, как и звуковая сторона слова стул относится к понятию ‘стул’ или денотату этого слова и т.п.[93] – во всех подобных случаях это отношение будет отношением знаковой функции.

Самое существенное здесь, однако, заключается в том, что мыслящий субъект может относить материальную сторону языковой единицы к тем или иным явлениям объективной действительности (за одним исключением, о котором ниже) только при условии знания совокупности общих признаков этих явлений, т.е. при наличии у него в мозгу их образа (в гносеологическом смысле). Как отмечает Л.О. Резников,

«…отношение знака к предмету опосредовано значением знака, т.е. тем отражением предмета, носителем которого знак является»[94].

Однако следует отметить, что в этом отношении имеется существенное различие между собственными и нарицательными именами. Употребление нарицательного имени для обозначения какого-либо единичного конкретного объекта возможно и в том случае, если тот или иной субъект не имеет предварительного знания о том, что это имя относится к данному конкретному объекту, благодаря наличию у субъекта образа объектов данного рода.

В то же время наименование какого-либо конкретного объекта собственным именем возможно лишь при условии знания субъектом того, что соответствующий объект является денотатом этого собственного имени, т.е. факта отнесенности последнего к этому объекту.

Таким образом, положение о том, что значение (десигнат) языковой единицы есть отношение к денотату ее материальной стороны, по-видимому, можно считать справедливым только применительно к собственным именам, однако с той оговоркой, что поскольку эта отнесенность осуществляется мыслящим субъектом, то правильнее будет говорить о десигнате того или иного собственного имени как знании того, что данное собственное имя относится к данному единичному объекту. Как писал А. Черч,

«…собственное имя всегда есть или, по крайней мере, всегда считается чьим-то именем»,

«…собственное имя обозначает, или называет то, чьим именем оно является»[95].

Иначе говоря, различие между нарицательным и собственным именем состоит в том, что если значение (десигнат) первого есть образ (в гносеологическом смысле) объектов того или иного рода и не предполагает знания всех объектов данного рода, к которым оно относится, то значение (десигнат) второго есть лишь знание того, что оно (собственное имя) называет, обозначает соответствующий единичный объект.

«Знание о наличии предмета, называемого собственным именем, и есть значение последнего»[96]

– пишет Л.О. Резников.

Трактовка значения языковой единицы как ее отношения к денотату приводит по существу к устранению из языковой сферы идеального как результата отражательной деятельности человеческого мышления, поскольку реальными компонентами знаковой ситуации в этом случае остаются лишь денотат и материальная сторона языковой единицы. Тем самым из знаковой ситуации исключается и человек как субъект познавательной деятельности, а это в конечном счете приводит к тому, что теряется различие между языковым знаком как компонентом познавательной деятельности человека, направленной на существующую вне него действительность, и самой этой действительностью, первичной по отношению к языковому знаку[97]. Таким образом, определение значения как отношения знака к денотату приводит к выводам идеалистического характера.

Выше уже говорилось о существенных логических изъянах в определении значения как отношения знака к понятию. Л.О. Резниковым отмечен еще один его логический недостаток. Он пишет:

«Но что собою представляет отношение знака к отражению предмета в сознании? Это отношение состоит в том, что знак является материальным средством выражения (воплощения, фиксирования) этого отражения (образа, понятия). Следовательно, сказать, что значение есть отношение знака к отражению, – это все равно, что сказать: значение есть выражение отражения в знаке, ибо в этом выражении и состоит отношение между ними»[98].

Итак, трактовка значения языковой единицы как отношения ее материальной стороны к денотату или понятию не только не соответствует его природе, но и оказывается по самой своей сути весьма уязвимой в логическом отношении, а также в том, что касается тех философских принципов, на которых она (эта трактовка) зиждется.

Отражение действительности, если исходить из определения понятия отношение, можно рассматривать как один из его видов. Однако это не означает, что нет оснований для постановки дилеммы: значение языковой единицы есть

· или отражение действительности (денотата), ее образ (в гносеологическом смысле)

· или отношение ее материальной стороны к денотату.

Между этими двумя точками зрения сохраняется принципиальное различие и при указанном подходе к решению этой дискуссионной проблемы. Ведь отражение действительности в значении идеальной стороны языковой единицы есть такое ее отношение к какому-либо объекту действительности (денотату), которое предполагает наличие образа (в гносеологическом смысле) соответствующего объекта действительности (денотата), в то время как согласно второй точке зрения в этом случае есть лишь отношение, а точнее говоря, отнесение материальной стороны языковой единицы к денотату в соответствующей знаковой ситуации, но нет образа (в гносеологическом смысле) того денотата, который именуется этой языковой единицей.

В последнее время А.С. Мельничук[99] выдвинул концепцию, в которой делается попытка объединить понимание значения билатеральной языковой единицы как образа (в гносеологическом смысле) денотата и его понимание как отношения ее материальной стороны к денотату и/или понятию о нем. По его мнению, наряду с психическим образом обозначаемого объекта (причем образ не является знаковым по своей природе и с психологической точки зрения может рассматриваться в качестве содержания знака, хотя и не является одной из его сторон) в идеальную сторону двусторонней языковой единицы входит еще значение, обладающее знаковой природой и, таким образом, наряду с материальной стороной представляет собой одну из сторон самого языкового знака. Эта сторона языкового знака определяется как отношение его материальной стороны к обозначаемой знаком сущности, т.е. к самому объекту и/или понятию об этом объекте. При этом утверждается, что таким образом определяемое значение знака будет специфичным, особым для каждого знака, так как, по его мнению, различаются друг от друга те отношения, в которых языковые знаки находятся к обозначаемым объектам[100]. Материальные стороны двусторонних языковых единиц, действительно, представляют, замещают, т.е. находятся в знаковом отношении к различным классам объектов. Исключением здесь являются синонимы, которые относятся к одному и тому же классу объектов. Однако нельзя согласиться с тем, что характер знакового отношения, как это полагает А.С. Мельничук, будет различным в силу того, что отличаются друг от друга как сами материальные стороны двусторонних языковых единиц, так и те классы объектов, с которыми они соотносятся. Ведь, как уже говорилось, сущность знаковой функции материальной стороны двусторонней языковой единицы не определяется ее конкретными свойствами. Наоборот, эти ее конкретные свойства нерелевантны для природы знакового отношения и они, следовательно, не могут оказывать влияния на характер последнего. Наличие во всех языках собственных имен и синонимов убедительно свидетельствует об этом. В самом деле, собственные имена по своим конкретным материальным свойствам отличаются друг от друга. Различными свойствами обладают и те объекты, с которыми они соотносятся. Однако при всем этом едва ли можно утверждать, что собственные имена имеют лексические значения или во всяком случае значения, сопоставимые по своему характеру со значениями нарицательных имен, и что они отличаются друг от друга по этим своим «значениям». Каждое собственное имя, в отличие от нарицательного имени, выступает в чисто знаковой функции, как своего рода метка единичного объекта, а не класса объектов. Поэтому, хотя оно и может соотноситься со многими объектами (и притом с объектами самой различной природы (ср. Катюша как имя женщины и как название реактивного миномета), его невозможно употребить в родовом значении, в то время как нарицательное имя, фиксируя признаки, общие для всего класса объектов, которые оно обозначает, употребляется для указания как на единичный объект данного класса объектов, так и на весь этот класс объектов (см. об этом также гл. 5, § 15, где анализируется значение формы множественного числа собственных имен).

Что же касается синонимов, то их значения близки или тождественны (абсолютные синонимы), хотя они и имеют различные материальные звуковые облики. Очевидно, что если бы характер знакового отношения зависел от свойств материального облика слова, то синонимов вообще не могло бы быть в языке.

Такого рода языковые факты свидетельствуют о том, что знаковая функция материальной стороны языковой единицы, т.е. функция представления, замещения ею для мыслящего субъекта той или иной обозначаемой сущности, в принципе остается одной и той же, независимо от тех различий, которые существуют как между материальными сторонами языковых единиц, так и между обозначаемыми ими сущностями. Очевидно далее, что двусторонние языковые единицы отличаются друг от друга прежде всего потому, что в их идеальные стороны включаются образы (в гносеологическом смысле) тех объектов, которые обозначаются ими, но эти образы, в отличие от их материальных сторон, не являются знаковыми по своей природе.

Языковой знак представляет собой весьма сложное, диалектически противоречивое явление. С одной стороны, он обращен на внешнюю действительность или, шире, на нечто, находящееся вне него, поскольку он выступает в качестве заместителя представителя каких-либо ее предметов или явлений, будучи сам одним из материальных явлений действительности. С другой стороны, языковой знак выполняет эту функцию лишь постольку, поскольку в этом качестве он выступает для субъекта, обладающего абстрактным, обобщенным мышлением. Вне соотношения с субъектом языковой знак, как и любой другой знак, представляет собой лишь одно из материальных явлений. Далее, наличие языкового знака обеспечивает самую возможность абстрагирования и обобщения, производимых субъектом в процессе мышления, его познавательной деятельности, направленной на другие объекты действительности. В этом проявляется познавательная роль языкового знака, и по этой своей роли он выделяется среди других явлений действительности. С другой стороны, языковой знак играет социальную, коммуникативную роль. В процессе общения он выступает в качестве заместителя, представителя каких-либо объектов действительности не только для говорящего, но и для слушающего. Его социальное назначение выполняется лишь постольку, поскольку он выступает для носителей одного и того же языка в качестве заместителя, представителя одних и тех же объектов действительности и тех идеальных образов (в известной степени варьирующихся у носителей одного и того же языка), которые являются результатом их отражения. Социальная, коммуникативная функция языкового знака состоит и в том, что он должен способствовать выработке хотя бы приблизительно одинаковых образов, создаваемых в процессе познания действительности, у всех носителей соответствующего языка. Иначе говоря, благодаря наличию языкового знака сам процесс познания объективной действительности также приобретает социальный, общественный характер. В этом, в частности, состоит одно из существенных различий между познавательной деятельностью человека и животных. Таким образом, языковой знак, сам по себе имеющий чисто материальный характер, является одним из необходимых условий создания идеальных образов предметов и явлений действительности. Более того, хотя каждый языковой знак в отдельности не имеет подобия, сходства с языковым значением и тем классом объектов, с которым он соотносится, структура языка как системы знаков, т.е. как системы материальных сторон языковых единиц, ориентирована на структуру самой действительности и систему отражающих ее языковых значений и, следовательно, в известной степени система идеальных сторон языковых единиц материализуется в языке как системе знаков и лишь в этой уже материализованной форме идеальное выступает как интерсубъектное явление (см. об этом ниже, § 5 наст. главы).