Основанный на чисто реляционном подходе тезис о языке как имманентном явлении, а о его составляющих языковых единицах как знаковых по своей природе в обеих их сторонах позволяет рассматривать язык не как орудие, посредством которого осуществляется абстрактное, обобщенное мышление и в сознании человека отражается объективная действительность, а как такое явление, которое жестко определяет сам характер (тип) мышления, его логический строй и результаты познания человеком объективной действительности. Такого рода понимание языка в его отношении к мышлению, человеческому познанию и действительности, как уже отмечалось (см. выше, гл. I), развивается в неогумбольдтианство (европейском и американском), в общей семантике и лингвистической философии, которые являются ведущими направлениями неопозитивизма, а также в экзистенциалистской герменевтике и в некоторых направлениях семиотики.

«Для всех этих течений, – отмечает Ф.П. Филин, – характерна общая черта – возведение языка как системы знаков в абсолют, своеобразная магия языка»[124].

Аналогичным образом в эстетике и литературоведении получили широкое распространение взгляды, согласно которым произведения искусства представляют собой особого рода знаковые системы, основной чертой которых является их имманентность, их самодовлеющий характер[125].

Как отмечает М.Б. Храпченко, в структуральном литературоведении существуют два направления. Представители первого из них (Й. Мукаржевский др.) утверждают, что литературно-художественное произведение есть система знаков, так как основным его средством является словесный знак. Сторонники второго направления (Ю. Лотман и др.) полагают, что художественная литература обладает своим специфическим «языком», надстраивающимся над словесным знаком[126].

При всех различиях этих двух направлений их объединяет положение о том, что художественная литература, будучи имманентной знаковой системой, не является специфической формой отражения действительности.

Как пишет М.Б. Храпченко,

«такое умозаключение обусловлено даже не известной совокупностью фактов, а тем распространенным в наше время „знаковым фетишизмом“, с которым, в частности, связано стремление видеть в семиотике современную гносеологию»[127].

Тенденция абсолютизировать роль знаков и знаковых систем находит свое наиболее яркое выражение в той точке зрения, согласно которой всякое знание и в том числе научное знание есть лишь определенным образом организованная система знаков – «язык», не имеющий отношения к объективной действительности, т.е. в своеобразной форме идеализма, который можно назвать лингвистическим (или шире: семиотическим).

Внутренняя слабость концепций, в основе которых лежит принцип имманентности, абсолютной независимости знаковой системы того или иного рода состоит в том, что этот принцип находится в явном противоречии с основным понятием семиотики – понятием знака. Сущность знака, его основная функция заключается в том, что он представляет, замещает нечто, находящееся вне этого знака и той знаковой системы, к которой он принадлежит. Поэтому не может быть такой знаковой системы, которая была бы замкнута на саму себя и компоненты которой ни с чем не соотносились бы вне нее. Как пишет М.Б. Храпченко,

«знак, который ничего не обозначает и существует будто бы вне связи с материальной действительностью или определенными представлениями, намерениями людей, реально знаком не является. Он потому и носит название знака, что обозначает собой какие-то объекты, идеи, действия. Без такой связи знак теряет свой смысл, свое значение»[128].

В достаточно отчетливой форме принцип, согласно которому языковая единица в целом и ее идеальная сторона, в частности, является всецело продуктом ее отношений к другим языковым единицам, был сформулирован в языкознании Ф. де Соссюром. Определяя языковой знак как комбинацию понятия и акустического образа, или, иначе, означаемого и означающего[129], и указывая, что

«связь, соединяющая означающее с означаемым, произвольна»,

Ф. де Соссюр делал из этого вывод о произвольности языкового знака в целом[130].

Однако если не сводить сущность языкового знака к связи означающего и означаемого[131], то из самого факта ее произвольности, состоящей в том, что между означающим и означаемым нет никакого подобия, по-видимому, еще не следует, что признак произвольности будет свойствен не только означающему, но и означаемому. И у Ф. де Соссюра мы находим иное обоснование принципа произвольности означаемого как компонента языкового знака. Говоря об означаемом, Соссюр оперирует терминами «понятие» («идея»), «значение» и «значимость» (= «ценность»). Под «значением» он имеет в виду «понятие», взятое в его отношении к акустическому образу, т.е. к означающему[132]. То же самое «понятие», но рассматриваемое уже в его отношении к другим компонентам языковой системы того же порядка, определяется им как «значимость»[133]. Именно понятие значимости оказывается центральным в соссюровской теории языкового знака и сущности языка в целом. Именно из того понимания значимости, которое развивается Ф. де Соссюром, и следует вывод о произвольности не только означающего, но и означаемого.

«Говоря, что они (значимости. – В.П.) соответствуют понятиям, – пишет Ф. де Соссюр, – следует подразумевать, что эти последние чисто дифференциальны, т.е. определены не положительно своим содержанием, но отрицательно своими отношениями с прочими элементами системы. Характеризуются они в основном именно тем, что они – не то, что другие»[134].

В другом месте Ф. де Соссюр утверждает, что

«значимости остаются целиком относительными»

и их

«единственное обоснование… сводится к обычаю и общему согласию»[135],

что

«язык не может не быть системой чистых значимостей (ценностей)»[136].

Такое понимание роли фактора системности в конституировании означаемого языкового знака (как, впрочем, и означающего) вытекает из развиваемой им концепции о сущности мышления в его отношении к языку и действительности.

«Характерная роль языка в отношении мысли, – пишет Соссюр, – не заключается в создании материального звукового средства для выражения идей, но в том, что он служит посредником между мышлением и звуком и притом таким образом, что их объединение неизбежно приводит к обоюдному разграничению единиц. Мышление, хаотичное по природе, принуждено уточняться, разлагаясь… все сводится к тому в некотором роде таинственному явлению, что „мысль – звук“ требует наличия делений, и что язык вырабатывает свои единицы, оформляясь между двумя бесформенными массами»[137].

В другом месте Ф. де Соссюр выражается еще более определенно.

«Взятое само по себе, – пишет он, – мышление похоже на туманность, где ничто не разграничено»[138].

Таким образом, по Ф. де Соссюру, язык как система значимостей, сводимая к сети отношений, играет определяющую роль по отношению к мышлению, так что все возникающие в мышлении разграничения, т.е. понятия, суждения и т.п., есть не результат в той или иной степени адекватного отражения действительности, а результат воздействия на него языка. Следовательно, здесь Ф. де Соссюр выступает как предшественник концепции о соотношении языка, мышления, познания и действительности, которая в последующий период получила развитие в неогумбольдтианстве и неогумбольдтианской этнолингвистике, общей семантике и лингвистической философии, а также в некоторых направлениях семиотики.

Итак, в понимании Ф. де Соссюра идеальная сторона языковой единицы (означаемое), сводимая им в конечном счете к значимости (valeur), является произвольной в том смысле, что она не есть результат отражения объективной действительности, поскольку представляет собой всецело продукт имманентных внутрисистемных языковых отношений[139]. Сам Ф. де Соссюр выразил эту мысль в следующей итоговой формулировке:

«Произвольность и дифференциальность суть два соотносительных качества»[140]

Выдвигаемое Ф. де Соссюром наряду с понятием произвольности языкового знака понятие его относительной мотивированности лежит совсем в иной плоскости и здесь не существует той антиномии, которая усматривалась в последующей традиции. В самом деле, ведь языковой знак объявляется Ф. де Соссюром мотивированным на том основании, что некоторые языковые единицы по своему происхождению связаны с другими языковыми единицами[141]. Очевидно, что такого рода мотивированность не ограничивает, как это полагал Ф. де Соссюр, произвольности языкового знака. Ведь под последней понимается характер его отношения к обозначаемому объекту, а под мотивированностью – характер его отношения с другими языковыми знаками (наличие у него ассоциативных и синтагматических связей с последними).

Иногда под мотивированностью языкового знака имеют в виду, что связь двух сторон языкового языка не устанавливается заново каждым конкретным носителем соответствующего языка, а усваивается им от представителей предшествующего поколения носителей этого языка и в психике человека выступает как необходимая[142]. Понимаемая таким образом мотивированность языкового знака также не может сопоставляться с его произвольностью как отсутствием подобия, сходства обозначающего с обозначаемым и с тем объектом, который представляется, замещается им (языковым знаком).

Получив широкое распространение в различных направлениях языкознания, принцип значимости и базирующийся на нем принцип произвольности и материальной, и идеальной стороны языковой единицы послужил, в частности, теоретической основой метода дистрибутивного анализа, согласно которому для установления качественной определенности языковых единиц различных уровней достаточно учесть их дистрибуцию, т.е. то окружение, в котором они выступают в синтагматическом ряду. Известно, что предпринимались попытки на этом же принципе построить и алгоритмы машинного перевода с одного языка на другой.

Практика лингвистических исследований и опыт машинного перевода показали, что языковое значение невозможно определить не только на основе учета синтагматических связей[143], но и всей совокупности системных связей соответствующих языковых единиц, и что, следовательно, идеальная сторона языковой единицы не может рассматриваться только как продукт ее отношений с другими языковыми единицами.

Характерно, что представители американской дескриптивной лингвистики, пытавшиеся вначале исключить значение при описании языковых единиц, ограничиваясь лишь их дистрибуцией, впоследствии были вынуждены признать неизбежность обращения к нему при исследовании языковых единиц всех уровней. При этом был выдвинут тезис о наличии в значении двух компонентов – референтного (referential meaning) и дифференциального значений (differential meaning), из которых собственно лингвистическим признавалось лишь последнее. З.С. Харрис характеризовал его следующим образом:

«Эмпирически определено, что во всех описанных языках мы можем обнаружить некоторую часть высказывания, которая тождественна с частью какого-то другого высказывания. Тождество в данном случае не следует интерпретировать как физическую идентичность, но только как способность заменяться, не вызывая при этом изменения в реакции говорящего, слышавшего данное высказывание до и после замены… Привлекая критерий реакции слушателя, мы тем самым начинаем ориентироваться на „значение“… Нечто подобное, видимо, неизбежно, во всяком случае на данной ступени развития лингвистики»[144].

На практическую несостоятельность чисто дистрибуционного подхода к описанию языковых единиц некоторые лингвисты указывали уже на VIII Международном съезде лингвистов[145], а на IX съезде эта точка зрения уже получила широкую поддержку.

Итак, идеальная сторона билатеральных языковых единиц, имея ту же онтологическую природу, что и содержание абстрактного, обобщенного мышления, формируется в связи с отражением объективной действительности, является образом (в гносеологическом смысле). Рассматривая вопрос о природе языкового значения, – знаковое оно или незнаковое – следует также иметь в виду следующее наиболее существенное в философском отношении обстоятельство: один из аспектов материалистического решения основного философского вопроса о первичности материального и вторичности идеального состоит в том, что идеальное, будучи продуктом мозга как формы высокоорганизованной материи, вместе с тем является результатом отражения вне и независимо от человека существующей действительности и в этом смысле также вторично по отношению к ней. Это положение имеет силу и в отношении той формы идеального, которую представляет собой идеальная сторона языковых единиц. Вторичность этой формы идеального как продукта мозга состоит также и в том, что она есть результат отражения действительности и, следовательно, не может не быть подобной этой действительности. Положение же о произвольности (знаковой природе) идеальной стороны языковых единиц предполагает, что она, не будучи подобна объективной действительности, независима от нее и, следовательно, не является вторичной по отношению к ней, т.е. в его основе лежит идеалистическое решение вопроса о соотношении материального и идеального. Итак, идеальная сторона языковой единицы, будучи образом тех предметов объективной действительности, с которыми она соотносится, в отличие от ее материальной стороны не является произвольной и, следовательно, знаковой по своей природе. Этой природой обладает лишь материальная сторона языковой единицы, ввиду чего языковым знаком следует считать не языковую единицу в целом, а лишь ее материальную сторону, т.е. языковой знак представляет собой не двустороннюю, а одностороннюю сущность.

«Знак (языковой. – В.П.) есть выражающее: он материален; значение есть выражаемое: оно идеально. Между знаком и значением, с одной стороны, и объективной действительностью – с другой, существует другое отношение. Это – отношение обозначения для знака и отношение отражения для значения знака. Знак есть обозначающее, объективная действительность – обозначаемое; значение знака есть отражение, объективная действительность – отражаемое»[146].

Говоря о том, что фактор отражения действительности играет решающую роль в формировании идеальной стороны языковых единиц, было бы неправильно вместе с тем отрицать, что в этом известную роль играет также фактор системности языковых явлений, в связи с чем в ней наряду со значением, являющимся результатом отражения объективной действительности, следует выделять значимость как результат действия фактора системности[147] (в таком случае идеальную сторону языковой единицы в целом можно было бы назвать языковым значением, или десигнатом).

Роль каждого из этих компонентов, т.е. значения и значимости в конституировании идеальной стороны языковых единиц, будет неодинаковой на различных языковых уровнях.

Так, на морфемном уровне существует немало морфем, по существу полностью лишенных значений, которые бы представляли собой отражение каких-либо сторон объективных явлений, и их идеальная сторона сводится к значимости. Таковы, например, в современном русском языке морфемы, выражающие род существительных, род, число и падеж у прилагательных, род, число у глагола, т.е. морфемы с чисто формальной функцией.

В образовании идеальной стороны других единиц морфемного уровня фактор отражения, однако, играет основную роль. Таковы, например, морфемы, выражающие число у существительных или вид и время у глагола в русском языке, и т.п. Наконец, можно выделить и морфемы такого типа, в образовании идеальной стороны которых играет роль как фактор отражения, так и факторы системного характера. К ним относятся, например, некоторые морфемы, выражающие залоговые отношения. Так, формами действительного и страдательного залогов глагола выражаются одни и те же отношения действительности (ср. Рабочие построили дом и Дом построен рабочими). Различие между действительным и страдательным залогами состоит лишь в том, что в первом случае субъект и объект действия выражаются соответственно подлежащим и прямым дополнением, а во втором случае соответственно – косвенным дополнением и подлежащим. Иначе говоря, оба эти залога глагола и две соответствующие конструкции предложения можно рассматривать как два различных языковых способа представления одних и тех же отношений действительности.

На более высоком языковом уровне, каковым является лексический, в конституировании идеальной стороны лексических единиц определяющую роль играет фактор отражения объективной действительности, хотя ей в той или иной степени могут быть свойственны и реляционные моменты[148].

Таким образом, методологическая несостоятельность той трактовки языка в целом и идеальной стороны языковых единиц, в частности, которая развивалась Ф. де Соссюром и в последующей традиции, состоит в абсолютизации относительной самостоятельности языка в его отношении к мышлению, познающему объективную действительность, в абсолютизации фактора системности языка, тех реляционных свойств, которые в той или иной степени присущи языковым единицам как элементам языковой системы.

В одном из направлений семантических исследований (Ю.Д. Апресян, А.К. Жолковский, И.А. Мельчук и др.) декларируется принцип, согласно которому каждое лексическое значение представляет собой набор элементарных смыслов, или семантических множителей подобно тому, как фонема есть совокупность дифференциальных признаков. Предполагается при этом, что количество таких элементарных смыслов (семантических множителей), к тем или иным комбинациям которых могут быть сведены, например, лексические значения всего словарного состава языка, является ограниченным и исчисляется несколькими сотнями (при этом одним и тем же автором и тем более разными авторами называются разные цифры). Иначе говоря, утверждается, что сотни тысяч лексических значений таких развитых языков, как, например, русский или английский могут быть сведены к различным комбинациям нескольких сот элементарных смыслов. Так, например, значение русского глагола брать рассматривается как состоящее из трех элементарных смыслов заставлять, иметь и сам, в соответствии с чем оно определяется как «заставлять себя иметь»; значение русского глагола лишать определяется как «заставлять кого-то переставать иметь», т.е. как комбинация из четырех элементарных смыслов и т.п.[149] Утверждается далее, что

«существует некий не данный нам в прямом наблюдении семантический язык, или „язык мысли“»[150],

словарь которого и составляют элементарные смыслы (семантические множители, семантические признаки, семантические компоненты)[151]. Наконец, по мнению представителей этого направления,

«…производство осмысленного предложения можно представить как перевод с семантического языка на естественный, а понимание предложения – как перевод с естественного языка на семантический»[152].

Реальность такого семантического языка и приписываемой ему роли в процессе производства и восприятия речевых произведений представляется, однако, весьма проблематичной. Известно, что уже на этапе чувственного познания образ восприятия того или иного предмета не представляет собой механической суммы тех ощущений, которые являются результатом воздействия на органы чувств его отдельных сторон – образу восприятия свойственна так называемая целостность (см. выше, гл. I), которая нарушается лишь в патологических случаях, когда ощущения от отдельных сторон предмета не объединяются в едином образе этого предмета, вследствие чего крайне затрудняется его узнавание. Mutatis mutandis это может быть сказано и о таком абстрактном и обобщенном образе, каковой представляет из себя значение слова. Говоря о реальном процессе речепроизводства, А.А. Ветров справедливо пишет:

«Человек произносит те слова, которые ассоциативно связаны с предметами, данными ему в ощущении и представлении. Следовательно, источник его слов – умственные образы, пробуждающие соответствующие слова по законам ассоциации, а не искусственный семантический язык, с которого будто бы осуществляется перевод на естественный язык»[153].

Точно так же и в процессе восприятия речи у человека обычно сразу же возникают значения тех слов, которые использованы в соответствующем речевом произведении, а не так называемые «элементарные смыслы». Более того,

«…даже если при усвоении содержания слова, – пишет А.А. Ветров, – нам приходится прибегать в повседневной практике к перечислению признаков, в качестве метаязыка выступает не искусственный семантический язык с весьма ограниченным числом единиц, носящих технический характер…, а все тот же естественный язык»[154].

Теория семантического языка и его словаря элементарных смыслов уязвима также и в другом отношении. Если признавать, что как лексические значения, так и элементарные смыслы есть результат отражения объективной действительности, то неизбежно возникает вопрос, какое онтологическое обоснование имеет такое понимание природы лексического значения. Очевидно, что оно зиждется на том предположении, что все бесконечное множество предметов, явлений и т.п., которые отражаются в лексических значениях, являются комбинацией ограниченного набора свойств, отношений и т.п., набора, также исчисляемого лишь несколькими сотнями. Едва ли такое предположение имеет какие-либо реальные основания.

В этой связи кажется уместным сослаться также на опыт логических исследований понятий, насчитывающих уже не одну сотню лет. Известно, что, рассматривая содержание понятия как совокупность признаков, отражающих существенные свойства соответствующих предметов, явлений и т.п., логика не ставит перед собой задачу свести содержание всех понятий к тем или иным комбинациям ограниченного по своему количеству набора признаков. Это, конечно, не означает, что в содержании понятий нет таких признаков, которые были бы общими для целого ряда из них. Уже категории Аристотеля (субстанция, количество, качество и т.п.) фиксируют такие наиболее общие признаки. Общие признаки фиксируются также содержанием различных родовых понятий. Однако, едва ли даже в принципе кажется возможной постановка задачи свести содержание сотен тысяч понятий к тем или иным комбинациям нескольких сот элементарных признаков, хотя содержание каждого понятия и включает в себя ограниченное количество таких признаков. То же самое, по-видимому, будет справедливым и в отношении лексических значений: даже если в каждом лексическом значении выделяется лишь ограниченное количество признаков, все лексические значения того или иного языка принципиально невозможно свести к нескольким сотням такого рода признаков.

Даже фонема не есть простая механическая сумма дифференциальных признаков. Тем более такой чисто механистический подход неприемлем при исследовании языковой семантики.

Один из основных иерархических принципов организации языка состоит в том, что значение единицы его высшего яруса не является простой суммой значений, образующих ее единиц низшего яруса. Так, значение слова не сводится к значениям его образующих морфем – здесь имеет место своего рода «приращение» значения слова по сравнению со значениями его составляющих морфем. Конкретное содержание предложения, будучи уже принадлежностью речи, а не языка, также не сводится к значениям тех слов, которые входят в его состав[155].

Уязвимым в рассматриваемой концепции языкового значения является и само понятие элементарного смысла, так как критерий элементарности смысла не является сколько-нибудь определенным. Аналогия с соотношением химических элементов и химических соединений едва ли может здесь что-либо прояснить. Если химический элемент является элементом потому, что он действительно входит как компонент в более сложные вещества, то невозможно объяснить, почему какое-либо значение, рассматриваемое как компонент другого значения, является элементарным по сравнению с этим последним и не может в свою очередь быть расчленено на какие-либо другие «элементарные смыслы». Так, например, едва ли можно объяснить, почему значение русского глагола заставлять будет элементарным, а значение глагола брать – не элементарным. Как отмечает А.А. Ветров, элементарные смыслы не определяются и берутся как данное, в то время как

«в естественном языке нет элементов…, смысл которых был бы не раскрыт»[156].

Таковы существенные слабости гипотезы семантического языка и составляющих его элементарных смыслов[157].