В тех языках, в которых есть грамматическая категория числа существительных, по своему характеру она также оказывается различной, и эти различия в той или иной мере сопряжены с типологическими особенностями языков. Если в языках аналитическо-агглютинирующего типа, например китайском, существующие способы морфологического выражения различий в количестве предметов вообще не конституируют грамматической категории числа, то эти категории, с одной стороны, в языках синтетическо-агглютинирующего типа, а с другой стороны, в языках синтетическо-флективного типа характеризуются по сравнению друг с другом рядом существенных особенностей не только в том, что касается морфологических способов их выражения, но и в характере их составляющих частных значений, по факультативности или обязательности их выражения в составе слова, наконец, по типу образуемых ими оппозиций[557]. Представляется целесообразным в этой связи остановиться на грамматической категории числа в полисинтетическо- и синтетическо-агглютинирующих языках (прежде всего в нивхском) и в синтетическо-флективных языках (в основном в русском).

В нивхском языке парадигму грамматической категории числа образуют лишь единственное (точнее – общее) и множественное число. Исключение в этом отношении составляют только личные местоимения первого лица, в сфере которых противопоставляются единственное, двойственное и множественное число, а также формы повелительного наклонения глагола, среди которых выделяются формы 1-го лица двойственного и множественного числа.

Единственное число существительных (как и других частей речи) выражается формой, внешне совпадающей с основой. Множественное число существительных чаще всего выражается путем присоединения к основе существительного суффикса -ку ~ -γу ~ -гу ~ -ху (ам. д.), -кун ~ -γун ~ -гун ~ -хун (в.-с. д.), за которым обычно следуют остальные формообразующие суффиксы существительных. Этот же суффикс используется для выражения множественного числа и у других частей речи. Так, посредством этого суффикса образуется множественное число глаголов в форме на -д′, а также множественное число некоторых разрядов местоимений (указательных, вопросительно-относительных, неопределенных и др.). Хотя большинство личных местоимений множественного числа образовано от соответствующих местоимений единственного числа при помощи особого суффикса -н

(ср.:

н′и ‘я’, н′ын ‘мы’;

чи ‘ты’, чын ‘вы’;

*им, иф ‘он’, имн, ивн ‘они’),

они также могут принимать суффикс множественного числа, т.е. имеем:

н′ын, н′ынгу ‘мы’;

чын, чынгу ‘вы’;

имн, ивн, имнгу, ивнгу ‘они’.

Множественное число существительных, кроме того, может выражаться путем удвоения их основ. Категория грамматического числа охватывает в нивхском языке большинство лексико-грамматических разрядов существительных и в том числе вещественные существительные и собственные имена людей (антропонимы), хотя в отношении двух последних разрядов она отчасти приобретает уже и словообразовательную функцию. В нивхском языке эта категория не свойственна лишь абстрактным существительным типа чолад′ ‘бедность’, вэрс ‘ширина’ и т.п., топонимическим названиям и нек. др. В отличие от русского языка в нивхском нет существительных, которые бы употреблялись только в форме множественного числа, т.е. существительных pluralia tantum. Специфика оппозиции, образуемой формами единственного (общего) и множественного числа в языках того типа, к которому относится нивхский, состоит в том, что оформление существительного показателем множественного числа является факультативным, в силу чего форма единственного числа употребляется не только в тех случаях, когда речь идет о единичном предмете, но и когда речь идет о множестве, образуемом соответствующими предметами. Это и дает основание рассматривать форму существительных с нулевым показателем как форму общего числа. Существительные в нивхском языке часто не оформляются суффиксом множественного числа, хотя речь идет о множестве предметов, особенно в тех случаях, когда они выступают в форме косвенных падежей, будучи тем или иным второстепенным членом предложения. Приведем примеры:

1) hоƣат н′ивγгу к′уγир χат иγд′γуда ‘Тогда люди, стрелами стреляя, (его) убили’ (к′уγир ‘стрелами’ – косвенное дополнение в форме творительного падежа в ед. числе);

2) Ат′ик ырк пилра. Палрох мырра, чолнай хура, т′оχ к′ура q′отр к′ура ‘Младший брат уже большой. В лес ходит, оленей убивает, лосей убивает, медведей убивает’ (чолнай ‘оленей’ – прямое дополнение в ед. числе, т′оχ ‘лосей’ – прямое дополнение в ед. числе);

3) П′нанакхэ п′ат′икхэ панд′γу. Ват′ик нанынд′. Винанак парк тывун hумд′ ‘Старшая сестра со своим младшим братом жили, а младший брат на зверей охотился’ (на ‘на зверей’ – прямое дополнение в ед. числе);

4) hоƣар ылт′γу наливуд′γу. О′отр нарлагут т′ūркир эспт′γу ‘Потом слуги (его) дразнили. Как медведя палками его кололи’ (т′ūркир ‘палками’ – косвенное дополнение в творительном падеже в ед. числе).

В отличие от этого в сочетании с определительным местоимением сык ‘все’ существительные обычно даются в форме множественного числа. Примеры:

1) Имарqху сык тол ыурин hун′д′ит′авэ ‘Ее кости все около воды сложите’ (имарqху ‘ее кости’ во мн. числе, сык ‘все’);

2) Иф имн т′ӯр п′уф к′ызрор нын′фку сык hур мэрх йут′ид′ ‘Он, раскопав то место, где они разводили огонь, засунул все кости туда вовнутрь’ (нын′фку сык ‘все кости’, существительное нын′ф ‘кость’ во мн. числе).

Нередко, однако, имеют место случаи факультативного оформления существительного суффиксом множественного числа и в тех случаях, когда оно выступает в функции подлежащего. При этом проявляется и вторая специфическая особенность категории грамматического числа в языках рассматриваемого типа – необязательность согласования в числе подлежащего и сказуемого. Приведем примеры:

1) Т′аqр н′ивх уγрыт мырд′ра ‘Три человека вместе пошли (в лес)’ (т′аqр ‘три’, н′ивх ‘человек’ (подлежащее) в ед. числе, мырд′ра ‘пошли (в лес)’ (сказуемое) в ед. числе);

2) К′эн т′аqрш hанан йангут н′ивх пандныд′на? ‘Когда три солнца, люди как будут жить (букв.: расти)?’ (н′ивх ‘люди’ (подлежащее), пандныд′на (сказуемое) ‘расти’ стоят в ед. числе);

3) Инафqху п′ут йан′мад′. Ыныйэ, qан тамд′, qан пот′урд′ ‘Его товарищи выйдя смотрят, ой, собак много, собаки красивые’ (инафqху ‘его товарищи’ (подлежащее) во мн. числе, йан′мад′ ‘смотрят’ (сказуемое) в ед. числе; qан ‘собаки’ (подлежащее) в ед. числе; тамд′ ‘много’, пот′урд′ ‘красивые’ (сказуемое) в ед. числе);

4) hы н′ивγгу лумр к′уд′, hысккут ихта ‘Эти люди соболей убили, мало убили’ (н′ивγгу ‘люди’ (подлежащее) во мн. числе, лумр ‘соболей’ (прямое дополнение) в ед. числе), к′уд′ ‘убили’ (сказуемое) в ед. числе;

5) hы умгуин ныр н′ивх муд′ра ‘У этой женщины четыре человека умерли’ (ныр ‘четыре’, н′ивх ‘человек’ (подлежащее) в ед. числе), муд′ра ‘умерли’ (сказуемое) в ед. числе).

Как это следует из приведенных примеров, возможны следующие случаи:

1) подлежащее стоит во множественном числе, сказуемое – в единственном;

2) подлежащее стоит в единственном числе, сказуемое – во множественном;

3) и подлежащее, и сказуемое стоят в единственном числе, хотя по смыслу требуется множественное число как сказуемого, так и подлежащего.

Из примеров 1 и 5 видно также, что, сочетаясь с количественными числительными выше ‘одного’, существительные могут выступать и в большинстве случаев выступают в форме единственного числа. Аналогичным образом сказуемое, выраженное глаголом в форме на -д′, обычно не присоединяет к себе суффикса множественного числа, если подлежащее данного предложения выражено сочетанием существительного с количественным числительным выше ‘одного’.

Значение множественности, передаваемое существительным в форме единственного числа, выясняется или из контекста данного высказывания, или по форме сказуемого, когда оно дается в форме множественного числа, хотя подлежащее стоит в форме единственного числа, или по тому и по другому, вместе взятым. Суффикс множественного числа обязательно присоединяется к именам существительным только в случаях:

а) когда значение множественности не подсказывается контекстом данного высказывания или глаголом-сказуемым, если существительное является подлежащим того же предложения;

б) когда высказывающийся почему-либо хочет особенно подчеркнуть это значение, например: Эна чоγу п′χат′ п′χат′ чоγу hы н′ивх эсqад′ра ‘Другую рыбу, разную рыбу, этот человек не принимает’.

Следует отметить, однако, что в настоящее время не без влияния норм русского языка, особенно в речи младшего поколения, оформление существительного суффиксом множественого числа, а также согласование в числе подлежащего и сказуемого, выраженного глаголом в форме на -д′, становится все более обязательным. Это положение распространяется и на те случаи, когда имя существительное сочетается с количественным числительным больше ‘одного’.

Существительное в форме единственного числа может быть употреблено также и в родовом значении, т.е. обозначать весь класс предметов как таковой без какого-либо указания на объем этого класса предметов. Примеры:

1) Н′ын барк т′ūр (киры) чоγиры чин доныд′ра ‘Мы сами дровами и рыбой вам будем помогать’ [т′ūркиры ‘дровами’, букв.: ‘деревом’ (косвенное дополнение в творительном падеже в ед. числе); чоγиры ‘рыбой’ (косвенное дополнение в творительном падеже в ед. числе)];

2) К′итт виныƣар ларш пилра лурш малγора ‘Убежали бы, (но) волна большая, льда много’ (ларш ‘волна’, лурш ‘лед’, ‘льдина’ стоят в ед. числе).

В нивхском языке нет продуктивных форм образования существительных с собирательным значением, подобных русским типа тряпьё (ср. тряпка – тряпки), студенчество (ср. студент – студенты) и т.п. которые бы противопоставлялись формам единственного и множественного числа тех же существительных. В этом языке в составе существительных выделяется лишь ряд омертвелых суффиксов с собирательным значением (см. ниже, гл. V § 15). Однако соответствующие существительные нередко сохраняют значение собирательности. Вместе с тем от них образуется также и форма множественного числа. Если соотносительную с ней форму без суффикса множественного числа рассматривать как форму единственного числа, то у соответствующих существительных она будет связана с выражением значения собирательности.

Таким образом, существительное в форме единственного числа в нивхском языке может указывать:

1) на какой-либо отдельный, единичный предмет (единичность);

2) на такую совокупность предметов, которая мыслится как одно целое, как образующая единство, которое по своим свойствам отличается от каждого из составляющих его объектов (собирательное множество);

3) на разделительное множество тех или иных однородных или мыслимых как однородные предметов (разделительное множество).

Кроме того, существительное в этой форме может быть употреблено в родовом значении. Таким образом, форма существительного, внешне совпадающая с его основой, по существу, должна рассматриваться как форма общего числа[558]. Грамматическая категория числа в нивхском языке в типологическом отношении весьма близка к таковой же во многих языках. Так, в тюркских языках форма единственного числа существительных также совпадает с его основой, а показателем множественного числа является суффикс -лар / -лер (в его различных вариантах), который

«может быть приложим к любой грамматической категории».

При этом, как и в нивхском языке, форма единственного числа

«может функционировать и по линии единственного, и по линии множественного числа».

Аналогичным образом в сочетании с количественными числительными выше ‘одного’ тюркское существительное дается в форме единственного числа. Наконец, в тюркских языках не является обязательным и согласование в числе подлежащего и сказуемого[559].

Факультативность выражения множественного числа имеет место и в языках абхазо-адыгской группы, языках полисинтетическо-агглютинативного строя. Здесь подлежащее, выраженное существительным, может стоять в единственном числе и в таких случаях, когда речь идет о том или ином множестве соответствующих объектов. Так, например, в кабардино-черкесском имеем

цIыхуым йэшI ‘Человек строит’

и

цIыхуым йашI ‘Люди строят’,

где в обоих предложениях подлежащее стоит в форме единственного числа, в то время как сказуемое во втором предложении имеет форму множественного числа. Таким образом, в абхазо-адыгских языках категории грамматического числа также не свойственна согласовательная функция. В убыхском языке той же генетической группы противопоставление единственного и множественного числа вообще осуществляется только в одном падеже – эргативном, в других падежах и в том числе именительном такого противопоставления вообще не бывает. Исходя из этого, специалисты по данной группе языков приходят к выводу, что парадигму грамматической категории числа существительных в них образуют не единственное и множественное число, а общее и множественное число. Иначе обстоит дело в этих же языках с грамматическим числом глаголов. В убыхском языке грамматическую категорию числа глагола составляют формы со значением единственности, множественности и коллективности. В то же время в кабардино-черкесском языке выражение множественного числа глагола, так же как и существительных, является факультативным, если подлежащее уже имеет форму множественного числа, например:

Ар матхэ ‘Он пишет’

и

Ахэр матхэ ‘Они пишут’.

Более того, в кабардино-черкесском языке, как и в нивхском, возможны и такие случаи, когда и именное подлежащее, и глагольное сказуемое даются в форме единственного числа, хотя речь идет о множестве соответствующих объектов, что устанавливается по контексту[560]. С другой стороны, есть языки, в которых противопоставление единственного и множественного числа осуществляется последовательно, однако оно охватывает весьма ограниченную сферу грамматических форм слов. Так, в чукотском языке оппозиция единственного и множественного числа существительных последовательно осуществляется в именительном падеже, но она же нейтрализуется во всех косвенных падежах существительных, обозначающих не-человека[561]. В эрзя-мордовском языке в основном и притяжательном склонениях единственное и множественное число существительных различается только в именительном и винительном падежах; в остальных же падежах они не противопоставляются. Однако в том же языке в указательном склонении единственное и множественное число различаются последовательно[562]. Таким образом, факультативность выражения оппозиции единственного и множественного числа, свойственная грамматической категории числа или во всех сферах, или лишь в той или иной сфере ее функционирования, имеет место в широком кругу языков синтетическо-агглютинативного или полисинтетическо-агглютинативного типа.

В этом, в частности, состоит ее специфика по сравнению с языками синтетическо-флективного типа. Так, в русском языке, относящемся к языкам данного типа, форма единственного числа существительного в тех случаях, когда речь идет о множестве соответствующих предметов, употреблена быть не может – в этих случаях существительное всегда дается в форме множественного числа, если, конечно, оно изменяется по числам. Иначе говоря, формальное выражение множественного числа в этих случаях является облигаторным, а не факультативным. Столь же облигаторный характер имеет функционирование грамматической категории числа и в сфере других частей речи и в том числе таких, которые, выступая в функции тех или иных членов предложения, получают соответствующие формы в порядке согласования. В целом сфера функционирования грамматической категории числа в русском языке как языке синтетическо-флективного типа оказывается шире, чем, например, в нивхском – языке синтетическо-агглютинативного типа. В то же время в нивхском языке категория грамматического числа за некоторыми исключениями охватывает все лексико-грамматические разряды существительных, тогда как в русском значительное количество существительных (singularia tantum и pluralia tantum) оказывается вне сферы функционирования этой категории. Поскольку в русском языке выражение множественного числа существительных, вовлеченных в сферу функционирования грамматической категории числа, имеет облигаторный характер, форма единственного числа существительных не может указывать на множественность объектов. Поэтому в отличие от нивхского языка в русском форма единственного числа или соотносится с реальной единичностью, или используется в тех случаях, когда существительное употреблено в родовом значении, т.е. безотносительно к объему соответствующего класса предметов, но не может быть употреблена, когда речь идет о дискретном множестве предметов. Однако и в русском языке у форм единственного и множественного числа существительных некоторые значения оказываются общими. Так, в родовом значении существительное употребляется не только в единственном, но и во множественном числе.

Ср.:

Студенту нужен хороший учебник

и

Студентам нужен хороший учебник;

Что волки жадны, всякий знает, волк евши, никогда костей не разбирает (И.А. Крылов, Волки и овцы).

При этом в последние десятилетия отмечается тенденция к широкому употреблению в родовом значении именно существительных во множественном числе, особенно в научной литературе (например: Бабочки – отряд насекомых и т.п.)[563].

Поскольку существительное, употребленное в родовом значении, будь то в форме единственного или множественного числа, не содержит указания на количество предметов, это значение по существу не включается в число значений грамматической категории числа. Итак, по своей структуре – соотношению значений, выражаемых формой единственного (или общего) числа, с одной стороны, и формой множественного числа, с другой, грамматическая категория числа в синтетическо-флективных языках обладает некоторыми специфическими чертами по сравнению с таковой же в языках синтетическо-агглютинативного типа.

В последнее время обоснованность выделения в языках последнего типа грамматической категории числа, включающей форму с нулевым показателем, некоторыми авторами (В.Г. Гузевым и Д.М. Насиловым)[564] была поставлена под сомнение. При этом приводятся следующие аргументы:

1. Поскольку форма существительного с нулевым показателем употребляется как в значении единственного, так и в значении множественного числа, она вообще стоит вне категории числа;

2. В языках рассматриваемого типа в отличие от синтетическо-флективных языков грамматическое число не имеет согласовательной функции, а именно, эта функция является наиболее существенным признаком грамматической (морфологической) категории[565].

Рассмотрим каждый из этих аргументов, начав со второго. В этом вопросе В.Г. Гузев и Д.М. Насилов исходят из того понимания морфологической категории, которое было развито С.Д. Кацнельсоном. Отмечая, что

«в содержательном плане формы числа далеко не всегда выражают „значение“ числа»,

С.Д. Кацнельсон полагает поэтому, что морфологическую категорию следует определять

«как ряды словоформ, объединенных категориальной функцией»[566].

Что касается категории числа, то, по мнению С.Д. Кацнельсона,

«основной функцией, объединяющей все без исключения формы числа, является функция согласования в числе»[567]

и в этом отношении она подобна категории рода или класса. Однако указанное определение морфологической категории едва ли можно принять.

Во-первых, и в языках синтетическо-флективного типа немало таких грамматических категорий (например, вид и время в русском языке), которые не выполняют согласовательной функции и, следовательно, эта последняя не может рассматриваться как конституирующий признак грамматической категории. Еще в большей мере это касается языков синтетическо-агглютинативного типа, в которых согласовательная функция не свойственна едва ли не большинству выделяемых в них грамматических категорий. Так, например, в нивхском языке этой функции не имеет даже наклонение глагола (исключая повелительное).

Во-вторых, рассматриваемое определение морфологической категории по существу заключает в себе тавтологию: грамматическая категория числа есть ряды словоформ, согласующихся по числу. И очевидно, что для того, чтобы выделить эти ряды словоформ, мы должны обратиться к выражаемым ими значениям, или, по терминологии С.Д. Кацнельсона, к основной содержательной функции этой категории – квантитативной актуализации[568]. Тот факт, что формы числа не во всех случаях выполняют функцию квантитативной актуализации, не представляет собой какого-либо исключительного явления: полисемия или омонимия свойственна не только лексике, но и грамматическим формам любого языка.

Столь же уязвимым оказывается и первый аргумент, приводимый сторонниками рассматриваемой точки зрения. Следует прежде всего сказать, что слабый, немаркированный член оппозиции многих грамматических категорий оказывается способным выражать не только какое-либо специфическое для него частное значение данной категории, но и значение маркированного члена оппозиции той же категории и в этом отношении форма существительных с нулевым показателем, рассматриваемая как член парадигмы грамматического числа, не представляет собой исключения. В частности, в этом отношении особенно показательна форма основного (абсолютного) падежа как в нивхском, так и в тюркских языках – она выступает в этих языках в значениях ряда косвенных падежей[569]. Наконец, языковые факты свидетельствуют о том, что в языках рассматриваемого типа форма с нулевым показателем вовлечена в парадигму грамматического числа – как уже отмечалось, при подлежащем в форме общего числа глагол-сказуемое может стоять во множественном числе, а это говорит о том, что в данном случае имеет место квантитативная актуализация соответствующего существительного, выступающего в функции подлежащего, и оно также выражает значение множественности[570].