Неотъемлемой принадлежностью субъективной стороны познавательного процесса, направленного на ту или иную ситуацию, является предикативность, определяемая как отнесенность содержания предложения к действительности[244], т.е. тот признак предложения, благодаря которому оно становится относительно законченным актом высказывания (или мысли, если иметь в виду внутреннюю речь) о действительности.

Как отмечал П.В. Чесноков,

«вторичность человеческого сознания по отношению к бытию обусловливает необходимость соотнесения мыслей с фактами объективной действительности, без чего невозможен акт мышления и речи. Это соотнесение состоит… в мысленном указании на наличие отношения мысли к какому-либо факту действительности…»[245].

Иная точка зрения на природу предикативности развивалась Т.П. Ломтевым. Во-первых, по его мнению, предикативность есть свойство не предложения, а выражаемого им высказывания.

«Предикативность, – пишет он, – есть общее глобальное логическое свойство всякого высказывания, выраженного любым предложением».

Во-вторых, предикативность приписывается им структуре суждения как пропозициональной функции.

«В современной логике, – пишет Т.П. Ломтев, – структуру означаемого предложения рассматривают как систему с отношениями. Предполагается, что отношение имеет предикативный характер и содержит места для предметов»[246].

Предикативность есть и свойство мысли, и, в той мере, в какой она имеет определенные языковые показатели, свойство предложения, выражающего эту мысль. Мысль и языковая единица, ее выражающая, приобретают свойство предикативности, поскольку осуществляется акт ее отнесения к действительности. Но так как этот акт отнесения включается в субъективную сторону познавательного процесса, направленного на ту или иную ситуацию, предикативность оказывается принадлежностью мысли на уровне ее субъектно-предикатной структуры и соответственно на уровне логико-грамматического членения предложения.

На уровне синтаксического членения предложения в отличие от этого функционирует не категория предикативности, а категория сказуемости[247]. Сказуемость есть свойство сказуемого как члена предложения, являющегося наряду с подлежащим его организующим центром и характеризуемого в каждом языке определенными грамматическими признаками.

Предикативность свойственна всем типам предложения и в том числе тем, которые не имеют логико-грамматического членения, например, односоставным безличным предложениям типа русских Светает; Холодно и т.п. или двусоставным предложениям типа Наступила весна, которые определялись Л.В. Щербой как одночленные фразы. В предложениях, имеющих логико-грамматическое членение, предикативность осуществляется в предикативном отношении, т.е. в отношении между логико-грамматическим субъектом и предикатом.

В отличие от этого сказуемость свойственна только тем типам предложения, в которых выделяется сказуемое как член предложения. Наряду со сказуемостью целесообразно выделять сказуемостное отношение. Сказуемость осуществляется в сказуемостном отношении, свойственном двусоставным предложениям, т.е. предложениям, в которых есть и подлежащее, и сказуемое как главные члены синтаксического уровня членения предложения. Следовательно, в отличие от предикативного отношения сказуемостное отношение есть отношение, устанавливаемое между подлежащим и сказуемым предложения. Таким образом, если предикативное отношение есть принадлежность логико-грамматического уровня членения предложения, то сказуемостное отношение характеризует синтаксическое членение предложения. Следовательно, в предложениях, в которых не совпадают логико-грамматическое и синтаксическое членение предложения расходятся также предикативное и сказуемостное отношение[248]. Поэтому такого типа предложение, т.е. его структура и конституирующие его признаки, получает завершение только на уровне его логико-грамматического членения.

Выделение предикативности (предикативного отношения) как специфического признака предложения производится также при сопоставлении с атрибуцией (атрибутивным отношением). Существует точка зрения, согласно которой сущность предикации (предикативного отношения) состоит в обобщении, поскольку в составе суждения, выражаемого предложением, логический предикат всегда выражает более широкое (родовое) понятие, чем логический субъект и, таким образом, происходит включение понятия о предмете мысли (S) в более широкое понятие, являющееся предикатом суждения. Иначе говоря, эта точка зрения основывается на объемном понимании суждения, которое некогда развивалось в логике. Действительно, существует класс суждений, в которых предикат выражает более широкое понятие, чем субъект, и последний, таким образом, включается в первый, как, например, в суждениях: Кит – млекопитающее; Железо – металл и т.п. Если иметь в виду только предложения, выражающие этот тип суждений, то атрибуция (атрибутивное отношение) в отличие от предикации (предикативного отношения) будет представлять собой уже не акт обобщения, а акт конкретизации. В самом деле, в любом атрибутивном словосочетании определение конкретизирует значение определяемого слова (большой дом, зеленый лист и т.п.).

Однако эта точка зрения не учитывает, что существует немало типов и таких суждений, в которых предикат не является более общим понятием, чем субъект, и в которых, следовательно, не осуществляется какое-либо обобщение, включение класса в класс. К числу таких суждений относятся:

1) суждения, в которых предикат как и субъект выражает единичное понятие[249], например: Этот человек Иванов; Иванов – председатель сегодняшнего собрания; Москва – столица СССР и т.п.;

2) суждения, в которых выражаются различного рода отношения (пространственные, временные и т.п.), например: Москва южнее Ленинграда; Иван старше Петра; Эльбрус ниже Эвереста и т.п. Едва ли можно считать, что в соответствующих случаях предикат обозначает класс городов, которые находятся южнее Ленинграда, класс гор, которые ниже Эвереста или тем более класс людей, которые старше Петра;

3) суждения, в которых предикат есть понятие о каком-либо признаке, характеризующем предмет мысли, например: Эта материя красная; Волк бежит и т.п. Очевидно, что такого рода суждения и акты предикации не предполагают наличия в мышлении говорящего понятия о классе красных предметов, понятия о классе бегущих животных и т.п.

В этих случаях предикат, выражая понятие о признаке, характеризующем предмет мысли, скорее конкретизирует понятие об этом предмете мысли, включая в него некоторый дополнительный признак. Таким образом, есть случаи, когда в акте предикации, как и акте атрибуции происходит конкретизация понятия, выступающего в качестве логического субъекта суждения, а не его обобщение;

4) так называемые бесконечные суждения, т.е. суждения с отрицательным предикатом, в которых полностью отрицается наличие какого-либо отношения между субъектом и предикатом и предикат которых вообще не имеет какого-либо определенного объема, например: Кит есть не-рыба. В этом суждении предикат в принципе может быть отнесен к любому объекту кроме рыбы (см. об этом подробнее ниже, с. 184 и сл.).

Следовательно, акт предикации может сопровождаться не только обобщением понятия, являющегося логическим субъектом суждения, но и его отождествлением с логическим предикатом, когда тот и другой представляют собой единичные понятия (см. примеры первого типа), конкретизацией логического субъекта (см. примеры третьего типа), полным отрицанием какого-либо отношения между логическим субъектом и предикатом (см. примеры четвертого типа), установлением того или иного вида отношений между логическим субъектом и предикатом, не предполагающим включения класса в класс (см. примеры второго типа). Поэтому есть все основания полагать, что сущность акта предикации (предикативного отношения) не может быть сведена к акту обобщения. Рассматриваемая здесь противоположная точка зрения базируется на концепции объемного понимания суждения и соотношения его структурных компонентов, которая была подвергнута в логике обоснованной критике и которая, как это показано выше, не учитывает наличия многих видов суждений, характеризуемых иными типами отношений своих структурных компонентов, чем включение класса в класс. Более того, наличие такого рода суждений наглядно демонстрирует, что включение класса в класс есть отношение, которое как дополнительное наслаивается на основное отношение, характеризующее природу суждения вообще лишь в некоторых видах суждения.

Вместе с тем проведенный выше анализ показывает, что функция предикации и функция атрибуции существенно различны и что первая из них значительно шире второй, поскольку атрибуция не способна выразить некоторые типы отношений, которые выражаются посредством предикации. Из этого следует, что было бы неправильно сводить предикацию (предикативное отношение) к атрибуции (атрибутивному отношению), как это иногда делают. Рассматривая предикативное и атрибутивное отношение как два типа синтагматических отношений в генетическом плане, есть основание полагать, что первое из них, по всей вероятности, предшествует второму, т.е. что атрибутивное отношение развивается на базе предикативного отношения.

О принципиальном отличии предикации (предикативного отношения) от атрибуции (атрибутивного отношения) свидетельствует и тот факт, что далеко не каждая предикативная конструкция может быть преобразована в атрибутивное словосочетание. Это, например, можно сказать хотя бы о некоторых предложениях, выражающих суждение, предикат которого представляет собой более общее (родовое) понятие по отношению к субъекту. Так, предложение Золото – металл не может быть преобразовано в атрибутивное словосочетание металлическое золото.

Существует точка зрения, согласно которой категория предикативности, помимо интонации, которая в этой функции используется во всех языках, получает свое выражение в категориях времени, лица и модальности. Это положение кажется обоснованным в том, что касается соотношения категорий модальности и предикативности, чего, однако, нельзя сказать о соотношении предикативности с категориями времени и лица. В самом деле, есть языки, в которых категория лица не свойственна даже глаголу (как, например, в китайском), не говоря уже о других частях речи, выступающих в функции или позиции сказуемого. В других языках, как, например в нивхском, глагол, который характеризуется многочисленными наклонениями, изменяется по лицам только в повелительном наклонении. В тех же языках, в которых категория лица свойственна глаголу, существует немало моделей безглагольных предложений, в которых лицо никак не выражается. Так, ср. русские предложения: На улице холодно; У него ни кола, ни двора; Пожар! и т.п. Точно так же обстоит дело и с категорией времени[250]. Даже в тех языках, где она свойственна глаголу, существуют такие модели глагольных предложений, в которых она не получает выражения. Так, например, в русских предложениях Сумма внутренних углов треугольника равна 180°; Атом состоит из элементарных частиц глагол употребляется во вневременном значении, хотя формально он и стоит в настоящем времени. Самое же существенное заключается в том, что в соответствии с этой точкой зрения предикативность сводится к глагольности или, в лучшем случае, к сказуемости. Но предикативность и сказуемость при несовпадении логико-грамматического и синтаксического членений предложений также будут не совпадать, даже если учитывать только их приуроченность к тем или иным членам предложений и, следовательно, предикативность в такого рода случаях получит свое выражение вне категорий времени и лица, свойственных глагольному или именному сказуемому[251]. Что касается соотношения категорий предикативности и модальности, то и здесь оказывается много неясного в связи с тем, что понятие модальности является одним из самых дискуссионных. Модальность – одна из наиболее сложных языковых категорий. Пожалуй, нет другой категории, о природе и составе частных значений которой высказывалось бы столько различных и противоречивых точек зрения, как о категории модальности[252]. Большинством лингвистов в ее состав включаются значения, самые разнородные по своей сущности, функциональному назначению и принадлежности к уровням языковой структуры, вследствие чего категория модальности лишается всякой определенности. Между тем эта проблема имеет существенное значение не только для лингвистики, но и для логики, так как категория модальности принадлежит к той области языковых явлений, где их связь с логическим строем мышления оказывается наиболее непосредственной[253]. Известно, что модальность в равной мере является предметом исследования и языкознания, и логики. И если в первом модальность включается в число наиболее существенных характеристик предложения как языковой единицы, то во второй она рассматривается в качестве существенного признака суждения как формы мышления. Поэтому анализ языковой категории модальности может проводиться лишь в тесной связи с анализом логической категории модальности и той формы мышления, которой она свойственна, т.е. суждения, вопроса и побуждения.

Весьма широкое понимание категории модальности развивали, в частности, Ш. Балли, Э. Бенвенист, В.В. Виноградов и мн. др. Ш. Балли, выделяя в эксплицитном предложении, представляющем, по его определению, «наиболее логическую форму» сообщения мысли, две части – диктум и модус, полагает, что первая из них коррелятивна представлению, воспринятому чувствами, памятью или воображением, а вторая – той психической операции, которая проводится мыслящим субъектом над этим представлением[254]. Модус представляет собой

«главную часть предложения, без которой не может быть предложения, а именно, выражение модальности»[255].

Характер этой психической операции, находящей свое выражение в модусе предложения, Ш. Балли определяет следующим образом:

«Мыслить – значит реагировать на представление, констатируя его наличие, оценивая его или желая… мыслить – значит вынести суждение, есть ли вещь или ее нет, либо определить, желательна ли она или нежелательна, либо, наконец, выразить пожелание, чтобы она была или не была… В первом случае выражается суждение о факте, во втором – суждение о ценности факта, в третьем – проявление воли»[256].

Модус в свою очередь расчленяется Ш. Балли на модальный глагол (например, думать, радоваться, желать), который представляет собой аналитическое и логическое выражение модальности, и модальный субъект[257]. При такой трактовке модуса у Ш. Балли в числе модальных включаются значения, по которым дифференцируются сообщение, вопрос и побуждение как различные виды коммуникации, эмоции и в том числе те, которые выражаются междометиями, и, наконец, те значения, которые можно определить как субъективно-модальные[258]. Как три «формы модальности предложения» рассматривает утвердительные, вопросительные и повелительные предложения Э. Бенвенист[259].

В советском языкознании на исследования по проблеме модальности значительное влияние оказала статья В.В. Виноградова «О категории модальности и модальных словах в русском языке», впервые опубликованная в 1950 г. Категория модальности определяется здесь В.В. Виноградовым следующим образом:

«Каждое предложение включает в себя как существенный конструктивный признак модальное значение, т.е. содержит в себе указание на отношение к действительности. Любое целостное выражение мысли, чувства, побуждения, отражая действительность в той или иной форме высказывания, облекается в одну из существующих в данной системе языка интонационных схем предложения и выражает одно из тех синтаксических значений, которые в своей совокупности образуют категорию модальности»[260].

В соответствии с этим В.В. Виноградовым и его последователями наряду с действительно модальными в качестве таковых квалифицировались также:

1) значения, по которым дифференцируются различные виды коммуникации, т.е. сообщение, вопрос и побуждение[261];

2) утверждение и отрицание, по которым дифференцируются утвердительные и отрицательные предложения[262];

3) эмоциональное отношение говорящего к содержанию сообщения[263];

4) некоторые значения типа Aktionsart, как, например, представление признака как интенсивного или длящегося, и целый ряд других значений[264].

При таком подходе категория модальности становится весьма аморфной – по существу в нее попадают все те языковые явления, которые по тем или иным причинам не находят места среди других грамматических или лексико-грамматических категорий. Они имеют совершенно различную языковую природу и поэтому их невозможно охватить даже самыми широкими определениями категории модальности типа:

«модальность выражает отношение содержания сообщения к действительности»

или

«модальность выражает отношение говорящего к содержанию сообщения».

Так, например, под эти определения едва ли можно подвести различные виды коммуникации, дифференцирующиеся по целевой установке говорящего, или объективную модальность (см. ниже). Правомерность включения названных выше четырех видов грамматических значений в категорию модальности вызывает серьезные сомнения. Прежде всего следует отметить, что повествовательные и вопросительные, утвердительные и отрицательные предложения или предложения, в которых выражается различное эмоциональное отношение говорящего к содержанию сообщения, могут дифференцироваться по субъективной модальности, указывающей на степень достоверности высказывания с точки зрения говорящего (см. об этом подробно ниже), т.е. в каждом из этих типов предложения может выражаться простая, проблематическая и категорическая достоверность. Ср.: Отец пришел; Отец, вероятно, пришел; Отец, конечно, пришел; Отец пришел?; Отец, вероятно, пришел?; Отец, конечно, пришел? и т.д.

Не только предложения – сообщения, но также и предложения – вопросы могут дифференцироваться и по объективной модальности.

Этот факт свидетельствует о том, что субъективная и объективная модальность и те значения, по которым предложения дифференцируются в зависимости от целей коммуникации, от эмоционального отношения говорящего к содержанию сообщения, от наличия утверждения или отрицания относятся к разноплановым явлениям, выделяются на различных основаниях и, следовательно, не могут объединяться в пределах одной языковой категории. Иначе говоря, при указанном выше подходе к выделению категории модальности нарушается основное требование, которое должно соблюдаться при образовании любого научного понятия о том или ином классе явлений, а именно явления, подводимые под одно понятие, должны иметь какие-либо общие для всех них существенные признаки[265].

Едва ли также можно принять ту точку зрения, согласно которой различные виды коммуникации указывают на соответствие или несоответствие содержания предложения действительности, т.е. что в них по существу выражаются значения того же типа, что и различные виды субъективной модальности. По мнению сторонников этой точки зрения, в повествовательном предложении с той или иной степенью достоверности констатируется соответствие содержания предложения действительности, в вопросительном – несоответствие содержания предложения действительности, устраняемое путем изменения (обогащения) этого содержания, а в побудительном – несоответствие действительности содержанию предложения, устраняемое путем изменения действительности. Представляется, что целевая установка вопросительного предложения и выражаемой им мысли заключается в том, что говорящий ставит вопрос, какова та или иная ситуация в целом (общий вопрос) или каковы элементы этой ситуации, но не в констатации несоответствия содержания предложения действительности. Не только повествовательные предложения, но и вопросы фиксируют какие-то элементы знания о действительности. Именно поэтому, по мнению некоторых логиков, не только предложения – сообщения, но и предложения – вопросы могут быть как истинными, так и ложными.

Что же касается предложений – побуждений, то в них выражается побуждение изменить ту или иную ситуацию, которая предполагает наличие определенных знаний об этой ситуации в момент выражения побуждения говорящим. Поэтому, например, не будет иметь смысла высказывание Закрой форточку!, если в момент речи форточка закрыта или она отсутствует. Иначе говоря, вопрос и побуждение включают пресуппозицию, которая содержит определенные знания о том или ином компоненте действительности, по поводу которого говорящий ставит вопрос или который он предлагает изменить собеседнику, а не указывают на несоответствие действительности выражаемых ими мыслей.

Итак, коммуникативная установка говорящего, его эмоциональное отношение к содержанию высказывания и субъективная модальность, хотя и могут быть отнесены к актуализирующим компонентам высказывания, однако, их языковая природа и их роль в конституировании структуры предложения настолько различны, что объединить их в пределах одной грамматической или лексико-грамматической категории модальности не представляется возможным.

Для многих лингвистов (и логиков) бесспорно модальными являются два типа значений: объективная (онтологическая) и субъективная (персуазивная) модальности. Первая из них отражает характер объективных связей, наличных в той или иной ситуации, на которую направлен познавательный акт, а именно связи возможные, действительные и необходимые. Вторая выражает оценку со стороны говорящего степени познанности этих связей, т.е. она указывает на степень достоверности мысли, отражающей данную ситуацию, и включает проблематическую, простую и категорическую достоверности. Фиксируя оценку со стороны говорящего степени познанности отражаемых в мысли связей объективной действительности, субъективная модальность наряду с направленностью познавательного процесса характеризует его субъективную сторону.

Иначе говоря, в субъективной модальности самым прямым образом проявляется познавательная установка говорящего, т.е. она имеет гносеологический характер. Отдавая себе отчет в том, что его мысли есть результат отражения действительности, он соотносит их с этой действительностью и указывает на степень их соответствия действительности, степень их достоверности. Следовательно, субъективная модальность как языковой (и логический) факт обязана своим существованием тому обстоятельству, что человек осознает вторичность своих мыслей по отношению к действительности, т.е. мыслит как стихийный материалист или, как обычно предпочитают говорить представители идеалистического направления в философии, в этом проявляется его «наивный реализм».

В субъективно-модальной характеристике предложения прежде всего и проявляется предикативность как актуальный процесс отнесения мысли, выражаемой предложением, к действительности. Она наряду с некоторыми другими характеристиками предложения такими, как коммуникативная установка говорящего, его эмоциональное отношение к содержанию предложения, составляет прагматический аспект предложения как языковой единицы.

Объективная, или онтологическая, модальность получает свое выражение на уровне синтаксического членения предложения. Ее языковыми показателями являются:

1) наклонение глагола[266]; так, например, в русском языке действительная связь выражается изъявительным наклонением глагола, а сослагательным наклонением в предложениях типа Если бы он пришел вчера, то мы успели бы закончить свою работу выражается неосуществившаяся возможность, т.е. указывается на такую связь, которая могла бы быть при наличии определенных условий, на самом деле, однако, не имевших места. Есть языки (например, тюркские, нивхский[267] и др.), где существуют особые формы условного наклонения глагола, указывающие на действие, совершение или несовершение которого является условием для осуществления или неосуществления другого действия, выраженного глаголом – сказуемым главного предложения. В некоторых языках существует особое долженствовательное наклонение, которое указывает на необходимую связь, как, например, в турецком языке[268].

2) Многочисленные модальные глаголы типа немецких können, dürfen, sollen, müssen, русских мочь, должен и т.п., а также слова типа русских действительно, возможно, надо, необходимо и т.п., в большинстве своем относимых к категории состояния. Например: В твердом теле возможно распространение упругих волн; Он действительно образованный человек.

Глаголы типа русских хотеть, желать и т.п. или же немецких wollen, которые также обычно квалифицируются как модальные, в отличие от приведенных выше глаголов своими лексическими значениями не указывают на характер объективных связей и, следовательно, не выражают модальных значений[269]. Об этом свидетельствуют предложения типа Он должен (за)хотеть сделать эту работу, в которых модальный глагол должен сочетается с глаголом (за)хотеть. Это же следует сказать о специальных грамматических показателях с аналогичными значениями, как, например, о нивхском суффиксе -ины со значением намерения (Иф ви-ины-д′ ‘Он хочет (собирается) пойти’).

Собственно грамматический характер выражение объективной модальности получает лишь в формах наклонения глагола. Модальные глаголы и слова типа возможно, выступая в предложении как полнозначные слова, являются компонентами его конкретного содержания наряду с другими знаменательными словами предложения, и, сочетаясь с другими знаменательными глаголами, не образуют аналитической формы последних.

В пределах объективной модальности следует различать алетическую и деонтическую (нормативную) модальности. Различие между ними состоит в том, что в случае алетической модальности в предложении фиксируется возможность и необходимость с точки зрения реальных (физических) условий и состояний[270], как, например, в предложении Любое тело, брошенное вверх со скоростью ниже первой космической, должно упасть на землю. В случае же деонтической модальности в предложении выражаются возможность и необходимость с точки зрения общественных норм, этических принципов и т.п., как, например, в предложениях: Он должен (обязан) вмешаться в это дело; Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан (Некрасов). Первый из этих двух видов объективной модальности изучался еще классической формальной логикой, выделявшей суждения ассерторические (суждения действительности), проблематические (суждения возможности) и аподиктические (суждения необходимости). Второй же из них исследуется в настоящее время в неклассической, деонтической логике[271]. Оба эти вида объективной модальности выражаются в языке и лексическими, и грамматическими средствами. При этом, хотя один и тот же языковый способ может использоваться для выражения и того, и другого вида, существует тенденция к их специализации. Так, в немецком языке, в котором существует развитая система модальных глаголов, глаголы dürfen ‘сметь, иметь разрешение’ и sollen ‘быть должным, быть обязанным’ преимущественно выражают соответственно возможность и необходимость (долженствование) с точки зрения норм самого субъекта и общественных установлений, а глаголы können ‘мочь, иметь возможность, быть в силах’ и müssen ‘быть должным’ преимущественно выражают соответственно возможность и необходимость с точки зрения объективных условий. Вместе с тем глагол können нередко употребляется в функции глагола dürfen, а глагол müssen в функции глагола sollen, т.е. в тех случаях, когда речь идет о возможности (разрешении) и необходимости (долженствовании), обусловленных чужой волей[272].

Что касается грамматических средств, то они используются преимущественно для выражения алетической разновидности объективной модальности. Так, в самых различных языках выделяются такие наклонения глагола, как изъявительное, сослагательное и условное, первое из которых указывает на действительную связь, а последние два – на связь возможную. Деонтическая же модальность формами наклонения выражается сравнительно редко – лишь в некоторых языках, как уже отмечалось, в этих целях используется долженствовательное наклонение. Наконец, следует отметить, что, по-видимому, в одном и том же предложении может быть выражена и алетическая, и деонтическая объективная модальности. Так, в предложении Он должен был бы пойти домой в 7 часов, но не успел к этому времени закончить всю работу формой сослагательного наклонения выражается алетическая модальность неосуществившейся возможности, а словом должен – деонтическая модальность.

Субъективная (персуазивная) модальность выражается на уровне логико-грамматического членения предложения. Как уже отмечалось, логико-грамматический уровень обусловлен активностью познавательного процесса, направленного на то или иное явление действительности. Этот субъективный момент в ходе любого познавательного акта проявляется, в частности, в том, что говорящий оценивает степень достоверности формирующейся у него мысли о действительности. При этом такого рода субъективная оценка степени достоверности мысли, выражаемой соответствующим предложением, может не совпадать с тем, в какой мере эта мысль на самом деле соответствует действительности. Иначе говоря, степень достоверности выражаемой в предложении мысли с точки зрения говорящего и ее истинность представляют собой разные величины. Так, например, какое-либо суждение, характеризуемое субъективной модальностью категорической достоверности, может быть не только истинным, но и ложным.

Оценка степени достоверности мысли с точки зрения субъекта мысли на уровне логико-грамматического членения получает свое формально-грамматическое выражение. В русском языке средствами его выражения являются интонация и служебные слова с модальными значениями типа может быть, вероятно, несомненно, конечно и др. Такого рода модальными словами выражаются значения проблематичности и категоричности высказывания, и они в составе русского предложения интонационно и обычно позиционно тяготеют к тому члену предложения, который выражает логико-грамматический предикат.

Ср.:

Отец, может быть, придет

и

Может быть, отец придет.

В языках иного типа, чем русский, как, например в синтетическо-агглютинативных в этих целях, кроме модальных слов и частиц, используются также специальные формы наклонения глагола. В нивхском языке, например, есть специальные формы проблематического и категорического наклонений.

Так, ср.:

1) Ытык п′рыныд′увр йаγало ‘Отец, может быть, придет’;

2) Ытыкувр йаγало п′рыныд′ ‘Может быть, отец придет’;

3) Ытык п′рыныγитлэ ‘Отец, конечно, придет’;

4) Ытык hаγитлэ п′рыныд′ ‘Конечно, отец придет’.

Кроме того, в нивхском языке значение проблематичности выражается специальным суффиксом -бын′эво, причем глагол оформляется в этом случае показателем изъявительного наклонения глагола, например Ытык п′ры-бын′-эво-д′ ‘Отец, вероятно, придет’. Проблематическое (возможностное, предположительное) наклонение глагола или иные формы последнего с тем же значением выделяются во многих языках, например, в некоторых финно-угорских, тюркских, самодийских[273] и др. Формы глагола со значением категоричности, уверенности говорящего в достоверности содержания высказывания есть в тюркских[274] и некоторых других языках.

Значение простой достоверности на уровне логико-грамматического членения предложения при его совпадении с синтаксическим членением выражается формой изъявительного наклонения глагола[275], которая, следовательно, в этом случае вместе с тем выражает также одно из значений объективной модальности, а именно указывает на действительную связь.

При несовпадении же этих двух уровней членения изъявительное наклонение глагола выражает только объективную модальность действительности, а показателем субъективной модальности простой достоверности становится интонация.

Как проблематическая, так и категорическая модальности могут иметь несколько степеней. Так, в русском языке проблематическая достоверность имеет своего рода шкалу от наименьшей до наибольшей степени достоверности, крайние значения которой выражаются, например, словосочетаниями с модальными значениями мало вероятно и весьма вероятно или вполне вероятно[276].

В отличие от объективной модальности, отражающей характер связей в самой действительности и потому являющейся составной частью конкретного содержания предложения, субъективная модальность не есть результат отражения объективной действительности. Она выражает лишь ту оценку адекватности этого отражения, которая дается субъектом мысли, т.е. указывает на степень достоверности содержания предложения с его точки зрения. Следовательно, она не является компонентом конкретного содержания предложения и выступает лишь как формально-грамматическое значение независимо от того, выражается ли она специальными морфемами или служебными словами с модальным значением. Поэтому, как нам уже приходилось отмечать, предложения, передающие одно и то же конкретное содержание, но различающиеся по выражаемой в них субъективной модальности, образуют формально-грамматическую парадигму. Что же касается выражаемых такими предложениями мыслей, то субъективная модальность выступает как их формальная характеристика, иначе говоря, в зависимости от различия по субъективной модальности они дифференцируются по своей форме.

В этом отношении иначе обстоит дело с объективной модальностью. Как формально-грамматическое значение она выступает только в тех случаях, когда выражается формально-грамматическими показателями, как например, наклонением глагола. Выражаясь же модальными глаголами и словами типа необходимо, возможно и т.п., она является компонентом конкретного содержания предложения. К тому же здесь следует иметь в виду, что, например, предложения, в которых выражаются действительная и необходимая связи, нередко никак не дифференцируются в языковом отношении. Ср. следующие два предложения:

Я живу в Москве

и

Земля вращается вокруг Солнца.

Хотя в первом из них констатируется действительная, а во втором необходимая связь, эта последняя не выражается каким-либо особым языковым способом. Поэтому возникает вопрос о том, во всех ли случаях можно рассматривать суждения о действительных (ассерторические), возможных (проблематические) и необходимых (аподиктические) связях как формально-логические разновидности этой формы мысли.

Синтаксическое и логико-грамматическое членения предложения нередко не совпадают: логико-грамматический субъект может выражаться не подлежащим или группой подлежащего, а каким-либо другим членом предложения, а логико-грамматический предикат – не сказуемым или группой сказуемого, а иным членом предложения. При этом обнаруживается весьма сложная картина соотношения объективной и субъективной модальностей, функционирующих соответственно на синтаксическом и логико-грамматическом уровнях членения предложения. Предложение при одной и той же объективной модальности на синтаксическом уровне членения может иметь различную субъективную модальность на уровне ее логико-грамматического членения. Так, во втором из приведенных выше нивхских предложений, в котором логико-грамматический предикат выражается подлежащим, оно оформлено показателями проблематической модальности (частицей увр и служебным словом йаγало), а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении; в четвертом же предложении логико-грамматический предикат оформлен показателем категорической достоверности (после него ставится вспомогательный глагол hад′ ‘быть’ в категорическом наклонении), а глагол-сказуемое дается в том же изъявительном наклонении. То же самое наблюдается и в русском языке. Так, например, в предложениях:

1) Если бы он пришел, я бы ему сказал;

2) Если бы он пришел, я бы, вероятно, ему сказал;

3) Если бы он пришел, я бы, конечно, ему сказал

при наличии объективной модальности неосуществившейся возможности на синтаксическом уровне во всех трех предложениях, субъективная модальность в каждом из них будет особой:

в первом – простая достоверность,

во втором – проблематическая,

в третьем – категорическая.

Характерно при этом, что в нивхском языке проблематическое наклонение глагола образуется от формы изъявительного наклонения на -д′ путем присоединения к последней модальной частицы увр и постановки в постпозиции к ней модального слова йаγало, в то время как форма категорического наклонения образуется присоединением суффикса -бар или -γитлэ непосредственно к основе глагола.

Весьма показательным для их соотношения и той роли, которую играют субъективная и объективная модальности в конституировании структуры предложения, является тот факт, что при совпадении синтаксического и логико-грамматического членения простого предложения может получить выражение только одна субъективная модальность[277]. Так, в нивхском предложении

Ытык п′рыныγитлэ

‘Отец, конечно, придет’

глагол, выражающий логический предикат, дается в категорическом наклонении, а объективная модальность каких-либо показателей не имеет. Если взять предложение с тем же составом знаменательных слов при несовпадающем синтаксическом и логико-грамматическом членении

Ытык hаγитлэ п′рыныд′

‘Конечно, отец придет’,

то здесь будет уже иное положение. В этом предложении логический предикат выражается подлежащим, поэтому при нем ставится вспомогательный глагол hа-д′ в форме категорического наклонения, а глагольное сказуемое, являющееся логическим субъектом, дается в форме изъявительного наклонения, указывающего на действительную связь. В соответствующих же предложениях на русском языке категорическая модальность выражается модальным словом конечно, а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении, формой которого в каждом случае указывается только на объективную модальность действительности.

Еще более интересная картина выражения объективной и субъективной модальностей наблюдается в сложноподчиненном предложении нивхского языка. Прежде всего следует отметить, что в нивхском языке глаголы-сказуемые придаточного и главного предложения могут быть в форме различных наклонений, выражающих объективную модальность. Так, в сложноподчиненном предложении

Иф нымр п′рыƣа, н′ын нанынт виныд′фор

‘Если бы он пришел вчера, то мы пошли бы на охоту’

глагол-сказуемое придаточного предложения п′рыƣа ‘если бы пришел’ дается в форме условного наклонения, а глагол-сказуемое главного предложения виныд′фор ‘пошли бы’ – в форме сослагательного наклонения

(ви-ны-д′-фор:

ви – основа глагола «идти»,

-ны – суффикс будущего времени,

-д′ – суффикс изъявительного наклонения,

-фор – суффикс сослагательного наклонения).

При изменении субъективной модальности главного предложения приведенного сложноподчиненного предложения на проблематическую или категорическую, глагол-сказуемое первого из них получает только их показатели и лишается показателя сослагательного наклонения, выражающего объективную модальность.

Так, ср.:

1) Иф нымр п′рыƣа, н′ын нанынт виныло йаγало ‘Если бы он пришел вчера, то мы, может быть, пошли бы на охоту’;

2) Иф нымр п′рыƣа, н′ын нанынт виγитлэ ‘Если бы он пришел вчера, то мы, конечно, пошли бы на охоту’.

В первом из приведенных нивхских предложений глагол-сказуемое главного предложения виныло оформляется частицей ло со значением неопределенности и после него ставится модальное слово йаγало / йаƣало со значением проблематичности;

во втором из них глагол-сказуемое главного предложения дается в форме категорического наклонения, показателем которого является суффикс -γитлэ.

В соответствующих предложениях русского языка глагол-сказуемое главного предложения стоит в форме сослагательного наклонения, а субъективная модальность проблематичности и категоричности выражается соответственно словами может быть и конечно, т.е. в каждом из них выражается и объективная и субъективная модальности. Нивхские же примеры свидетельствуют о том, что субъективная модальность, а следовательно, и субъектно-предикатная структура в соответствующих случаях представляются более существенными характеристиками суждения как формы мысли, чем объективная модальность и его (суждения) структура как пропозициональной функции.

Возникает также вопрос, являются ли субъективная и объективная модальности специфическим признаком предложения как языковой единицы. П.В. Чесноков обратил внимание на то, что объективная модальность выражается не только в предложении, но и в словосочетании, как например:

· спортсмен, переплывший реку (действительная связь),

· спортсмен, способный переплыть реку (возможная связь),

· неизбежность ускорения при свободном падении тела (необходимая связь).

«Поэтому, – пишет П.В. Чесноков, – вряд ли целесообразно квалифицировать объективную модальность как тип модальности предложения: лучше говорить просто о выражении объективной модальности в предложении»[278].

Из этого следует, по его мнению, что лишь субъективная (логико-грамматическая) модальность, которая представляет собой порождение всей структуры предложения, составляет его важнейший дифференциальный признак, т.е. признак, по которому предложение как языковая единица отграничивается от таких языковых единиц, как словосочетание. Следует, однако, сказать, что и субъективная (логико-грамматическая) модальность выражается не только в предложении и, следовательно, также не является его специфическим признаком как языковой единицы. Так, субъективная модальность может выражаться в обособленных определительных словосочетаниях и причастных оборотах[279]. Например:

· Этот, по-видимому, некогда красивый человек, сейчас выглядел безобразно;

· Этот человек, вероятно, недавно перенесший какую-то тяжелую болезнь, еле стоял на ногах.

Конечно, в такого рода предложениях, осложненных обособленными определительными оборотами, и субъективная, и объективная модальности получают свое выражение и в основном составе предложения. Так, глагольные сказуемые этих предложений, выражающих логико-грамматический предикат, имеют форму изъявительного наклонения глагола, которая совмещает в себе значения субъективной модальности простой достоверности и объективной модальности действительности, а указанные обороты сами по себе не имеют интонации предикативности – она также приурочена к основному составу предложения. Кроме того, нельзя не учитывать при этом, что как объективная, так и субъективная модальность получают свое полное выражение только в составе предложения и только предложения могут свободно образовывать законченный парадигматический ряд по выражаемым в них разновидностям объективной и субъективной модальности. В частности, как это показывают приведенные П.В. Чесноковым примеры на выражение объективной модальности в составе словосочетания, в этих случаях наблюдаются ограничения на выражение модальных значений и способов их выражения сравнительно со случаями, когда она выражается в составе предложения. Так, словосочетание спортсмен, переплывший реку не имеет коррелятивного с ним словосочетания, в котором выражалась бы модальность необходимости.

Можно полагать также, что и субъективная, и объективная модальность исторически получают свое развитие в составе предложения и лишь в дальнейшем в модифицированном виде и с известными ограничениями они начинают функционировать и в составе словосочетаний особого типа.

Характер соотношения синтаксического и логико-грамматического членения предложения зависит от типологических особенностей языка. Этим определяется также и та роль, которую играют субъективная и объективная модальности в конституировании структуры предложения[280]. В общей форме, по-видимому, будет справедливым положение о том, что в языках аналитическо-агглютинативных и синтетическо-агглютинативных субъективная модальность при своем выражении оказывает гораздо большее влияние на структуру предложения, чем в языках синтетическо-флективного типа. Так, например, в нивхском языке есть особые проблематическое и категорическое наклонения, в то время как в русском языке соответствующие значения выражаются модальными словами, которые не оказывают никакого влияния на характер (оформление) членов предложения. При несовпадении синтаксического и логико-грамматического членений предложения в нивхском языке показатели проблематической и категорической модальности отходят к тому члену предложения, который выражает логико-грамматический предикат, а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении. В отличие от этого в русском языке при изменении субъективной модальности предложения глагольное сказуемое не претерпевает каких-либо изменений.

При изменении логико-грамматического членения предложения и субъективной модальности еще большую перестройку претерпевает предложение в языках аналитическо-агглютинирующего типа, как, например, в китайском. Иначе говоря, в языках различной типологии объективная и субъективная модальности, как и соответствующие уровни членения предложения, на которых они функционируют, играют различную роль в конституировании структуры предложения.

Между значениями субъективной и объективной модальности и способами их языкового выражения не существует резкой грани. Суждения о возможных, действительных и необходимых связях также могут фиксировать различные ступени человеческого познания одного и того же явления. Так, если до последнего времени мы могли высказывать о жизни на Марсе лишь суждения возможности (Жизнь на Марсе возможна), то не исключено, что результатом последующих исследований Марса будет уже суждение о действительных связях – На Марсе есть жизнь. Поэтому об одном и том же явлении действительности мы можем высказывать, например, как суждение возможности, так и проблематическое суждение.

Так, ср.:

Жизнь на Марсе возможна

и

На Марсе, возможно, есть жизнь.

Для выражения того и другого вида модальности нередко могут использоваться одни и те же языковые средства. Так, например, русское предложение Отец может завтра прийти в зависимости от контекста может означать:

1) ‘Отец в состоянии (имеет возможность) завтра прийти’ и

2) ‘Отец, может быть, завтра придет’.

Таким образом, в этом предложении слово может в первом случае выражает объективную модальность, а во втором – субъективную модальность проблематичности.

Аналогичным образом ведут себя модальные глаголы и в других языках. Так, например, в немецком языке модальные глаголы dürfen, können, sollen и müssen, обычно используемые для выражения объективной модальности, в некоторых случаях указывают на субъективную модальность проблематичности. Так, предложение Er kann hier sein в зависимости от контекста означает:

1) ‘Он имеет возможность быть здесь’;

2) ‘Он, вероятно, здесь’.

Предложение Er muß hier sein означает ‘Он, наверное, здесь’ и т.д.[281]

Выражая субъективную модальность, модальные глаголы выполняют уже чисто грамматическую функцию. Возможны и такие случаи, когда для выражения субъективной модальности проблематичности и объективной модальности возможности используется одно и то же модальное слово, например:

Возможно (может быть), жизнь на Марсе возможна.

В этом отношении представляет интерес также функция частицы бы (б) в русском языке. Обычно отмечается, что в сочетании с глагольной формой на -л(а) она образует сослагательное наклонение глагола, выражающее один из видов объективной модальности. Например: Он приехал бы домой уже вчера. Но вместе с тем частица бы (б) в русском языке используется в качестве средства выделения логико-грамматического предиката. Так, наряду с приведенным выше предложением, в котором логико-грамматический предикат выражен глагольным сказуемым, возможны следующие предложения:

Он бы приехал домой уже вчера;

Он домой бы приехал уже вчера;

Он уже вчера бы приехал домой.

В этих предложениях логико-грамматический предикат соответственно выражается подлежащим он бы, обстоятельством места домой бы и обстоятельством времени вчера бы.

Таким образом, частица бы (б) выступает не только в качестве компонента аналитической формы сослагательного наклонения глагола, одним из значений которого является объективная модальность возможности, но и может выполнять определенную функцию на логико-грамматическом уровне членения предложения, которое характеризуется модальностью простой достоверности. В предложениях, где выражается субъективная модальность проблематичности или категоричности, в соответствующих случаях частица бы (б) может сочетаться как с членом предложения (подлежащим, обстоятельством места или обстоятельством времени), выражающим логико-грамматический предикат, так и с глагольным сказуемым, не выражающим логико-грамматический предикат.

Так, ср. например:

Вероятно, он бы приехал домой уже вчера

и

Вероятно, он приехал бы домой уже вчера.

Такая синкретичность языкового выражения субъективной и объективной модальностей, как и возможность перехода одного вида модальности в другой в процессе человеческого познания, по-видимому, послужили одной из причин того, что они недостаточно четко разграничивались в истории логики и что вопрос о модальности как формальном признаке суждения решался весьма противоречиво, поскольку каждый из названных видов модальности в этом отношении играет различную роль. Очевидно, что взаимодействие субъективной и объективной модальностей и способов их языкового выражения должно быть предметом специального исследования, а между тем этой проблеме до настоящего времени уделялось очень мало внимания.

Для характеристики категории модальности в общетеоретическом плане представляет несомненный интерес также исследование фактов структурного и функционального взаимодействия категории модальности с другими актуализирующими компонентами высказывания такими, как категория времени, значения, по которым дифференцируются виды коммуникаций, и др. Такого рода взаимодействие имеет место и к частным случаям его проявления можно отнести:

1) Ограничения, существующие для их сочетаемости в составе одного предложения. Так, например, в русском языке глагол изменяется по временам только в изъявительном наклонении; в повелительном и сослагательном же наклонениях категория времени глаголу не свойственна. Иначе говоря, целевая установка побудительности и модальное значение, характеризующее неосуществившуюся возможность (например, в предложении Если бы ты прочел эту книгу, то она бы тебе понравилась), не сочетаются с таким актуализирующим компонентом высказывания, как категория времени.

2) Модификацию одного из актуализирующих компонентов при его сочетании с другим актуализирующим компонентом. Так, модальные слова, выражающие в повествовательных и вопросительных предложениях категоричность и проблематичность содержания высказывания, при целевой установке побудительности, и притом если логико-грамматический предикат выражается глагольным сказуемым, указывают не на степень достоверности, а на степень категоричности требования говорящего, на силу побуждения

(ср.:

Пожалуй, закрой окно;

Закрой окно;

Конечно, закрой окно)[282].

При этом в такого типа предложениях при глагольном сказуемом употребляются далеко не все модальные слова со значением проблематической достоверности. Так, например, невозможно сказать

Вероятно, закрой окно,

но ср.:

Пожалуй, закрой окно.

Но модальные слова, выражающие степень достоверности мысли, сохраняют это свое значение в тех случаях, когда логико-грамматический предикат выражается не сказуемым, а каким-либо другим членом предложения.

Например:

Закрой, вероятно, окно;

Закрой, конечно, окно.

Ср. также:

Конечно, ты закрой окно

(Вероятно, ты закрой окно едва ли возможно).

3) Синкретичность форм их выражения. Так, формой изъявительного наклонения глагола в определенных случаях (при совпадении синтаксического и логико-грамматического членения предложения) даже в агглютинативных языках выражается и субъективная, и объективная модальность, а, кроме того, также и целевая установка высказывания.