Мышление всего современного человечества по своим законам, а также формам и категориям (формы и категории, однако, могут иметь различную степень развития) является однотипным.

Л. Леви-Брюль в свое время выдвинул концепцию об особых законах мышления так называемых первобытных людей, мышление которых, по его мнению, не соблюдает формально-логических законов, т.е. законов тождества, противоречия, исключенного третьего и достаточного основания, а подчиняется закону партиципации (сопричастности). Решая вопрос о характере законов мышления первобытных[203] людей, следует иметь в виду, что, хотя формально-логические законы мышления обусловлены свойствами самого бытия, необходимо различать два критерия их нарушения: нарушение законов мышления в рамках системы понятий данного индивида, т.е. самого субъекта мышления (субъективный критерий) и их нарушение тем же индивидом, если исходить из системы понятий другого индивида, более адекватно отражающего эту действительность (объективный критерий). Очевидно, что если в системе понятий того или иного индивида какие-либо свойства объективной действительности отражены неадекватно, то вопрос о нарушении законов мышления данным индивидом может быть решен различно в зависимости от используемого критерия.

В этой связи и выявляется несостоятельность концепции Л. Леви-Брюля, поскольку, говоря о нарушении формально-логических законов мышления первобытным человеком, он имеет в виду не сложившуюся у него систему понятий, а лишь систему понятий современного человека, более адекватно отразившую объективную действительность. Однако он не учитывает, что субъективно процесс мышления самого первобытного человека в этих случаях может происходить в полном соответствии с формально-логическими законами мышления, и лишь если исходить из системы понятий современного человека, можно говорить о том, что эти законы мышления нарушаются первобытным человеком. Иначе говоря, неразличение субъективного и объективного критерия нарушения законов мышления и явилось причиной ошибочной концепции Леви-Брюля о том, что мышление первобытного человека якобы не подчиняется формально-логическим законам[204].

Вместе с тем нельзя принять и концепцию К. Леви-Стросса, который по существу снимает вопрос о каких-либо качественных различиях мышления «первобытных» людей и мышления современного человека, а тем самым и вопрос о качественном развитии человеческого мышления в его филогенезе[205]. Так, если, по-видимому, можно говорить об общности форм и категорий для мышления всех современных людей, т.е. как цивилизованных, так и «первобытных» людей, то степень развития этих форм и категорий мышления оказывается у них различной. Если обратиться, например, к категории количества, которую Гегель определял как снятое качество[206], то языковые данные позволяют наметить ряд этапов в ее развитии, наблюдаемых у «первобытных» и цивилизованных народов и представляющих собой как бы различные степени или ступени снятия качества (см. подробнее гл. V).

Есть основания говорить также, что такая форма мышления, как суждение, свойственная мышлению всех современных народов, по степени своего развития, по существующим ее разновидностям не может рассматриваться как одинаковая у всех них. Так, развитие форм сложного предложения, отмечаемое многими исследователями для ряда языков[207], несомненно, свидетельствует об обогащении форм выражаемого посредством этих предложений суждения, а также умозаключения. Далее, в некоторых языках отрицательные и бесконечные суждения типа Это не есть человек и Это есть не человек передаются одним и тем же предложением. Так, в нивхском языке оба эти суждения будут выражаться одним и тем же предложением hыд′ н′ивх hадох q′ауд′. То же самое явление наблюдается в кабардинском и адыгейском языках.

Языковые данные дают основание говорить о существенном историческом изменении содержания и объема языковой категории модальности, из чего следует, что и модальная характеристика суждения как формы мышления за соответствующий период также испытала существенные изменения.

В некоторых языках глагольное сказуемое исторически включало вначале слово со значением ‘вещь’, ‘нечто’, ‘что-то’ или ‘некто’, ‘кто-то’, затем местоименный показатель, и лишь в дальнейшем обозначение действия как признака не осложнялось такого рода субстантивными показателями, т.е. выступало как атрибут. Это дает основание предполагать, что форма выражаемого здесь суждения развивалась от чисто объемного соотношения логических субъекта и предиката – включения логического S как класса в более широкий класс, обозначаемый логическим P, – к атрибутивному соотношению логических S и P, когда логический P приписывается логическому S как его признак[208]. Такой путь развития глагольного сказуемого прослеживается Н.А. Баскаковым в тюркских языках[209].

Аналогичным образом в нивхском языке до настоящего времени наиболее употребительна в функции сказуемого глагольная форма на -д′. Она обладает рядом именных черт: суффиксом -д′ оформляются указательные местоимения, глаголы в этой форме легко субстантивируются и только в данной форме они получают суффикс мн. числа -ку ~ -γу ~ -гу ~ -ху, который это же значение выражает у имен существительных, а также местоимений. Есть основание предполагать также, что сам суффикс -д′ именного происхождения.

Однако те изменения в степени развития некоторых форм и категорий мышления, о которых можно судить на основании этнографических и лингвистических данных, имея в виду «первобытные» и цивилизованные народы, или историческое развитие мышления носителей какого-либо языка, восстанавливаемое лингвистами по тем данным, которые дает его история, и охватывающее в лучшем случае период в несколько тысячелетий, не нарушают единства типа мышления, а проявления такого рода изменений в языке, очевидно, не могут привести к переходу от одного типологического состояния языка к другому.

К числу универсалий, обусловленных функцией языка как средства осуществления и существования абстрактного, обобщенного мышления, могут быть отнесены наличие слова и предложения как языковых единиц, присущих всем языкам мира. Их наличие во всех языках мира связано с тем, что понятие и суждение являются формами мышления, свойственными всему человечеству.

Одна из основных задач типологических исследований языков – выявление таких языковых универсалий, различные способы реализации которых в конкретных языках могут послужить основанием для типологической классификации языков.

Для типологической характеристики и классификации языков в некоторых теориях использовались различия в структуре слова, в других же теориях в этих же целях использовались различия в структуре предложения. Выявление соотношения различных типологических признаков, их значимости для характеристики структуры языка в целом также является одним из условий осуществления типологической классификации языков.

Возникает вопрос, какое соотношение существует между структурой слова и структурой предложения как двумя различными типологическими признаками языков. В целях типологической характеристики языков представляется достаточным использовать два признака структуры слова[210]: технику, способ объединения в составе слова его конституирующих морфем и степень синтетизма, т.е. то, в какой мере различные грамматические значения выражаются в составе самого слова или вне его. Выделяя далее агглютинацию и флексию с ее двумя разновидностями, т.е. фузионной и внутренней как два основных способа соединения морфем в составе слова, а аналитизм, синтетизм и полисинтетизм как три степени синтетизма, можно характеризовать языки в зависимости от того, какой признак из каждой этой группы является для них ведущим. В зависимости от этого тот или иной язык будет определяться как

· или аналитическо-агглютинативный,

· или аналитическо-флективный,

· или синтетическо-агглютинативный,

· или синтетическо-флективный,

· или полисинтетическо-агглютинативный

· или, наконец, как полисинтетическо-флективный.

В особый языковый тип нередко выделяются инкорпорирующие языки, к которым относят некоторые палеоазиатские (чукотский, корякский, алюторский и керекский) и индейские языки. Инкорпорирование есть общее (суффиксальное или префиксально-суффиксальное) оформление синтаксической группы (определения и определяемого, дополнения и сказуемого, обстоятельства и сказуемого), в пределах которой зависимый член (или члены) выступает в форме основы, сохраняя свое лексическое и общеграмматическое значение, а также возможность синтаксических связей со словами вне этой синтаксической группы[211]. Зависимые компоненты образуемого таким образом инкорпорированного комплекса могут получать и самостоятельное морфологическое оформление, т.е. выступать вне этого комплекса, оставаясь зависимым членом синтаксической группы.

Инкорпорирование есть лишь один из видов группового аффиксального оформления синтаксической группы. В языках синтетическо-агглютинативного типа встречаются и такие случаи, когда в синтаксической группе, состоящей из однородных членов, падежный суффикс присоединяется только к последнему из них (тюркские языки, нивхский и др.). В некоторых «инкорпорирующих языках» наряду с инкорпорированием возможно и такое групповое оформление, когда зависимый член выражается словоформой, а не основой слова. Так, например, в чукотском языке суффиксальное или префиксально-суффиксальное оформление имеют составные числительные, хотя их компоненты выступают не в форме основы, а в форме слова[212].

Разного вида групповое оформление возникает исторически[213] и существует прежде всего благодаря тому, что аффиксы в этих языках объединяются с корневыми морфемами по способу агглютинации и сохраняют бóльшую самостоятельность, чем во флективных языках. Иначе говоря, инкорпорирование, шире – общее оформление синтаксической группы – обусловлено в указанных языках агглютинацией и все они по характеру структуры слова являются языками синтетическо- или полисинтетическо-агглютинативного типа. Существование в «инкорпорирующих языках» инкорпорирования как особого способа выражения синтаксических отношений между зависимым и ведущим членом синтаксической группы и параллельных построений тех же синтаксических групп, но уже с самостоятельным морфологическим оформлением их зависимых членов создает некоторые специфические черты этих языков лишь на уровне структуры предложения в том, что касается способов выражения его синтаксического и логико-грамматического членения[214] и дифференцированного выражения различных отношений его компонентов. Такого рода специфические черты дают основание рассматривать «инкорпорирующие языки» как особую группу лишь внутри синтетическо- или полисинтетическо-агглютинативных языков.

И.И. Мещаниновым была разработана типологическая классификация языков, основанная на различии в структуре предложения. Он полагал, что общим для всех языков является выражение в составе предложения отношений субъекта и действия, отношений действия к объекту действия, т.е. объектных, и атрибутивных отношений, или отношений признака к предмету и действию. Эти отношения, так же как и соответствующие члены предложения, свойственны структуре предложения всех языков и образуют, как считал И.И. Мещанинов, общеязыковой субстрат. Различия же в структуре предложения различных языков обнаруживаются в связи с различием в способах выражения этих общих отношений и способах оформления членов предложения. На этом основании И.И. Мещаниновым были выделены языки с аморфной, синтаксико-морфологической, флективно-аналитической, аналитической и морфологической конструкциями предложения[215].

При этом прослеживается прямая зависимость между структурой слова и этими типами структур предложения. Так, аморфная конструкция предложения, в которой значение члена предложения в основном определяется по его функции в составе предложения и иногда по относящимся к нему служебным словам, выделяется в языках аналитическо-агглютинирующего (или, по старой терминологии, – аморфного) типа, например, в китайском или бирманском. Синтаксико-морфологическая конструкция, в которой члены предложения получают специальные морфемы, присоединяемые к нему по способу агглютинации, оказывается свойственной языкам сиптетическо-агглютинативного типа, например, монгольскому и т.п.

Выражение в составе предложения отношений актантов к действию фиксирует структуру мысли (суждения), рассматриваемую в одном из направлений современной математической логики как пропозициональная, или логическая функция.

При такой трактовке суждения и его структуры глагольное сказуемое будет выражать n-местный предикат, а аргументы этой функции будут выражаться подлежащим и дополнениями, обозначающими субъект и объект действия. Фиксируемая здесь структура суждения передается формулой A(x) или A(x, y…), поскольку пропозициональная функция может иметь один или более аргументов, т.е. предикат в ее составе может быть или одноместным или многоместным. Ср. предложения: Иван идет и Иван любит Петра. В первом из них предикат (идет) является одноместным и имеет при себе только один аргумент (Иван), а во втором предикат (любит) является двухместным и имеет при себе два аргумента (Иван, Петра).

Отношения актантов к действию, которые представляют собой один из видов пропозициональной функции, а также способы их языкового выражения давно исследуются языкознанием в составе предложения как залоговые или им подобные отношения, а также как отношения, выражаемые в таких конструкциях предложения, как номинативная и эргативная.

Но общим, универсальным для предложений во всех языках является выражение в их составе не только отношений актантов к действию, но и субъектно-предикатного отношения, т.е. отношения логического субъекта и предиката, выделяемых в суждении традиционной логикой. Структура суждения как пропозициональной, или логической функции и его субъектно-предикатная структура имеют между собой существенные различия и не совпадают друг с другом. Если не считать ее самостоятельным членом связку, очень часто не получающую в предложении самостоятельного словесного выражения, то вторая из названных структур имеет только два члена – субъект и предикат, что выражается формулой S есть P. В отличие от этого первая из указанных структур в зависимости от того, является ли предикат одноместным или многоместным, может состоять из двух или более членов. Так, например, субъектно-предикатную структуру суждения Иван любит Петра, если в выражающем его предложении ни один из его членов не получает логического ударения, образуют два члена – субъект, выраженный подлежащим Иван, и предикат, выраженный группой сказуемого любит Петра. Структура того же суждения, рассматриваемого как пропозициональная функция, будет состоять уже из трех членов – двухместного предиката, выраженного глагольным сказуемым любит и двух аргументов, выраженных соответственно подлежащим Иван и дополнением Петра [формула A(x, y)]. Второе различие между этими двумя структурами заключается в том, что в суждении, денотатом которого является одна и та же ситуация, аргументы и n-местный предикат будут всегда выражаться одними и теми же понятиями (в суждении Иван любит Петра любит всегда будет выражать двухместный предикат, а Иван и Петра всегда будут выражать аргументы), в то время как субъектно-предикатное членение этой мысли может изменяться. Так, например, в суждении Иван любит Петра при логическом ударении на дополнении Петра оно будет выражать логический предикат, а логический субъект будет выражаться уже синтаксической группой Иван любит. Следовательно, с этой точки зрения одно и то же по своему синтаксическому составу предложение может выражать различные суждения как форму мысли с субъектно-предикатной структурой, но суждение как пропозициональная функция останется при этом одним и тем же.

Следует также указать, что целый ряд моделей предложения выражает мысли, которые не имеют субъектно-предикатной структуры, но обладают структурой суждения как пропозициональной функции. Так, двусоставные предложения типа Наступила весна; Грачи прилетели и т.п., которые без логического выделения какого-либо из членов предложения (ср.: Весна – наступила; Наступила – весна) являются одночленными фразами (по терминологии Л.В. Щербы), т.е. выражаемые ими мысли не имеют субъектно-предикатной структуры[216], в то же время они выражают суждения как пропозициональную функцию, структура которых состоит из одноместных предикатов (соответственно наступила и прилетели) и аргументов (соответственно весна и грачи).

Точно так же, если некоторые модели безличных не-однословных предложений типа Градом побило рожь всегда выражают суждение как пропозициональную функцию (побило – двухместный предикат, градом и рожь – аргументы), то фиксируемые ими мысли имеют субъектно-предикатную структуру лишь при логическом выделении какого-либо из членов этого типа предложений (Рожь побило – градом; Градом побило – рожь).

В этом отношении представляют интерес также и другие модели односоставных предложений и предложений без сказуемо-подлежащной структуры (типа Сапоги – в пыли и т.п.).

Наконец, субъектно-предикатная структура суждения и его структура как пропозициональной функции по-разному соотносятся с синтаксической структурой его выражающего предложения: если выразителем одного из элементов субъектно-предикатной структуры может быть любой член предложения, то для предиката и аргументов суждения как пропозициональной функции в этом отношении есть определенные ограничения. Так, определение или наречное обстоятельство как член предложения не может выражать ни один из этих компонентов суждения как пропозициональной функции. Правда, по-видимому, определение может выражать только один из компонентов и субъектно-предикатной структуры суждения, а именно логический предикат, но не логический субъект. Этот вопрос, однако, нуждается в дальнейших исследованиях применительно к разным синтаксическим моделям предложения.

Приведенные выше данные свидетельствуют о том, что существуют два уровня структуры суждения как формы мысли, выражаемой предложением: субъектно-предикатная структура и его структура как пропозициональной функции. Иначе говоря, не существует такой дилеммы, что суждение есть или пропозициональная функция (некоторые направления современной формальной логики), или оно есть форма мысли с субъектно-предикатной структурой (традиционная, аристотелевская логика). Каждая из этих структур мысли обусловлена одной из объективно присущих ей сторон, а именно: если суждение как пропозициональная функция фиксирует ту или иную объективную ситуацию, образуемую какими-либо объектами в их отношениях, то субъектно-предикатная структура обусловлена направленностью, ходом познания данной ситуации. С этим связана бóльшая лабильность субъектно-предикатной структуры, проявляющаяся в том, что одной и той же ситуации, фиксируемой в суждении как пропозициональной функции, может соответствовать несколько различных субъектно-предикатных структур, поскольку ход познавательного процесса, отражающего эту ситуацию, может изменяться. В самом деле, в качестве исходного, отправного пункта познания одной и той же ситуации могут выступать ее различные компоненты, что и приводит к перестройке субъектно-предикатной структуры отражающей эту ситуацию мысли. В этом, в частности, проявляется субъективная сторона познавательной деятельности человеческого мышления.

Лингвистическим подтверждением факта наличия двух уровней структуры суждения может служить то обстоятельство, что в составе предложения определенными языковыми средствами фиксируется и структура суждения как пропозициональной функции, и его субъектно-предикатная структура, благодаря чему предложение и имеет два уровня членения – синтаксический и логико-грамматический[217].

Существует точка зрения, согласно которой субъект и предикат суждения всегда выражаются соответственно понятиями о предмете (субстанции) и его признаках (акциденции), а в предложении – языковыми категориями подлежащего и сказуемого. Эта точка зрения основана на представлении о том, что познание является пассивным процессом отражения объективной действительности, т.е. в ее основе лежит метафизическое понимание этого процесса, свойственное всему домарксовскому материализму. Но, как показал еще Гегель, а затем с позиций диалектического материализма К. Маркс, Ф. Энгельс и В.И. Ленин, познание есть активная деятельность познающего субъекта, а не зеркальное, мертвое отражение объективной действительности. Наиболее очевидным образом активный характер познавательной деятельности человека проявляется в создании понятий о неких идеальных объектах вроде понятий идеального газа, абсолютно упругого или жесткого тела, чистого химического элемента и т.п. в таких науках, как физика и химия, или понятия идеального языкового типа (языка – эталона) вроде «чистого» синтетическо-агглютинативного или синтетическо-флективного языка в языкознании. При этом

«законы, формулируемые в этих науках, непосредственно относятся уже не к реальным эмпирическим объектам; они описывают некий идеальный „чистый“ случай, отвлекаясь от сложности реальной ситуации, конкретного эксперимента или наблюдения: идеальный газ, абсолютно упругие или жесткие тела, чистые химические элементы. Объективный мир при всем желании трудно стало представлять себе в виде „смеси“ подобных объектов. Скорее напрашивается мысль, что объекты эти – „вырожденные случаи“ реальных ситуаций (подобно механическому движению без трения). Но ведь это значит, что формулировки фундаментальных исследований – отнюдь не слепки естественных, природных связей»[218].

Более того, как отмечает тот же автор,

«современная фундаментальная наука переходит от конструирования идеальных образцов явлений, происходящих в природе, к исследованию объективных возможностей, выявлению того, что разрешено законами природы…»[219].

В.И. Ленин подчеркивал также, что субъективная сторона познавательного процесса является его обязательным компонентом. Так, приведя высказывание В. Гегеля о том, что

«познание, желающее брать вещи так, как они есть, впадает при этом в противоречие с самим собой»,

В.И. Ленин замечает:

«Очень верно!»[220].

В процессе познания направленность познавательного процесса, ход мысли при отражении одних и тех же явлений объективной действительности не являются постоянными. Исходными для того или иного мыслительного акта могут быть не только предметы, но и признаки, в результате чего в качестве субъекта суждения могут выступать не только понятия о предметах, но и понятия о признаках, и, наоборот, в качестве его предиката не только понятия о признаках, но и о предметах. Соответственно в предложении логический субъект может выражаться не только подлежащим – именем существительным в именительном, абсолютном или эргативном падежах, но и другими членами предложения – сказуемым, обстоятельством или дополнением. Подобным же образом и логический предикат может выражаться не только сказуемым, но и другими членами предложения. Потребность использовать в познавательном процессе понятие о признаке в качестве субъекта суждения, когда признак, следовательно, выступает как предмет мысли, а понятие предмета – в качестве предиката суждения приводит к тому, что в языке названия признаков могут выступать в той же форме, как и названия реальных, конкретных предметов, т.е. как существительные и, наоборот, названия предметов – как названия признаков. Этим объясняются, с одной стороны, образование в самых различных языках посредством самых разнообразных словообразовательных средств (аффиксов, внутренней флексии, конверсии и субстантивации) таких разрядов существительных, как абстрактные типа русских краснота и т.п., а с другой стороны, такого рода случаи, когда, например, в ряде языков любое имя в функции сказуемого становится глаголом, получая особый словообразовательный аффикс и словоизменительные формы глагола. Так, например, в эскимосском языке имеем: юк ‘человек’, юг-у-к′ ‘это есть человек’: малг′ук ‘два’, малг′уг-у-к ‘это есть два’ и т.п.[221]

В самодийских языках имя, выступающее в функции сказуемого, спрягается как глагол и ему свойственны в этой функции категории лица и времени, которые выражаются теми же формами, что и у глагола. Однако в отличие от эскимосского языка в самодийских языках имя в функции сказуемого не получает особого словообразовательного суффикса; наоборот, в этих языках глагол в отличие от имени включает специальную морфему, которая происходит от глагола ‘быть’[222].

То направление грамматических исследований (так называемый семантический синтаксис)[223], представители которого пытаются прямолинейно свести структуру предложения к структуре ситуации, по поводу которой оно высказывается, в конечном счете также базируется на понимании познавательного процесса как зеркального, мертвого отражения, а в его крайних формах – по существу на бихевиористском понимании языка и речевой деятельности по схеме «стимул – реакция», не оставляющей места для мысли и языкового значения как чего-то относительно самостоятельного по отношению к действительности и материальным языковым формам.

Если брать наиболее часто повторяющуюся ситуацию, составляющими которой являются субъект действия, объект действия и само действие, то активность познавательного процесса, направленного на ситуацию этого типа, в частности, проявляется в том, что об одной и той же ситуации могут быть высказаны различные предложения при одном и том же его лексическом составе, отражающем ее составляющие компоненты. Эти предложения могут отличаться по своей залоговой характеристике (ср., например: Дом построен рабочими и Рабочие построили дом). Сущность грамматической категории залога состоит не только в том, что она фиксирует различные отношения актантов к действию, но также и в различии хода познания и языковых способов выражения этих отношений. Именно поэтому, как нам уже приходилось отмечать[224], не могут считаться адекватными те определения залога, согласно которым залог

«обозначает отношения между субъектом действия (производителем действия) и объектом, находящие свое выражение в форме глагола»[225].

Природе этой грамматической категории, как нам представляется, в большей мере соответствует следующее определение: категория залога глагола характеризует то или иное соотношение подлежащего (грамматического субъекта) и дополнения (грамматического объекта) с субъектом и объектом действия, определяемое глаголом и приуроченное к его определенной форме[226].

Существование эргативной и номинативной конструкций предложения, которые отличаются друг от друга падежами подлежащего и прямого дополнения, выражающими субъект и объект действия, а также характером их выражения в форме глагольного сказуемого, также связано с различием в языковых способах отражения одной и той же ситуации.

Поскольку как отношения актантов к действию, так и субъектно-предикатные отношения, образующие два уровня выражаемой в предложении мысли, получают определенное формальное выражение в структуре предложения, можно выделить два уровня его структуры, два вида его членения – синтаксическое и логико-грамматическое (иначе, актуальное, коммуникативное)[227].

Традиционный синтаксис, рассматривая структуру предложения, ограничивался лишь синтаксическим членением предложения. К тому же подлежащее и сказуемое как главные члены этого уровня членения трактовались в терминах логических понятий субъекта и предиката. Следы такой трактовки до сих пор сохраняются в тех определениях, которые даются этим членам предложения не только в школьных, но и в научных грамматиках.

Структура предложения, образуемая его логико-грамматическим членением, как и формальные языковые средства, используемые на этом уровне членения предложения, по существу не включались в предмет исследования синтаксиса. В этой связи в известной мере затрагивался лишь вопрос о роли логического ударения и порядка слов[228].

За последние десятилетия положение изменилось здесь коренным образом – этому виду членения предложения и формально-языковым средствам его выражения в языкознании (и, отчасти, в логике) стало уделяться серьезное внимание. Тем самым понятие синтаксиса как раздела грамматики расширяется. Однако следует иметь в виду, что существует принципиальное различие между синтаксическим и логико-грамматическим членением предложения.

Синтаксическое членение коррелирует со структурой суждения как пропозициональной функции. Но между этими двумя видами структур нет взаимнооднозначного соответствия. Так, в синтаксической структуре предложения наряду с подлежащим, дополнениями (прямым и косвенным) и сказуемым выделяются также и такие второстепенные члены предложения, как определение и несубстантивное обстоятельство, которые сами по себе, в отдельности, не выражают каких-либо структурных компонентов суждения как пропозициональной функции, т.е. предиката и его аргументов, а входят лишь в состав синтаксических групп (подлежащего, сказуемого, дополнений), выражающих последние. Поэтому этот вид членения предложения целесообразно, как и раньше, называть синтаксическим, а не логико-синтаксическим.

В отличие от этого логико-грамматическое членение предложения изоморфно субъектно-предикатной структуре мысли, выражаемой предложением. Логико-грамматическое членение предложения и есть субъектно-предикатная структура мысли, компоненты которой маркированы определенными формальными языковыми средствами. Субъектно-предикатная структура мысли как логическая структура выделяется в качестве особого явления лишь в той мере, в какой мы абстрагируемся от указанных формальных языковых средств. Поэтому было бы неверно рассматривать логико-грамматическое членение как явление, промежуточное между мыслью и ее структурой, с одной стороны, и предложением как языковой единицей, с другой. Это следует особо подчеркнуть, поскольку такая ошибочная трактовка концепции логико-грамматического членения предложения, сформулированной нами в 1962 г., неоднократно высказывалась в лингвистической и философской литературе.

Из сказанного следует также, что термин логико-грамматическое членение вполне отвечает природе обозначаемого им явления: на этом уровне членения предложения субъект и предикат как структурные элементы мысли, выраженной им, маркируются разнообразными грамматическими средствами, варьирующимися до известной степени от языка к языку. Набор этих грамматических средств лишь отчасти совпадает с теми, которые используются на синтаксическом уровне членения предложения. Поэтому даже при чисто формальном подходе грамматические средства выражения логико-грамматического членения предложения должны составить особую область исследования. При этом между последними формально-языковыми средствами и используемыми на уровне синтаксического членения предложения, происходит постоянное взаимодействие, не говоря уже о том, что некоторые из них, как, например, порядок слов, функционируют и на том и на другом уровне.

Наиболее существенным образом различие между синтаксическим и логико-грамматическими уровнями членения предложения проявляется в том, что тождество или различие предложений на одном из этих уровней не означает их тождества или различия на другом уровне.

Выше уже приводились примеры на такие случаи, когда одна и та же синтаксическая структура с одним и тем же лексическим составом может иметь различное логико-грамматическое членение, т.е. когда тождество предложения на синтаксическом уровне членения не означает еще его тождества на логико-грамматическом уровне.

Возможны и обратные случаи, когда предложения одного и того же лексического состава, но различные по своей синтаксической структуре, могут иметь одно и то же логико-грамматическое членение, т.е. выражать одно и то же суждение на уровне его субъектно-предикатной структуры.

Так, ср.:

1) Завод выпустил новые машины;

2) Заводом выпущены новые машины;

3) На заводе выпущены новые машины

(примеры А.Л. Пумпянского). Если ни один из членов этих предложений не выделяется логическим ударением, то логический субъект в них соответственно будет выражаться подлежащим завод, косвенным дополнением заводом, обстоятельством места на заводе, а логический предикат синтаксическими группами сказуемого выпустил новые машины и выпущены новые машины.

В то же время, любое из этих предложений может иметь неодинаковую логико-грамматическую структуру, если, например, посредством логического ударения будут выделяться его различные члены.

Так, ср.:

1) Завод выпустил новые машины;

2) Завод выпустил новые машины.

В первом из этих предложений логический предикат выражается подлежащим завод, во втором – синтаксической группой прямого дополнения новые машины.

В различных языках логико-грамматическое членение выражается многообразными способами. Поэтому возникают вопросы о том, может ли различие в способах выражения этого членения использоваться как один из типологических признаков, в каком отношении этот признак находится к структуре слова и как соотносится логико-грамматическое членение предложения с его синтаксическим членением в разных языках.

Анализ языковых средств, используемых для маркирования субъектно-предикатной структуры мысли, выражаемой в устной речи в предложении, употребленном в акте коммуникации[229], а также для маркирования предикативности и модальности, характеризующих эту мысль, показывает, что их характер находится в определенной зависимости от характера структуры слова в том или ином языке.

Так, в языках синтетическо-агглютинативного, например в нивхском и тюркских языках, или полисинтетическо-агглютинативного типа, например в абхазском, в этих целях широко используются морфологические средства и в том числе специальные морфемы, выступающие как компоненты слова и присоединяемые к нему по способу агглютинации. Характерной особенностью многих из этих языков является то, что используемые в целях выделения логического предиката морфемы и служебные слова имеют как бы универсальный характер – они выступают в этой функции при любом члене предложения и независимо от того, какую морфологическую форму он имеет. Иначе говоря, способам языкового выражения субъектно-предикатной структуры суждения в языках этого типа свойственны те же типологические черты, которые находят свое проявление в сфере структуры слова в целом.

Набор формальных языковых средств, используемых в языках аналитическо-агглютинативного типа в целях выделения логического предиката, по своему характеру оказывается близок к тому, что используется в этих целях в языках полисинтетическо- или синтетическо-агглютинативных. Однако отличие состоит здесь в том, что в языках второго типа, т.е. полисинтетическо- или синтетическо-агглютинативных, больший удельный вес занимают специальные морфемы, выступающие как компоненты слова, в то время как в языках первого типа, т.е. аналитическо-агглютинативных, их удельный вес среди прочих средств оказывается меньшим и более значительную роль в них играют служебные слова. Второе существенное отличие между языками этих двух типов состоит в том, что функциональная нагрузка – выражение логического предиката или субъекта, падающая на то или иное слово, в языках второго типа не приводит к изменению грамматической природы этого слова даже в тех случаях, когда оно оформляется специальными морфемами. В языках первого типа, т.е. аналитическо-агглютинирующих, в этих случаях возможно изменение грамматической природы самого слова, что, например, имеет место в китайском языке при присоединении к слову, выражающему действие и передающему логический субъект, суффикса -ды, который превращает глагол в имя.

В отличие от языков синтетическо-агглютинативных, полисинтетическо-агглютинативных и отчасти аналитическо-агглютинативных, в которых в выражении логической структуры суждения большую роль наряду с логическим ударением и, отчасти, порядком слов играют разнообразные морфологические средства (специальные морфемы как компоненты соответствующего слова, различного типа служебные слова – модальные слова, указывающие на ту или иную степень достоверности содержания предложения с точки зрения говорящего, слова с выделительно-ограничительным значением, слова с отрицательным значением и т.п.), в языках синтетическо-флективных в выполнении этой функции бóльшую роль играет логическое ударение, а также различные классы служебных слов, включая частицы (слова с субъективно-модальным значением типа русских конечно, вероятно, может быть и т.п., ограничительно-выделительные слова типа русских только, лишь, именно, даже, слова и частицы с отрицательным значением типа русского не) и, как дополнительное средство, порядок слов. Типичным представителем такого рода языков является русский язык. Аналогичным образом обстоит дело и в аналитическо-флективных языках типа английского. Таким образом, в отношении языков синтетическо-флективного типа и, в меньшей степени, аналитическо-флективного типа будет справедливым положение о том, что в них существует не прямая, а обратная зависимость между структурой слова и способами выражения логико-грамматического членения предложения, так как этот вид членения предложения маркируется в отличие от грамматических значений не в составе слова, а вне слова, т.е. аналитически. Для иллюстрации сказанного приведем примеры из китайского (аналитическо-агглютинирующего), нивхского (синтетическо-агглютинирующего) и русского (синтетическо-флективного) языков[230]:

1) кит. Та кань чжунго бао ‘Он читает китайскую газету’;

2) кит. Та кань-ды шы чжунго бао ‘Он китайскую газету читает’;

3) нивх. Иф ман′д′у витγы уру-д′-ра ‘Он читает китайскую газету’;

4) нивх. Иф ман′д′у витγыра й-уру-д′ ‘Он китайскую газету читает’;

5) нивх. Иф ман′д′у витγы уру-бар ‘Он конечно, читает китайскую газету’;

6) нивх. Иф ман′д′у витγы hабар й-уру-д′ ‘Он читает, конечно, китайскую газету’.

В предложении 1 на китайском языке логический предикат выражается глагольным сказуемым кань ‘читает’; в китайском предложении 2 логический предикат выражается прямым дополнением чжунго бао ‘китайскую газету’; вследствие этого к глаголу кань ‘читать’, оказавшемуся в составе логического субъекта, присоединяется суффикс -ды с номинативным значением, а перед логическим предикатом, выраженным именной группой чжунго бао ‘китайская газета’ вставляется связка шы. По-русски эта фраза означает: ‘Им читаемое есть китайская газета’.

В предложении 3 на нивхском языке логический предикат выражается глагольным сказуемым уру-д′ ‘читает’ и к нему присоединяется специальная предикативная морфема -ра; в предложении 4 на нивхском языке логический предикат выражается группой прямого дополнения ман′д′у витγы ‘китайская газета’, вследствие чего к ней присоединяется предикативная морфема -ра, а глагол дается в форме изъявительного наклонения на -д′ и к его основе префигируется местоименный показатель объекта й-.

В предложении 5 на нивхском языке, которое в отличие от предшествующих предложений характеризуется категорической модальностью, глагол, выражающий логический предикат, оформляется суффиксом категорического наклонения -бар; в предложении 6 с той же модальной характеристикой логический предикат выражается группой прямого дополнения, вследствие чего после этой группы ставится вспомогательный глагол hа-д′ ‘быть’ в форме категорического наклонения, а глагол й-уру-д′ дается в форме изъявительного наклонения, как в предложениях 3 и 4.

Как мы видим, во всех эквивалентных предложениях на русском языке изменения в логической нагрузке членов предложения сопровождаются лишь переносом логического ударения и, факультативно, изменением порядка слов, а в предложениях с модальностью категорической достоверности перемещается также служебное модальное слово конечно – оно обычно непосредственно примыкает к члену предложения, выражающему логический предикат.

Анализ материалов языков различной типологии показывает, что, как и в случае синтаксического членения предложения, между способами выражения логико-грамматического членения предложения и структурой слова существует корреляция такого рода, которая не позволяет рассматривать структуру слова и структуру предложения как независимые типологические признаки.

Из сказанного следует далее, что наряду с морфологизацией членов предложения, обслуживающей их функции на синтаксическом уровне, в языках имеет место также морфологизация знаменательных компонентов предложения, являющаяся средством выражения их функций на логико-грамматическом уровне. Использование морфологических средств в целях их маркирования на логико-грамматическом уровне членения предложения обычно не имеет каких-либо ограничений, связанных с принадлежностью слов, выражающих эти компоненты, к тому или иному грамматическому классу, а также с характером грамматических категорий, свойственных этим словам. Так, не говоря уже о логическом ударении, посредством которого может быть выделен логический предикат, выраженный любым знаменательным компонентом предложения[231], почти столь же универсальный характер в этом отношении во всех языках имеют различного рода модальные служебные слова, а также служебные слова со значением ограничения типа русских только, лишь и т.п. Что касается специальных морфем, используемых в этих целях во многих языках, то сфера их функционирования также оказывается весьма широкой. Так, например, в нивхском языке показатель логико-грамматического предиката в предложениях с модальным значением простой достоверности суффикс -та ~ -ра ~ -да может быть присоединен к любому знаменательному слову в любой словоизменительной форме за исключением причастия в функции определения.

В отличие от этого связь между функцией знаменательных слов на синтаксическом уровне и их принадлежностью к тому или иному грамматическому классу носит более жесткий характер. Правда, следует оговориться, что такого рода соотношение имеет место в языках синтетического типа. В языках же, где синтетические черты получили незначительное развитие, как, например, бирманском, выделяются особые частицы, которые как показатель того или иного синтаксического члена предложения могут выступать при словах, относящихся к различным грамматическим классам.

Соотношение синтаксического и логико-грамматического членения предложения носит различный характер в языках различной типологии. В синтетических языках в силу морфологизации членов предложения имеются значительные расхождения между этими двумя видами членения предложения. В исследованиях по аналитическо-агглютинативным языкам типа китайского, где отсутствует четко выраженная морфологизация членов предложения, является дискуссионным и вопрос о признаках синтаксических членов предложения, и они обычно характеризуются по тем функциям, которые ими выполняются в качестве элементов структуры мысли, фиксирующей или отношения актантов к действию, или субъектно-предикатные отношения. Что касается логико-грамматического членения предложения, то оно несомненно играет в этих языках значительно бóльшую роль в конституировании структуры всего предложения, чем в языках синтетического типа.

Применительно к языкам аналитическо-агглютинативного типа будет справедливым по крайней мере то утверждение, что степень противопоставленности синтаксического и логико-грамматического уровня членения предложения в них будет меньшей, чем в синтетических языках.

Между синтаксическим и логико-грамматическим уровнями членения предложения осуществляется постоянное взаимодействие, что в конечном счете связано с взаимодействием структуры суждения как пропозициональной функции и его же субъектно-предикатной структуры. Это взаимодействие является одной из основных причин, определяющих структуру предложения как языковой единицы в языках самых различных типов. Исследования и инвентаризация моделей предложений, существующих в каждом языке, не могут не учитывать этого обстоятельства, поскольку они (модели предложения) формируются как результат суммирующего воздействия этих двух факторов, нередко не совпадающих по своей направленности.

Есть языки, в которых оба этих фактора в том, что касается структуры предложения, действуют в значительной мере автономно, поскольку для маркирования субъектно-предикатной структуры суждения в них используется такой набор формальных языковых средств, который не приводит к какому-либо существенному изменению синтаксического членения предложения, коррелирующего со структурой суждения как пропозициональной функции. Это прежде всего языки синтетическо-агглютинативного типа (тюркские[232], нивхский и др.). В этих языках при несовпадении направленности действия названных выше факторов модели предложения образуют, таким образом, две достаточно автономных структуры – синтаксическое и логико-грамматическое членение предложения.

К такого же рода языкам относятся и языки синтетическо-флективного типа. Между языками того и другого типа, однако, существует важное различие: если в языках синтетическо-агглютинативного типа в маркировании логико-грамматического уровня членения предложения большую роль играют морфологические средства того же типа, что и те, которые участвуют в формировании синтаксического уровня членения предложения (морфемы как компоненты самого слова), то в языках синтетическо-флективного типа на первом из этих уровней членения предложения средства флективной морфологии не используются. Вместе с тем следует отметить, что в языках обоих типов на логико-грамматическом уровне членения предложения используются и такие универсальные для всех языков средства как логическое ударение, служебные слова с субъективно-модальным, отрицательным и выделительно-ограничительным значениями, а также порядок слов.

Однако есть языки, в которых оба уровня членения предложения автономны по отношению друг к другу в гораздо меньшей степени, чем в языках синтетическо-флективного и синтетическо-агглютинативного типа. Выше уже рассматривались языки аналитическо-агглютинативного типа, в которых изменение логико-грамматического членения предложения приводит к изменению и его синтаксической структуры.

Перестройка синтаксического уровня членения в связи с изменением логико-грамматического членения происходит и в таких языках полисинтетическо-агглютинативного типа, как абхазо-адыгские. Так, в абхазском языке, если логический предикат выражается не глагольным сказуемым, а каким-либо другим членом предложения, то последнее сочетается со связкой ауп, а глагольное сказуемое получает инфинитную форму.

Примеры:

1) Нина ашкол ахь дцеит ‘Нина ушла в школу’;

2) Нина лоуп ашкол ахь ицаз ‘В школу ушла Нина’;

3) Нина ашкол ахь ауп дахьцаз ‘Нина в школу ушла’.

Во втором предложении логический предикат выражается подлежащим Нина, при котором стоит связка л-о-уп (л-классный показатель этого члена предложения), бывшее же глагольное сказуемое получило инфинитную форму ицаз (местоименный префикс и- также указывает на слово Нина). В третьем предложении логический предикат выражается обстоятельством ашкол ахь ауп, при котором стоит та же связка ауп, а бывшее глагольное сказуемое получило инфинитную форму. Ни в форме ицаз, ни в форме дахьцаз это глагольное слово не может выступать в функции сказуемого простого предложения, так что два последних предложения являются формально законченными только благодаря наличию тех членов предложения, которые выражают логический предикат. Об этом свидетельствует тот факт, что в этих предложениях можно опустить все члены предложения, не выражающие логический предикат, но они, тем не менее, будут формально законченными, в то время как если опустить член предложения, выражающий логический предикат, они перестанут быть предложениями. Таким образом, в этих случаях глагольная форма, хотя она и выражает предикат сказуемого как пропозициональной функции, тем не менее она лишается свойства придавать формальную завершенность предложению как языковой единице. В этой форме глагольное слово может выступать лишь в функции сказуемого придаточного предложения, например:

Нина дахьцаз, сара избеит

‘Я увидела, что Нина идет’[233].

Проведенный здесь анализ примеров из абхазского языка позволяет сделать некоторые важные выводы.

Во-первых, приведенные примеры показывают, что изменение логико-грамматического членения предложения приводит к существенной перестройке синтаксического уровня членения предложения: глагольное сказуемое, переставая быть выразителем логического предиката, изменяет свое качество как синтаксический член предложения.

Во-вторых, еще раз подтверждается выдвинутое нами положение[234] о том, что предикативность как отнесенность содержания предложения к действительности есть категория логико-грамматического уровня членения предложения.

В-третьих, это наглядно свидетельствует, что предложение как языковая единица получает свою завершенность именно на этом уровне членения предложения.

Вместе с тем следует указать, что, поскольку соответствующая глагольная форма продолжает оставаться выразителем предиката структуры суждения как пропозициональной функции, а остальные два члена предложения – выразителями его аргументов, хотя один из них одновременно выражает предикат на уровне субъектно-предикатной структуры суждения, невозможно такое предложение, в котором при сохранении последних членов предложения это глагольное слово было бы опущено. Лишь в случае, когда в предложении сохраняется только тот его член, который выражает предикат, можно опустить и глагольное слово. Но в этом случае суждение как пропозициональная функция уже вообще не выражается предложением такого состава.

В языках синтетическо-флективного и особенно аналитическо-флективного типа (в последних с относительно твердым порядком слов) существуют особые предикато-выделительные конструкции, в возникновении которых проявляется тенденция маркировать субъектно-предикатную структуру мысли, когда ее компоненты (логические S и P) не выражаются соответственно подлежащим (или его синтаксической группой) и сказуемым (или его синтаксической группой). На наличие такого рода конструкций как средства устранения противоречий между «грамматическим и психологическим сказуемым» указывал еще Г. Пауль. Так, по материалам немецкого языка им приводились конструкции типа:

Christen sind es, die es getan haben

‘Те, которые сделали это, – христиане’[235].

Особенно многочисленны разновидности указанного рода конструкций в аналитическо-флективном английском языке. Это предложения с инверсией подлежащего в позицию сказуемого с вводящим there

(There is a book on the table

‘На столе книга’;

ср.

The book is on the table

‘Книга на столе’),

предложения с инверсией любого члена предложения с оборотами it is… that (who, when, which, where)

(It was Popoff who invented radio

‘Радио изобрел Попов’;

It was a week after the concert that he rediscovered Madeline Fox (S. Lewis)

‘А через неделю после концерта он вновь открыл Маделину Фокс’)

и мн. др.[236]

При этом, если в предложениях с вводящим there логический предикат выражается инвертированным подлежащим простого предложения, то в случаях второго рода он выражается главным предложением сложноподчиненного предложения, а логический субъект – его придаточным предложением. Иначе говоря, в последних случаях расхождение между синтаксическим и логико-грамматическим членением как бы снимается на более высоком структурном уровне – уровне сложного предложения. Диалектический характер этого снятия состоит в том, что как логический предикат, так и логический субъект выражаются всем составом соответственно главного и придаточного предложений, каждое из которых имеет подлежащно-сказуемостную структуру (в главном предложении имеется формальное подлежащее, выраженное местоимением it).

В языках этого типа существуют также и специальные субъектно-выделительные (темо-выделительные) конструкции. В русском языке это конструкции типа:

Что касается Иванова, то…

Итак, в языках самых различных типов осуществляется постоянное взаимодействие двух уровней структуры предложения – синтаксического и логико-грамматического. В процессе такого взаимодействия находят свое разрешение противоречивые тенденции, обусловленные необходимостью маркирования двух уровней структуры суждения – его субъектно-предикатной структуры и его структуры как пропозициональной функции. Выявляется различная степень автономности каждого из уровней членения предложения в языках различных типов. В этой связи можно говорить и о различной степени их противопоставленности, что связано с характером тех формально-языковых средств, которые вырабатываются в каждом языке в целях маркирования компонентов каждого из уровней членения предложения.

Говоря об известной автономности двух уровней членения предложения, необходимо иметь в виду то существенное обстоятельство, что в большинстве случаев субъект и предикат выражаются соответственно подлежащим (синтаксической группой подлежащего) и сказуемым (синтаксической группой сказуемого). Более того, подлежащее как синтаксический член предложения вырабатывается в языке как специфическая форма выражения не только субъекта действия как одного из аргументов n-местного предиката, но и логического субъекта как компонента субъектно-предикатной структуры суждения. При этом следует отметить, что если в языках номинативного типа подлежащее имеет одну и ту же форму как при переходных, так и при непереходных глаголах, т.е. выражает не только субъект действия, но и носителя действия, то в языках эргативного типа при переходных глаголах оно может иметь особую форму эргативного (косвенного по происхождению) падежа, в то время как при непереходных глаголах оно имеет форму абсолютного падежа, в каковой выступает и прямое дополнение в эргативной конструкции предложения. Иначе говоря, в языках эргативного типа одна из форм подлежащего формируется под воздействием того фактора, что она становится выразителем субъекта действия как одного из аргументов n-местного предиката. В языках же номинативного типа эргативным конструкциям соответствуют пассивные конструкции типа русской Дом построен рабочими, где субъект действия выражается косвенным дополнением, а не подлежащим. Правда, следует иметь в виду, что в некоторых языках эргативного типа (например, хантыйском) при переходных глаголах возможны три параллельные конструкции – номинативная, эргативная и пассивная[237].

Заканчивая рассмотрение вопроса о характере соотношения логико-грамматического и синтаксического членения предложения в языках различных типов, следует отметить, что оно подчиняется одной общей закономерности: логико-грамматическое членение предложения обслуживает только субъектно-предикатную структуру суждения; в отличие от этого синтаксическое членение при совпадении направленности действия обоих уровней структуры суждения обслуживает не только структуру суждения как пропозициональной функции, но и его субъектно-предикатную структуру. Что касается факторов, определяющих историческое становление синтаксического уровня членения предложения, то в их числе должна быть названа не только необходимость формально-языкового выражения структуры суждения как пропозициональной функции, но и необходимость такого же выражения субъектно-предикатной структуры того же суждения.

Представляет интерес, в частности в связи с взаимодействием двух уровней членения предложения, также вопрос о соотношении различных формально-языковых средств маркирования субъектно-предикатной структуры мысли. Этот вопрос почти еще совсем не был предметом специального исследования. В свое время применительно к синтаксическому уровню членения предложения А.М. Пешковский сформулировал ряд законов, характеризующих соотношение интонационных и морфологических средств, применяемых на этом уровне членения предложения[238]. Эти положения в известной степени имеют силу и применительно к логико-грамматическому членению предложения.

Во-первых, во всех языках в целях маркирования логического предиката используется логическое ударение, т.е. один из видов интонации и в этом смысле оно является универсальным средством. При этом в предложениях с модальностью простой достоверности (см. ниже, с. 169) по своей роли оно идентично всем другим формально-языковым средствам, используемым в этих же целях.

Во-вторых, логическое ударение в некоторых случаях вступает в противоречие с морфологическими средствами, являющимися показателями логического предиката. Так, например, в нивхском языке логическим ударением в качестве выразителя логического предиката может быть маркировано определение к имени, тем не менее глагольное сказуемое при этом оформляется предикативной морфемой -та ~ -ра ~ -да в повествовательном предложении или вопросительной частицей -ла в вопросительном предложении[239]. В этих случаях, таким образом, наступает полный разрыв между логическим ударением и предикативной морфемой и последняя полностью теряет свою значимость маркера логического предиката. Аналогичных случаев на синтаксическом уровне членения, по мнению А.М. Пешковского, не бывает. Если иметь в виду, что подлежащее (синтаксическая группа подлежащего) и сказуемое (синтаксическая группа сказуемого) чаще всего выражают соответственно логический субъект и предикат, то во всех случаях, когда синтаксическое и логико-грамматическое членения предложения не совпадают и, в частности, при этом в качестве маркера логического предиката используется логическое ударение, также происходит расхождение между функциями разного вида грамматических средств, используемых на каждом из этих уровней членения предложения.

В-третьих, на логико-грамматическом уровне членения предложения, как и на синтаксическом уровне его членения, действует тот принцип, который А.М. Пешковский обозначил как принцип замены, сформулированный им следующим образом:

«чем яснее выражено какое-либо синтаксическое значение чисто грамматическими средствами, тем слабее может быть его интонационное выражение (вплоть до полного исчезновения), и, наоборот, чем сильнее интонационное выражение, тем слабее может быть грамматическое (тоже вплоть до полного исчезновения)»[240].

Это положение имеет силу и применительно к логико-грамматическому уровню членения предложения и притом в двояком отношении. Как уже отмечалось выше, есть такого типа языки, в которых морфологические средства маркирования логического предиката развиты слабее, чем в языках иного типа. В связи с этим логическое ударение играет в них бóльшую роль, чем в последних. При наличии возможности в том или ином языке маркировать логический предикат параллельно посредством логического ударения или морфологическими и синтаксическими средствами, использование этих двух последних средств сопровождается ослаблением логического ударения (вплоть до его исчезновения) и, наоборот, в этих целях может быть использовано только одно логическое ударение без применения каких-либо морфологических или синтаксических средств.

Выражение отношений актантов к действию и субъектно-предикатных отношений, образующих два различных уровня структуры суждения, есть универсалии[241], обусловленные функцией языка как средства осуществления абстрактного, обобщенного мышления.

Модели предложения, существующие в каждом конкретном языке, не ограничиваются только теми, в которых выражаются эти два вида отношений, т.е. отношения актантов к действию и субъектно-предикатные отношения. Так, не имеют субъектно-предикатной структуры мысли, выраженные безличными однословными предложениями, типа русских Вечереет, Холодно и т.п. или безличными предложениями с формально-грамматическим подлежащим типа немецких Es regnet; Man sagt или английских It is cold и т.п., или односоставными номинативными предложениями типа русских Тишина. То же самое следует сказать о двусоставных предложениях, выражающих одночленную мысль, типа русских Пошли пароходы и т.п.

Помимо безличных однословных предложений, вне сферы действия второй универсалии (отношения актантов к действию) остаются все модели предложения без глагольного сказуемого или сказуемого, выраженного словами со значением состояния, т.е. предложения типа русских

У него ни кола, ни двора;

Иван лучше Петра;

Иван брат Петра и т.п.

Однако следует отметить, что во многих моделях такого типа также выражаются отношения, но иного рода, чем отношение актантов к действию. Иначе говоря, суждение как пропозициональная функция выражается не только в моделях предложения, в которых отражается отношение актантов к действию, но и во всех других моделях предложения, в которых отражаются иного типа отношения, чем отношение актантов к действию, т.е. во всех моделях предложения, служащих для выражения класса суждений отношения в целом (aRb)[242].

Говоря об известной ограниченности сферы действия двух рассматриваемых универсалий в том, что касается охвата ими различных моделей предложения в конкретных языках, вместе с тем нельзя не учитывать, что в нее входят основные и наиболее употребительные модели каждого языка. Будучи общими для всех языков, эти универсалии отличаются по способам их выражения в структуре предложения каждого языка. При выявлении номенклатуры моделей предложения каждого языка должна учитываться не только та структура, которая служит для выражения отношения актантов к действию, как это обычно делается, но и структура предложения на его логико-грамматическом уровне членения, а также соотношение этих двух видов членений (структур) предложения.

Устанавливается зависимость между способом выражения рассматриваемых универсалий и характером структуры слова в различных языках. Эта зависимость существует потому, что по крайней мере формообразование слова обслуживает синтаксические отношения в широком смысле этого слова – морфология стоит на службе синтаксиса и в том числе «синтаксиса» логико-грамматического членения предложения.

Существует также определенная зависимость между характером структуры слова в том или ином языке и характером его грамматических категорий, например, между факультативностью и облигаторностью употребления отдельных ее форм, возможностью и невозможностью сочетания в пределах одной словоформы двух или более показателей различных частных значений одной и той же грамматической категории и др.[243]

Существенно при этом, что зависимость между структурой слова, структурой предложения и характером грамматических категорий имеет каузальный характер, а не характер логической импликации.

Типологическая классификация языков может опираться на различие в способах выражения универсалий. Структура слова является своего рода фокусом, в котором проявляются различия в способах выражения различных универсалий. Это дает основание для выбора структуры слова в качестве основного типологического признака. Вместе с тем при типологических исследованиях необходимо учитывать и другие, связанные со структурой слова признаки, такие, как различия в структуре предложения и в характере грамматических категорий, тем более, что их корреляция со структурой слова имеет достаточно сложный характер. При этом одной из областей типологических исследований может быть не только выявление различных способов выражения синтаксического членения предложения, но и его логико-грамматического членения, а также характера соотношения и, в частности, степени расхождения этих двух различных уровней членения предложения в языках разных типов. Не исключено также, что степень относительной самостоятельности языка и его отдельных уровней в том единстве, которое оно образует с мышлением, может быть различной для языков разных типов и эта проблема также может быть предметом типологических исследований.

Универсалии рассматриваемого типа являются такими глубинными свойствами языков, которые обусловлены общей всем им функцией. Именно поэтому предметом типологии являются различия в способах выражения этих универсалий и в качестве типологических признаков закономерно выступают такие признаки, как структура слова и структура предложения, которые многими лингвистами в последнее время квалифицируются как чисто внешние, не имеющие существенного значения для типологической характеристики языков.