Тёплые руки обнимали меня и плотно прижимали к себе. Ноги были вытянуты на диване, а голова покоилась на его бёдрах, когда мужские ладони растирали мои плечи, успокаивая меня и говоря, что я была не одна.

Я просидела, уткнувшись в бетонную стену, ровно до того момента, пока входная дверь не распахнулась и брат не влетел в коридор. Я предполагала, что во время нашей ссоры с Себастьяном, это он звонил мне, но Доминик не вламывался бы сюда только из-за пары пропущенных звонков. Должно быть, случилось что-то ещё.

Когда грохот открывающейся двери вытащил меня из собственной головы, я надеялась увидеть совершенно другого человека. Но карие глаза стали блуждать по моему заплаканному лицу и по разбросанным кускам обоев вокруг меня. Мужчина немедленно поднял меня с пола и отнёс в гостиную. Поэтому с тех пор мы сидели здесь, пока я плакала, не объясняясь перед ним.

– Себастьян сказал, что никакого развода не будет, Джулия, – решив нарушить тишину, произнёс Доминик.

Я задержала дыхание.

– Будет глупо, если я спрошу, что это значит, потому что всё и так давно понятно, поэтому… – он сделал паузу, как будто не хотел продолжать говорить на эту тему, хотя сам же её и начал. – Вы обговаривали это? Если он решил это один, то мне глубоко плевать на его желание. Ты вернешься домой.

Себастьян сказал это ему до того, как узнал правду обо мне и Талии? Если да, то, думаю, теперь Доминику вообще не стоило переживать на эту тему.

– Он заставляет тебя? – повысив тон, спросил он. – Поэтому ты плачешь?

Я мигом подняла голову с его колен, чтобы говорить лицом к лицу с ним, но брат истолковал моё действие неправильно и начал вставать с места, вцепившись в подлокотник и отталкиваясь от него.

– Я убью его, – прорычал он.

– Нет, – мои пальцы вцепились в воротник его рубашки, останавливая его. – Нет, он никогда не делал этого, Доминик.

Более правдиво звучало то, что это я принуждала Себастьяна быть со мной, но я делала это для того, чтобы помочь ему избавиться от темноты внутри.

Показать, что кто-то хотел быть с ним, несмотря на то, каким ужасом он себя считал.

– Тогда что? Объясни мне.

Я тяжело сглотнула ком, поселившийся в горле, и вытерла слёзы со щёк тыльными сторонами ладоней.

– Если это обоюдное согласие, которое всё ещё не может осесть в моей голове, – подчеркнул брат. – Почему я нахожу тебя плачущей от боли, после того, как ты чуть не снесла стену, Джулия?

Он так много чего не знал… и в этом не было ни капли его вины. Люди вечно что-то скрывали от него: Аврора свою жизнь в доме с родителями, Кристиан историю, после которой они с Себастьяном приняли непоправимое решение, и я – своё состояние, которое только усугублялось на протяжении семи лет, пока люди покидали меня.

Мне нужно было, наконец, объясниться перед ним, но я не могла вывалить всю эту кучу, убивающую меня годами, одним разом на него. Поэтому…

Я взяла Доминика за руку, и он стал непонимающе смотреть на меня.

Мне было так страшно признаваться ему в этом. Что, если он посчитает меня сумасшедшей? Пока он всеми силами старался защитить меня от окружающего мира, принимая на себя всё, что выпадало на нашу общую долю, я мучила себя без помощи других людей, делая вид, что была счастлива, несмотря на то, что творилось вокруг и внутри меня.

– Дорогая? – наклонив голову, заглядывая в мои глаза, спросил Доминик.

– Мне стыдно, – медленно моргая, жалко призналась я. – Но это было практически единственным, что помогало мне.

А затем я сильно прижала его руку к местам чуть ниже тазовой кости и позволила ему почувствовать шрамы. Тёплые подушечки его пальцев оказались на заживших бугорках, давно оставленных кровавых дыр, спрятанных под тонкой тканью. Он замер, не двигаясь, и смотрел только на свою онемевшую руку.

Я не помнила, когда делала это с собой в последний раз. Все раны затянулись, оставляя только шрамы и рубцы, от которых я больше никогда не смогу избавиться и которые будут напоминать мне о том, какой глупой я была, когда делала их.

Но они были частью моего тела и моей истории. Я бы не была собой без них.

– Джулия, – растерянно прошептал Доминик.

– Не заставляй меня объяснять, – попросила я, на что он покачал головой.

– Иди сюда.

Брат оторвал ладонь от моего бедра, приподнял меня, схватив под подмышки, и прижал к себе, обнимая. Мои руки обвились вокруг его шеи, и нос уткнулся в неё, когда я шмыгнула.

– Я пытался понять, как ты держишься, но… Это даже не приходило мне в голову.

Он говорил так, будто находился в дымке.

– Прости… – я могла лишь шептать, потому что слёзы забивали горло.

– Как давно?

В тринадцать, когда я случайно обожглась, закидывая брёвна в камин. На моей кисти раздулся огромный пузырь, всё вокруг него жгло, и я стала чесать кожу рядом с ним. Я остановилась, когда мои ногти уже окрасились в красный, потому что я лопнула пузырь и стала расчёсывать неприкрытый кожей кусок своей плоти.

– Ты не захочешь знать.

Тогда я поняла, что должна была найти менее видимое место для своих ранений. Я прятала ноги уже около двух лет, поэтому выбор пал на них. Никто не заметил изменений во мне.

Эта боль была адской. Мне хотелось выть и лезть на стену. Но я не могла остановиться. В этим минуты голова опустошалась от мыслей, и болезненные воспоминания покидали мой разум.

Боль давала мне время на отдых.

Доминик тяжело вздохнул и сильнее сжал меня.

– Больше не смей этого делать, – строгость наполнила его голос. – Если тебе плохо, приходи ко мне. Я буду держать твои руки в своих.

Я кивала, соглашаясь с ним, но я больше не собиралась обжигать себя. Никогда.

Дни, когда я мучила себя огнём, были отвратительны мне. Я до сих пор помнила, насколько больно это было. Моя кожа краснела, разрываясь, появлялись волдыри, они чесались, и мне хотелось лопнуть их, и одежда тёрлась об них, поэтому я носила что-то свободное, облегчая свои мучения. Это было нелогично, ведь я доставала зажигалку для того, чтобы заставить себя страдать, но, когда заканчивала, тонула в жалости к себе и из раза в раз говорила, что это был последний раз. Но спустя время снова пряталась в ванной и ранила себя. На тот момент я не знала, что должно было со мной произойти, чтобы я перестала.

Доминик гладил меня по спине точно так же, как в те времена, когда я была маленькой и приходила к нему в комнату после его жестоких тренировок, видела его побитое лицо и начинала плакать. Он повторял, что ему было не больно, но я не верила и обнимала его ещё крепче, думая, что так могла забрать его боль себе. Тогда я не знала бед и хотела обладать способностью забирать чувства других людей, чтобы облегчать их жизнь.

Повзрослев, я поняла – этой способностью была любовь.

Она была единственным спасением человеческой души.

– Я не хотела обременять тебя, – я гнусавила, говоря с ним.

Губы брата коснулись моей макушки.

– Ни секунды с тех пор, как мы остались вдвоём, ты не была бременем для меня, Джулия, – он вздохнул. – Ты была той, для кого я продолжал жить, даже не допуская в своей голове идею о том, чтобы опустить руки.

Доминик взвалил на себя слишком много забот. Его молодость была потрачена на меня. Вместо вечеринок, он потом и кровью зарабатывал уважение в обществе, потому что мы больше не могли существовать, пользуясь одной нашей фамилией. Также он проводил со мной достаточно времени, чтобы обучить всем вещам, что я знала сейчас. А иногда на его шею сваливалась Талия, потому что мы были практически неразлучны, и он никогда не жаловался.

Поэтому, если бы папа видел его сейчас, он бы гордился им ещё сильнее, чем тогда.

Я положила ладони поверх плеч брата и отпрянула от него. Мои глаза упали вниз, к груди, и я вытащила кулон-солнце, чтобы показать его ему.

– Он? – прищурившись, спросил Доминик.

– Всегда был он.

Моё первое и последнее солнце принадлежало Себастьяну.

– Может быть тогда твой муж и не так плох, как я думаю про него сейчас, но у него минус десять очков в блокноте брата за то, что он оставил тебя здесь одну. В слезах, – добавил мужчина передо мной.

– Блокнот брата? – переспросила я.

– Не заставляй меня признавать в том, что я веду его.

Господи.

Я начала горько смеяться, захлёбываясь в непролитых слезах.

Он записывает туда моё настроение, которым интересуется каждое утро с тех пор, как я переехала от него?

Доминик подхватил мой смех, и мы забылись. В эти минуты я перестала думать о том, как вскоре всё же буду объясняться перед ним, и что осталось между мной и Себастьяном после моей правды. Я нуждалась в паре минут отдыха от своей головы. Хотела вернуться во вчерашний день, хотя он тоже был далеко не из простых, но тогда Себастьян понимал меня.

– Я знаю, что ты переживаешь за меня, но ты можешь позволить нам самим разобраться в том, что происходит?

– Ты не должна спрашивать у меня позволения строить свою собственную жизнь, – отрезал брат.

Доминик был лучше, чем люди думали о нём. Он посылал правила к чёрту, когда дела касались тех, кого он любил.

– Но мы должны больше разговаривать, потому что я не понимаю, как за считанные дни Себастьян проник в твой мозг.

Я смутилась.

– Как сильно ты удивишься, когда я скажу, что влюблена в него с тех пор, как мне исполнилось семь?

***

Время не имело значения.

Любовь нуждалась лишь в моменте переплетения душ.

Я открылась Доминику и рассказала даже больше, чем планировала. Он внимательно слушал меня, переваривая то количество информации, что я выливала на него, и ни на мгновение в его глазах не проскользнуло осуждение моих действий или мыслей, о которых он узнал.

Он тоже поделился со мной тем, что в последнее время пугало его.

Аврора.

Его не волновало то, что она не могла забеременеть, как бы сильно они оба не хотели детей, но то, как она расстраивалась оба раза, когда видела одну полоску на своём тесте, заставляло Доминика тревожиться на счёт неё.

Они ждали результатов анализов и единственное, что крутилось в моей голове было…

Что если она, правда, никогда не сможет иметь детей?

Её ранение, полученное на свадьбе, было куда опаснее, чем пуля в груди Доминика. Тогда нам сказали, что она была в порядке, но что, если что-то изменилось?

Я переживала за них, потому что они не заслуживали тех мучений, через которые жизнь продолжала проводить их. Они прошли достаточно, чтобы получить свой счастливый конец.

Был уже вечер. Себастьян так и не вернулся.

Я собрала обои и выкинула их в бак на улице, но никак не могла скрыть пустующую бетонную стену, привлекающую своё внимание при входе в дом. Она была мелочью по сравнению с тем, что нам с ним нужно будет обсудить.

Если я, конечно, увижу его.

Я так и не знала, где он был. Куда он отправился пешком?

Мои руки были облечены в рабочие печатки и покрывались грязью, потому что я сидела в своём садовом домике и рыхлила почву в маленьких грядках с рассадой. Фартук защищал мою футболку от кусков земли, которые летели в меня, когда я поправляла чёлку с волосами, выбившимися из пучка, и чесала нос.

Мне было страшно, но когда-то правда всё равно должна была вырваться наружу. Я бы не смогла ещё столько же недоговаривать, глядя в глаза человека, который спасал меня. Себастьян заслуживал моей честности, и я хотела подарить ему её.

Я хотела рассказать обо всём. Что бы он не спросил, я бы ответила ему.

Только если бы он был здесь.

Словно почувствовав моё сильное желание, дверь в домик распахнулась, ударившись и пошатнув его стены. Я развернулась, сидя на корточках у грядки, и встретилась со смертоносными голубыми глазами мужчины.

– Себастьян?