VI

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Лоредан

– Итак, господа, что вы думаете по поводу произошедшего? – произнес Доменико Лоредан и обвел взглядом собравшихся.

Пугающее происшествие, конечно же, оборвало маскарадное веселье. Старейшины с помощью Вильбуа пресекли панику в зародыше, хотя первые истеричные вопли ужаса уже слышались с разных концов зала, где гости стали свидетелями метаморфоз с пострадавшими. Каким-то чудом им удалось организовать спешное отбытие всех участников Конклава. Кого-то выпустили через двери, выходящие на улицу, кого-то вывезли на лодках. Из нескольких сотен участников Конклава в палаццо осталось от силы три десятка – самых опытных, уважаемых или, как в случае с Галеаццо и Франческой, родных и близких тех несчастных, кто подвергся проклятию. Корсаков прекрасно понимал, что сам он в этот круг вошел лишь в качестве гостя Бонавиты.

Пятерых пострадавших, когда они перестали извиваться от боли, доставили во внутренние покои. Несколько часов их осматривали как привлеченные светские доктора, так и знатоки неестественных хворей из числа участников Конклава. Их выводы, к сожалению, оказались идентичны. Жертвы были живы – это не подлежало сомнению. Их сердца бились, а дыхание стало ровным. Вместе с тем все они лишились сознания. Их зрачки не реагировали на свет, а мышцы не сокращались. Они впали в кому. На груди каждого из них проступили одинаковые символы, опознать которые не смог никто из гостей. Но также их объединяло еще одно обстоятельство – у всех имелись при себе перстни с литерами «DM». Их значение также было скрыто от большинства гостей, хотя, как показалось Корсакову, старейшины знали тайный смысл колец, просто не спешили им делиться. И теперь перед собравшимися стояли две задачи – попытаться понять, что произошло и каковыми должны быть их дальнейшие действия.

Корсаков боролся с желанием выйти вперед и предложить свою версию случившегося. Он понимал, что вряд ли кто-то станет его слушать сейчас, а попытка опередить более опытных членов Конклава еще больше испортит мнение о нем в глазах старейшин. Поэтому он просто молча сидел рядом с потерянным Галеаццо и сохраняющей каменное выражение лица Франческой.

Как и во время беседы с Корсаковым, первым взял слово сэр Альфред Кроули:

– Полагаю, мы можем исключить из вероятных причин случайность. Пятеро членов Конклава не могут просто так взять и одновременно впасть в летаргический сон перед самым началом Конклава. Мы имеем дело с проклятием. Есть возражения?

Он огляделся, ища поддержки. Гости утвердительно закивали, некоторые даже позволили себе ободряющие возгласы. Владимир тоже склонил голову. Кроули ему не нравился, но спорить с очевидным только ради того, чтобы досадить британцу, он не собирался.

– В таком случае перед нами встает несколько вопросов, на которые у нас, к сожалению, пока нет ответов. Что это за проклятие? Почему ему подверглись именно эти пятеро? Было ли оно следствием некоего эксперимента, которые они проводили? Или же было наложено? Если у вас есть мысли на данный счет, прошу, поделитесь ими.

Корсаков уже раскрыл рот, но в последний момент вновь решил промолчать. Не время. Нужно было дать выговориться другим.

– Я слышал о чем-то подобном в Африке, – подал голос Пьетро ди Брацца. Он был молод, лишь на два года старше Владимира, но уже пользовался большим уважением. Аристократичные черты лица оттенялись кудрявой бородой, которую отрастил в странствиях. – Мне встретилось одно племя, обитающее в верховьях реки Конго. Туземцы покрывали свою кожу татуировками, немного похожими на те символы, что проступили у жертв. Считалось, что эти узоры могут защищать человека от злых духов или же, наоборот, притягивать их и даже похищать души. Своими глазами я этого не видел, но туземцы рассказывали, что иногда их боги выбирали сосуд среди смертных. И тогда символы появлялись на коже сами. Но, боюсь, это все, что мне известно. А на то, чтобы вернуться и опросить туземцев подробнее, потребуется время. Которого у нас, возможно, нет.

– Я считаю, что мы все же имеем дело не с вмешательством африканских божков, а с намеренно наведенным проклятием, – сказал еще один участник Конклава. При взгляде на него Корсаков недовольно дернул уголком рта. Высокий, худощавый, с благородными чертами лица, зачесанными назад седыми волосами и бледно-голубыми глазами, по-итальянски говорил с сильным немецким акцентом. Отмар фон Гельдерн собственной персоной.

– Что подводит нас к другому вопросу: кто за этим стоит? – веско добавил Энгельбрет.

– Господа, если позволите… – Владимир подумал, что лучшего момента вступить в разговор у него не будет, и решил вмешаться. Он прочистил горло, поднялся со своего места и продолжил: – Так сталось, что у меня есть некоторый опыт в расследовании подобных случаев. Если Конклав планирует провести дознание с целью установления сути произошедшего, мне хотелось бы принять в нем участие. Более того, я уже предупреждал глубокоуважаемых старейшин…

– Конечно же! – хохотнул Кроули. – Сейчас вы скажете, что происшествие связано с этим вашим обществом…

– Сэр Альфред, за последние несколько дней это уже второе покушение, совершенное в Венеции, – ядовито-вежливо прервал его Корсаков. – Позвольте вопрос: так ли натянут вывод, что эти два события связаны друг с другом?

– Два покушения? – недовольно прищурился Лоредан. – Я о таком не слышал. Когда было совершено первое?

– Сразу после нашей предыдущей встречи, – пояснил Корсаков. – На меня напал ученик Юсуф-бея, о котором я предупреждал досточтимых старейшин, Фарук, в сопровождении нескольких кадавров.

– Кадавры? В Венеции? В разгар Конклава? – возмущенно воскликнул фон Гельдерн. – И как же они здесь оказались?

– Сие мне, увы, неведомо, – ответил Корсаков. – Но я рад, что имею возможность обратиться к своим старшим коллегам. Возможно, вы мне поможете, господин фон Гельдерн. Вы же опытный танатолог. Думаю, и с азами некромантии знакомы…

– На что это вы намекаете?! – взорвался австриец.

– Тихо! – рявкнул Лоредан. – Синьор Корсаков, я бы попросил вас воздержаться от провокаций и обвинений в адрес участников Конклава.

– Прошу простить, если мои слова были восприняты как провокация, ведь я никого не обвиняю, лишь обращаю внимание, что кадавры – это как раз по части господина фон Гельдерна, – невинно отозвался Владимир. Сзади кто-то предупреждающе ткнул его носком туфли. Франческа.

– Корсаков, возможно, вы кажетесь самому себе крайне остроумным, но это не так, – отчеканил Лоредан.

– Ни в коем случае, messere, – ответил Владимир. – Однако мне кажется весьма странным, что за несколько дней до произошедшего я предупредил старейшин о новой угрозе, исходящей от тайного общества, обладающего опасными познаниями в вопросах оккультизма. Возможно, вы все еще не готовы поверить мне. Однако, согласитесь, было бы опасным пренебрежением, если не сказать – глупостью, игнорировать возможность существования подобного общества после того, как удар был нанесен посреди маскарада, который проходит в самом сердце вашего, несомненно, защищенного палаццо. Да еще и с применением проклятия, неизвестного даже наиболее многомудрым из присутствующих. Неужели этого не достаточно, чтобы обратить ваше внимание на саму возможность существования подобного врага и той опасности, что он представляет?

Еще один тычок. Корсаков и сам осознавал, как близок к тому, чтобы переступить пределы дозволенного, но понимал, что иной возможности обратиться к Конклаву у него не будет. Старейшины не хотят слушать его? Что ж, пускай. Но если он сможет привлечь к своим словам внимание собравшихся участников Конклава, их интерес может заставить старейшин отнестись наконец серьезно к его находкам.

– Вы забываетесь, – спокойным тоном заметил Лоредан.

– Нет-нет, пусть продолжает, – внезапно улыбнулся Кроули. – Корсаков говорит весьма любопытные вещи. Мне тоже кажется странным, что он заявился в Венецию со своими странными гипотезами, в которые не поверит ни один здравомыслящий человек. Бросал тень на уважаемых участников Конклава, несмотря на то что его самого мы видим впервые. А теперь ко всем странностям добавилось еще и покушение со стороны этого… Фарука, если не ошибаюсь? Какое удачное стечение обстоятельств… Скажите, Корсаков, у вас есть свидетели произошедшего?

– Я… – начал было Владимир, но англичанин уже прервал его:

– Господин Бонавита, Корсаков – ваш гость. Вы были рядом с ним в момент нападения?

– Нет, сэр Альфред, – ответил Галеаццо. – К сожалению, я не видел этого своими глазами, но я полностью доверяю…

Кроули не дал договорить и ему:

– А теперь, в разгар маскарада, таинственным образом оказываются прокляты два человека, которые – вот так совпадение – как раз говорили с вами.

– А также еще трое, рядом с которыми меня не было, – огрызнулся Корсаков. Он уже понимал, в какую ловушку загнал сам себя. Оставалось лишь защищаться. – Или вы полагаете, что я наделен чудесным даром находиться в четырех местах одновременно?

– Сэр Альфред прав. – Йохан фон Рейс встал за спиной у Лоредана, будто обращаясь к нему одному, но на самом деле говорил достаточно громко, чтобы его слышали все собравшиеся. – Случившееся никоим образом не доказывает правоту господина Корсакова. Более того, мне кажется, что именно у него были и мотив, и возможность, чтобы организовать подобное действо, дабы уверить нас в собственной правоте, а также посеять раздор и панику в преддверии Конклава. Не потому ли он столь открыто пытался бросить тень подозрения на господина фон Гельдерна?

– Благодарю, что встали на мою защиту, – поклонился австриец.

– Господин Корсаков, полагаю, что в свете всех обстоятельств именно вы оказываетесь главным подозреваемым, – удовлетворенно заключил Кроули.

Корсаков обвел глазами собравшихся. Выражения их лиц варьировались от обеспокоенных до враждебных. Владимир не заметил ни следа сочувствия или сомнения, только подозрительность. Он понимал, что винить сейчас может лишь себя и свою самоуверенность, но легче от этого ему не становилось.

– Благодарю вас за такую убедительную речь, сэр Альфред. – В наступившей тишине спокойный голос Доменико Лоредана звучал особенно отчетливо. – И вас, господин фон Рейс, за мудрый совет. Однако вынужден напомнить, что пятеро наших братьев были поражены проклятием, с которым мы действительно ранее не сталкивались. Какими бы сомнительными ни выглядели подозрения синьора Корсакова, нельзя сбрасывать со счетов ни единой версии. Не исключая и нападения доселе неизвестного тайного общества.

По залу побежали взволнованные шепотки. Владимир почувствовал, как, против своей воли, с надеждой смотрит на председателя совета старейшин. Лоредан, кажется, поймал его взгляд. И отрицательно покачал головой.

– Что же до самого синьора Корсакова, то опасения сэра Кроули также выглядят оправданными, – продолжил он. – Посему считаю необходимым заключить Корсакова под домашний арест. Здесь, в этом палаццо. Его личные вещи будут конфискованы, а контакт с ним – запрещен для всех, кроме старейшин, если у них возникнут вопросы в ходе расследования.

– Вы совершаете ошибку, – покачав головой, тихо сказал Корсаков.

– Нет, я оказываю вам услугу, – ответил Лоредан. – И доверие, если уж на то пошло.

– Я бы точно порекомендовал более строгие условия, – ухмыльнулся Кроули.

– Поддерживаю, – присоединился к нему фон Гельдерн.

– Вы не согласны с моим решением? – обернулся к ним Лоредан. Англичанин и австриец смущенно потупились, словно нашкодившие дети.

– Мсье Корсаков, вашу трость, пожалуйста, – раздался хриплый голос. Рядом с Владимиром возник жилистый мужчина с тонкими чертами лица, короткими русыми волосами и усами. Его личность Корсаков угадал по зажатой в руках спичке. Вильбуа. Цербер.

– Мне бы хотелось ее оставить, – сказал Владимир.

– Я вынужден настаивать, – вежливо попросил француз.

– Тогда попробуй забрать. – Корсаков вызывающе посмотрел ему прямо в глаза.

О своих словах он тут же пожалел. Владимир не успел заметить, как Вильбуа взмахнул собственной крепкой тростью. Зато быстро ощутил на себе пять мощных быстрых ударов. Один выбил трость, на которую Корсаков опирался. Второй пришелся по руке, которая тотчас же разжалась. Третий – в солнечное сплетение. Четвертый подсек ноги. Пятый, для уверенности, пришелся на спину.

Вильбуа навис над Корсаковым, прижав его кончиком собственной трости к полу так, что Владимир мог видеть лишь башмаки француза.

– Будут ли у вас еще пожелания, мсье? – издевательски поинтересовался цербер.

* * *

Корсакова определили в убежище. У большинства старых семейств, связанных с оккультизмом, рано или поздно появлялась подобная комната в доме. Ее стены, пол и потолок были исписаны защитными символами, которые дополнительно усиливали амулеты, от заговоренных распятий до языческих поделок, неказистых на вид, но явно прошедших проверку боем. В зависимости от знаний и способностей своего хозяина такое убежище могло выстоять от нескольких дней до нескольких недель в случае, если по душу оккультиста явится даже самый могущественный дух. Другое дело, что и в качестве тюрьмы его тоже можно было использовать. Собственно, поэтому Владимир и наслаждался теперь гостеприимством Лоредана.

Убежище оказалось куда комфортнее камеры в смоленской тюрьме, где Корсакову недавно довелось провести почти день. Логично, учитывая, что при необходимости здесь должен был укрыться сам хозяин палаццо. Окна отсутствовали. Свет давали газовые рожки вдоль стен. Голые стены были испещрены защитными узорами. Из обстановки – удобная кровать, на которую от нечего делать плюхнулся Владимир, письменный стол с креслом да ширма, отделяющая место для водных и гигиенических процедур. Все остальное было вынесено из комнаты. Самому Корсакову оставили только одежду, конфисковав и амулет-пентаграмму, и часы, и трость, и перчатки. К счастью, защита убежища надежно отрезала его от потусторонних сил, поэтому о внезапном возвращении его двойника беспокоиться не приходилось.

С внутренними переживаниями ситуация обстояла иначе…

– Итак, надеюсь, ты доволен! – объявил Петр, удобно устроившийся на кресле.

– Поди прочь, с самобичеванием я и сам неплохо справляюсь, – простонал Владимир, не поднимая головы с подушки.

– Ну нет! Кто-то же должен поздравить тебя с блестяще выполненной работой! Да, совет старейшин был изначально настроен к тебе предвзято. Но ты не преминул это усугубить своей пикировкой с Кроули, вторым по рангу человеком после Лоредана. А твое представление на маскараде? Это же просто высший сорт! Непрошеным вылезти вперед. Чуть ли не прямым текстом обвинить фон Гельдерна. Попенять старейшинам на их бездействие. Скажи-ка, перед кем ты красовался? Уж не перед Франческой ли? Я думаю, ты произвел неизгладимое впечатление. Особенно – восхитительным финалом. «Тогда попробуй забрать»!

Петр расхохотался, медленно растворяясь в пространстве. Владимир извлек из-под головы подушку, накрыл ею лицо и без особого энтузиазма попытался себя задушить.

Сочтя экзекуцию завершенной, он решил еще раз осмотреть свою темницу. Результаты осмотра его не сильно обрадовали. Дверь была крепкой и надежной – такую не вышибешь, а при малейшей попытке сбежится весь дом. Запиралась она с двух сторон. Корсаков неплохо умел вскрывать замки, но для этого требовались отмычки или хотя бы иные подручные средства, которых у него, естественно, не было. Ключ с противоположной стороны тоже, конечно, никто не оставил. Простукивание стен слабых мест или тайных ходов не выявило. Не нашлось их и под кроватью. Хотя Владимир полагал, что Лоредан вряд ли бы оставил убежище без запасного выхода, обнаружить открывающий его механизм ему не удалось.

Не то чтобы условия содержания были некомфортными. Ему оставили еды, весьма пристойной, воды и вина. Корсаков не сомневался, что все могло обернуться куда хуже, а Лоредан проявил редкое снисхождение. Но все равно сидеть запертым в четырех стенах, зная, что противник уже сделал свой ход, старейшины медлят, а главный подозреваемый разгуливает на свободе, было выше сил Владимира. Он злобно пнул дверь и крикнул:

– Хоть бы книгу какую-нибудь оставили!

После этого Корсаков вернулся обратно на кровать и, вопреки своим ожиданиям, крепко уснул.

* * *

Его разбудил звон ключей за дверью. Владимир распахнул глаза и резко сел. Сколько времени прошло, он не знал – окна отсутствовали, а свет газовых рожков оставался неизменным и днем, и ночью. Звяканье повторилось. Затем ключ заскрежетал о скважину. Затем пауза. Снова скрежет. И еще раз. Это становилось любопытным. Очевидно, человек, стоявший за дверью, не знал, какой из ключей подходит к двери. А значит, за ним пришли не Лоредан и Вильбуа или кто-то из слуг.

Корсаков подобрался. Прятаться в комнате было негде: ширма – слишком очевидно, под кровать он не протиснется, за кроватью – не спрятаться. Что оставляло два выбора: либо попытаться с ходу напасть на вошедшего, когда дверь откроется, либо подождать и посмотреть, что будет дальше. Оба варианта оставались рискованными. Однако… Если первый окажется удачным, то дальше у него появится шанс выбраться из палаццо Лоредана и возобновить расследование.

Этого было достаточно.

Человек за дверью наконец подобрал нужный ключ. Тот вошел в паз замка и трижды провернулся. Корсаков, памятуя, что дверь открывается наружу, уже был рядом. Массивная медная ручка опустилась. Щелкнул замок. Владимир не медля ударил в дверь ногой. Та распахнулась, сбив с ног опешившего человека за ней. Корсаков вылетел в коридор, пытаясь сориентироваться. Перед его тюрьмой стояли двое. Вернее, один из них скорее валялся на полу, но уже делал попытку подняться. Корсаков от души ударил его ногой в живот, а затем развернулся ко второму противнику. И опоздал.

Скрытая в тенях коридора тонкая фигурка отступила назад, разрывая дистанцию, и резко вскинула руку. Из рукава с мелодичным кликом вылетел и лег в изящную руку миниатюрный пистолет, немедленно нацелившийся Корсакову в лоб. По скорости реакции Владимир понял, что уйти с линии огня не успеет, и потратил последние мгновения жизни, готовясь к выстрелу, который ее оборвет.

Выстрела, однако, не последовало.

– Отойди от моего брата и подними руки! – У фигуры оказался на удивление певучий и красивый женский голос. К тому же знакомый.

Владимир перевел взгляд на первого противника, который корчился на полу после прилетевших ударов дверью и ботинком.

– Галеаццо? – недоверчиво спросил он.

– Figlio di puttana^[54], Корсаков, чтобы я еще хоть раз попытался тебя спасти! – простонал Бонавита, медленно присев у стены. – Франческа, можешь его пристрелить, я передумал!

Из теней, не опуская пистолета, выступила его сестра. Одета она была в черный костюм для верховой езды, абсолютно неуместный в высшем свете (да и в Венеции в целом, где лошадей не водилось уже много веков), но явно более удобный, чем бальное платье. Длинные волосы девушка убрала в тугой пучок на затылке.

– Не рекомендую давать мне повод, – произнесла Франческа. – Иначе вы вернетесь обратно в камеру. Или получите пулю.

– Но… почему вы пришли за мной? – спросил Корсаков, чувствуя себя немного Постольским, задающим глупые и очевидные вопросы.

– Потому что, как ни крути, ты единственный человек, который действительно может помочь нам понять, что случилось с отцом, – ответил Галеаццо, поднимаясь. – Подробности предлагаю обсудить потом. Кто-то мог услышать нашу потасовку.

– Я бы не назвал это потасовкой, от тебя никакого сопротивления не последовало, – хмыкнул Корсаков. Он уже готов был согласиться с другом, как внезапно в коридоре их стало четверо – буквально на одно мгновение.

– Ничего не забыл? – осведомился прислонившийся к стене Петр и выразительно посмотрел на руки брата, словно ожидал, что они в любую секунду превратятся в отвратительные щупальца наподобие коростылевских.

Корсаков вздрогнул и добавил:

– Но сначала нужно вернуть мои вещи.

Тень внутри его отозвалась тихим издевательским смешком, от которого хотелось поежиться.

– Приказы здесь отдаете не вы, – заметила Франческа.

Корсаков взглянул на нее – и ощутил жгучее желание шагнуть ей навстречу, вырвать из руки пистолет и впиться поцелуем в алые губы. И, хотя Владимир отдавал себе отчет, что Франческа действительно может вызвать у него подобные чувства, он точно знал, откуда появился этот внезапный импульс.

– Синьорина, давайте не будем портить вечер спорами или стрельбой, – попросил Корсаков, растянув губы в не своей кривой ухмылке, и поднял руку. Положив на ствол указательный палец, он медленным, не лишенным изящества – и абсолютно чужим – движением отвел пистолет в сторону.

После их последней встречи с полковником Владимир не использовал дар. Предупреждение жандарма, сколь жестоким оно ни было, оказало на него неизгладимое впечатление. Столь привычный к видениям, что подкидывала его дремлющая способность, Корсаков стал бояться их. Будто каждая вспышка чужих воспоминаний приближала его к превращению в нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Поэтому Владимир не пользовался даром при разборе отцовских документов. Намеренно забыл про него при встрече с мумией. Не призывал для помощи Горегляда. Избегал во время поисков следов в Будапеште. Перчатки будто срослись с его ладонями, став второй кожей. И Корсаков потихоньку привык к этому, даже найдя пару несомненных плюсов. Например, отсутствие паранормальных способностей потребовало от него куда больше внимания к классическим методам сыска – тем, что использовали его отец и дед. Когда к правде его приводили не открытые даром видения, а собственные умозаключения, победа оказывалась куда слаще.

Именно поэтому внезапно ворвавшееся в разум чужое воспоминание столь ошеломило его.

Глаза. Они со смертельным ужасом смотрят на пистолет в его… нет, в ее руке. Перед Корсаковым… нет, Франческой, застыл человек в драной, испачканной грязью одежде. Он бежал, пытался скрыться, но безуспешно. Она может разглядеть готовящиеся брызнуть из глаз мужчины слезинки. Его лицо исказила жалостливая гримаса. Он протягивает к ней пустые ладони. Рот открывается, но слова не успевают раздасться. Вместо них гремит выстрел. Пуля небольшого калибра попадает прямо промеж испуганных глаз. Брызги крови. Запах пороха. Мужчина падает на землю к ее ногам…

Корсаков вернулся в реальность и понял, что смотрит прямо в глаза Франчески. Он не мог даже предположить, насколько близко оказался к смерти, поддавшись импульсу двойника. Девушка была готова хладнокровно пустить ему пулю в голову.

«Интересно, знает ли брат об этой ее стороне?»

– Нам всем станет куда спокойнее, если я смогу забрать свои вещи, – уже своим голосом закончил Владимир. – Вы знаете, где они могут быть?

Несколько мгновений Франческа разглядывала Корсакова. Видимо, раздумывала, можно ли ему верить. Не могла же она почувствовать…

– Если они здесь, то храниться будут в старой кордегардии, – прервала его размышления Франческа. Мимолетным движением она вернула пистолет обратно в рукав и, развернувшись, поспешила по коридору.

– Откуда вы… – начал было Корсаков, но Галеаццо хлопнул его по плечу и прошептал:

– Никогда не спрашивай у этой вавилонской блудницы, откуда ей что-либо известно, спать будешь спокойнее.

Корсаков и Бонавита направились следом за Франческой по пустым коридорам палаццо. В отличие от бального зала, здесь было темно и холодно, а каменные стены без малейших украшений вызывали ассоциации не с барочным дворцом, а скорее с мрачным средневековым замком. Франческа, кажется, ориентировалась в них безошибочно. Она выбирала повороты, не задумываясь ни на секунду, а в какой-то момент даже нырнула за гобелен, закрывавший винтовую лестницу так, что не знающий о ее существовании человек прошел бы мимо.

– Сколько времени прошло с момента моего ареста? И почему здесь так пусто? – тихо спросил Владимир, пока они крались за девушкой.

– Меньше, чем ты думаешь, – ответил Галеаццо. – Буквально четыре часа. Скоро утро.

– Слуги Лоредана сейчас убирают бальный зал, – добавила Франческа. – Охрана дежурит у входов, а сам хозяин и старейшины продолжают советоваться в его личных покоях. Я веду нас так, чтобы не попасться никому на глаза.

– Но все же откуда…

– Младший сын Лоредана весьма хорош собой, – одарила его ледяной улыбкой Франческа, обернувшись на секунду. – Скучен, туповат, но весьма хорош.

Больше вопросов Корсаков не задавал. А вот существо внутри его буквально рычало от восторга. Владимир попытался заглушить его, насколько это возможно.

Спустя еще минуту Франческа вывела их к массивной дубовой двери. Девушка прислушалась, а затем приложила палец к губам. Троица приникла к темной нише у стены. Вскоре и до слуха Корсакова донеслись голоса из-за двери. Говорили они на итальянском, один – чисто, второй – с узнаваемым французским акцентом.

– Я не знаю, чего вы еще от меня хотите, – сказал первый.

– Посмотреть еще раз, – ответил француз. Вильбуа, несомненно. – Я не верю, что Корсаков заявился на маскарад с пустыми руками.

– Синьор, я могу сколько угодно изучать эти вещи, ответ будет тем же. Единственный артефакт среди них – это медальон. Но он просто защищает хозяина от одержимости. Да, возможно, нам стоит разобрать часы…

Корсаков сжал кулаки. И ему, и засевшему внутри духу сейчас очень хотелось ворваться в кордегардию и потребовать у Вильбуа реванша. Или просто убить его на месте с особой жестокостью. Но он понимал, что в открытом бою, скорее всего, проиграет, а любое порывистое решение поставит под угрозу Бонавита, которые вытащили его из плена. Первый голос, итальянца, будто почувствовав злобу Корсакова, продолжил:

– Но я не чувствую никаких эманаций. Скорее всего, это просто фамильная реликвия. Трость, безусловно, интересная. Вы же обратили внимание, что в ней скрыт клинок?

– Конечно, – ответил Вильбуа.

– Но на этом ее свойства кончаются.

– А перчатки? Они не слишком подходили к его костюму?

– Вещь изысканная. Не могу, правда, угадать, из какой кожи они сделаны… Но вновь повторяю, я не чувствую никаких признаков, что они являются артефактом. Какое бы средство ни использовал Корсаков для наложения проклятия, ни одна из этих вещей не помогала ему в этом. Рекомендую еще раз осмотреть зал. Возможно, он все-таки попытался избавиться от инкриминирующих улик прежде, чем вы его задержали. Я вам еще нужен?

Дверь распахнулась, глухо врезавшись в стену. Из кордегардии буквально вылетел Вильбуа. Даже в полутьме коридора Владимир видел, что француз чуть ли не дрожит от бессильной злобы.

«Он уязвим. Он не замечает ничего вокруг».

Вильбуа широким шагом миновал нишу, не заметив спрятавшихся в ней людей.

«Надо напасть сейчас. Со спины. Отомстить за унижение. Это логичный ход. Вильбуа ведь не отстанет и будет охотиться за мной до конца. Лучше избавиться от него сейчас!»

Владимир закрыл глаза и задержал дыхание. Эти мысли чужие. Они не принадлежат ему. Их нельзя слушать. Они должны замолчать…

Вновь раздались шаги. Итальянец, осматривавший его вещи, шаркающей походкой вышел в коридор. Это оказался сухонький старичок в пенсне и поношенном костюме, фигура которого показалась Владимиру знакомой. Видимо, он заметил его на маскараде. Старичок меж тем посмотрел вслед французу, растерянно пожал плечами и направился в противоположную сторону.

– Сейчас или никогда, Корсаков, – шепнула Франческа и первой скользнула за дверь.

Когда-то кордегардия служила для размещения личной стражи рода Лореданов. Ее внутреннее убранство так и осталось аскетичным – никуда не делись даже почерневшие пятна на стенах, там, где раньше чадили факелы. А вот предназначение комнаты изменилось полностью.

Вдоль стен стояли застекленные шкафы и железные шкафы-решетки, в которых хранились предметы, заключенные в индивидуальные футляры. Корсакову бросились в глаза окровавленный канделябр, явно проломивший чей-то знатный череп когда-то давно, и серебряная шкатулка, покрытая копотью и зашитая красным восковым шнуром. На центральном постаменте покоилась узкая цилиндрическая капсула с символами на древнеарамейском – внутри клубился сгусток тьмы, который слабо светился изнутри, как уголек, упрямо не желающий потухнуть. Рядом на стене висел кинжал из обсидиана с гравировкой на латыни: «Принадлежал одному из Троих, отвергших имя Господа». Но большую часть комнаты занимали запечатанные сургучовыми печатями свитки.

– Пророчества, – тихо пояснила Франческа.

– Ах да, он же их коллекционирует, – вспомнил Владимир.

– Эх, посмотреть бы парочку, незаметно… – протянул Галеаццо.

– Не переживай, вряд ли ты удостоился такой чести, чтобы в них написали про тебя, – фыркнула сестра.

Корсаков не слушал их. На столе в углу лежали его вещи: амулет, трость, часы и, самое главное, перчатки. Он почувствовал, как от одной мысли о том, что их крутили в руках и обследовали посторонние (и в особенности Вильбуа), внутри его снова разгорается ярость. Он быстро пересек комнату и схватил перчатки. Натянуть их на руки оказалось непросто – ладони тряслись, словно у пьянчуги, который дорвался до бутылки спиртного. Наконец он все-таки справился, благодарно прислушиваясь к тому, как возмущенно затихает чужой голос в голове. Амулет и часы он вернул на место уже спокойно и уверенно. А трость так вообще смахнул со стола и крутанул в воздухе пижонским жестом.

– Ну, теперь я не вижу поводов злоупотреблять гостеприимством синьора Лоредана, – довольно объявил он, повернувшись к своим спасителям. – Как вы намереваетесь меня отсюда вывести?