VII

1881 год, октябрь, Венеция, раннее утро

Предрассветная Венеция разительно отличалась от ночной. Исчезли толпы на набережных, оставив после себя догоревшие фейерверки и пустые бутылки вина. То тут, то там, завернувшись в плащи, храпели не дошедшие домой гуляки. По пустым переулкам гулял промозглый осенний ветер, а над водой канала повисли облачка тумана.

Франческа провела их к подвальному причалу, выходящему на один из мелких каналов. Бонавита уложили Владимира на дно лодки, накрыли предусмотрительно припасенным покрывалом и не давали выбраться до самого места назначения. Поэтому картины утреннего города Корсаков наблюдал сквозь узкий зазор между тканью и бортом, регулярно получая тычки от мстительного Галеаццо, когда тому казалось, что их беспокойный пассажир слишком уж высовывается.

Спустя час неторопливого плавания их лодка наконец-то причалила на мрачной и откровенно запущенной улочке, даже по венецианским меркам. Она была настолько узкой, что вряд ли сюда проникал свет даже в самый солнечный день. Дома, большей частью одно- и двухэтажные, поросли мхом, а штукатурка с них сползала струпьями. Корсаков, наконец-то получивший возможность выпрямиться в полный рост, мрачно огляделся по сторонам.

– Где это мы?

– В Каннареджо, недалеко от гетто, – назвал Галеаццо самый северный район Венеции. – Здесь тебя точно искать не станут.

– Да им и не придется, – фыркнул Владимир. – Достаточно заглянуть и спросить, не появлялся ли здесь чужак, – и все ткнут пальцем в мою сторону.

– Именно поэтому вы будете сидеть здесь, messere, – пропела Франческа. – Тише воды и ниже травы.

Так они оказались в самом высоком здании на улице, трехэтажной альберго^[55], которая, скорее всего, помнила еще времена Гольдони^[56]. А точнее – тогда же последний раз и ремонтировалась. На первом этаже, за трухлявой стойкой с неуместным позолоченным звонком, их ждал пузатый мужчина, которого Владимиру представили как синьора Клаудио. Помимо абсолютно необъятного живота, второй отличительной особенностью хозяина гостиницы были огромные пушистые усы-щетка, которыми он комично шевелил во время разговора. За толстяком водился должок, который Бонавита и решили взыскать, определив Корсакова в номер на чердаке. Единственное окно выходило не на улицу, а на глухой двор и море черепичных крыш, за которыми плескалось уже море настоящее. По скату ближайшего дома лениво прогуливался кот, недовольно поглядывая на не менее сумрачного Владимира.

– Итак, Корсаков, – обратилась к нему Франческа, усевшись на массивный старинный табурет. – Мы вас спасли не просто так. Что произошло с нашим отцом и как обернуть это вспять?

Галеаццо оперся спиной на стену, став неуловимо похожим на Петра, и молча кивнул, соглашаясь с сестрой.

– Ну, для начала давайте поймем, что нам известно, – сказал Корсаков. Он плюхнулся на кровать под балдахином, почти ожидая, что там просядет под его весом. Этого не случилось, однако клубы пыли вокруг него взлетели солидные.

– У нас есть пятеро участников Конклава, пораженных неизвестным проклятием. Их ничего не объединяет, кроме колец-печаток с буквами DM. На груди каждого из проклятых появились символы, которые не смогли расшифровать даже старейшины. Я ничего не упустил?

Бонавита синхронно покачали головами.

– Это оставляет нас с рядом вопросов, – продолжил Корсаков. – Кто мог это сделать? Что за проклятие он использовал? Что за символы проступили у подвергшихся проклятию? Какие последствия может иметь ритуал для жертв помимо летаргии? Почему выбрали именно этих пятерых и что означают DM? Какова итоговая цель нашего врага? И что мы можем сделать, чем противостоять ему?

– Можете отвечать на них в любом удобном вам порядке, – милостиво разрешила Франческа.

– Извольте, – согласился Корсаков. – Что касается вопроса «кто?», то ответ, думаю, очевиден. Общество, которое стояло за покушением на мою семью и последние десять лет занималось распространением оккультных практик в России и по всему миру. Почему выбрали именно де ла Серду, вашего отца и еще трех человек? Предположу, что они угрожали неким планам нашего врага. Что за кольца? Сомневаюсь, что они являются частью ритуала. Пострадавшие слишком опытны, чтобы самостоятельно нацепить проклятые предметы.

– Лоредан сказал, что он проверил кольца и они не несут в себе никакой силы, – добавил Галеаццо.

– Тогда логично предположить, что они служили для иной цели.

– Какой? – спросила Франческа.

– Например, служить отличительным знаком, чтобы их владельцы могли узнать друг друга при встрече, не будучи знакомыми в лицо, – предположил Корсаков.

– Хочешь сказать, что де ла Серда, наш отец и оставшиеся три жертвы состояли в каком-то еще более тайном обществе, чем другие члены Конклава? – удивился Галеаццо.

– Это бы объяснило, почему в качестве жертв выбрали именно их, но никакой очевидной связи установить не удалось, – задумчиво произнесла Франческа.

– Есть один нюанс, – заметил Корсаков. – Кто-то среди участников Конклава об их обществе все-таки знал. И смог навести на них проклятие.

– Предатель… – кивнула Франческа.

– Именно! В пользу этой версии говорит также засада, организованная Фаруком. Кто-то должен был знать, когда я буду на аудиенции у старейшин, и направить его по моему следу. А это значит, что у нас есть две линии расследования. Первая – найти предателя. Старейшины не поверили мне, поэтому вряд ли займутся его поисками. Это придется сделать нам. Мы либо выбьем из него правду, либо заставим вывести на тех, кто отдавал ему указания. Вторая ниточка – это найти все-таки упоминания о подобных проклятиях и попробовать найти способ обернуть их вспять. Я так понимаю, что ваш отец много времени проводил в Венеции. В палаццо же найдется библиотека? Или его личный кабинет? Кто-то должен осмотреть их.

– Брат этим займется, – безапелляционно заявила Франческа.

– Эй, почему я-то? – возмутился Галеаццо.

– Во-первых, потому что ты был ближе к отцу и лучше представляешь ход его мыслей, – спокойно пояснила девушка. – А во-вторых, потому что у синьора Корсакова есть какой-то план. За ним следует присматривать. И поручить это более ответственному человеку, чем ты.

– Эх… Справедливо, – на удивление легко согласился Галеаццо.

– Что же до вас… – Франческа повернулась к Корсакову. – Вы, верно, хотите найти следы предателя?

– Да, – кивнул Владимир. – В городе у него есть сообщник. Фарук-бей. Они должны как-то общаться. Нужно застать их с поличным.

– Но на Конклав приехали несколько сотен человек, – возразил Галеаццо, по-ученически подняв руку. – Это все равно что искать иголку в стоге сена.

– Возможно, – пожал плечами Корсаков. – Но я все еще уверен, что Отмар фон Гельдерн связан с заговором. И, раз у нас нет других кандидатур, начать следует с него. Причем не теряя времени.

– То есть ты хочешь следить за ним? На улицах? Когда любой участник Конклава, завидев тебя, забьет тревогу? – принялся загибать пальцы Галеаццо. – Это невозможно.

– Возможно, – довольно ухмыльнулся Корсаков. – Ты забываешь одну важную вещь, о которой сам мне говорил. В Венеции сейчас карнавал. Вряд ли кто-нибудь заподозрит еще одну маску.

* * *

Говоря про время, Владимир не кривил душой. Он исходил из того, что его побег уже был обнаружен обитателями палаццо Лоредан. Возможно, старейшине удастся сохранить эту новость в тайне, но захочет ли он это сделать? А значит, вести о том, что Корсаков на свободе, дойдут и до предателя, которому потребуется передать их Фаруку. Оставалась самая малость – чтобы этим предателем действительно оказался фон Гельдерн, иначе все планы Корсакова пойдут прахом.

Для начала пришлось сменить одежду. Бонавита заранее перевезли часть вещей Корсакова в гостиницу Клаудио, а потому Галеаццо оставалось лишь найти для Владимира новые маску и плащ, что тот и сделал с завидной быстротой. Заодно он прихватил корсаковский револьвер и кобуру. Их как раз успешно скрыли полы плаща, а сам Владимир чувствовал себя куда увереннее с оружием.

Франческа также исчезла, но быстро вернулась, сменив костюм для верховой езды на более привычное облегающее черное платье. Вместо маски ее лицо скрывала традиционная венецианская вуаль^[57], из тех, что Байрон находил крайне соблазнительными и жалел, что они уходят в прошлое.

– Нам действительно нужно торопиться, – сказала она. – Я выяснила, где живет фон Гельдерн. Это на другом конце города. Набережная Дзаттере. Корсаков, вы готовы?

Владимир кивнул, и Франческа, не вымолвив больше ни слова, развернулась и направилась вниз по скрипучей лестнице гостиницы.

– Друг, я не уверен, что стоит это говорить, но на всякий случай скажу, – тихо произнес Галеаццо, прежде чем Корсаков вышел следом. – Будьте осторожны. И приглядывай за Франческой. Не допусти, чтобы с ней что-то случилось.

Поняв, что стал непривычно серьезен, Бонавита добавил уже шутливым тоном:

– В конце концов, нельзя допустить, чтобы от нашего семейства осталась лишь паршивая овца вроде меня!

– Ты говорил, что Франческа ваша паршивая овца, – припомнил Корсаков.

– Нет, она хотя бы умная, – с тяжелым вздохом отмахнулся его друг.

– Хорошо, сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, – пообещал Владимир.

Корсаков прекрасно понимал, какая боль скрывается за напускной беззаботностью Галеаццо. Их с Франческой мать скончалась, когда они были еще детьми. Отец проклят, и никто не смог бы дать гарантий, что он выживет. Сестра – единственный родной человек, который у него остался. А уж что испытывает человек, потерявший близких, Владимир знал не понаслышке.

Путь до набережной Дзаттере занял у Корсакова и Франчески чуть меньше часа. Причем Владимир не сомневался, что без спутницы он добирался бы намного дольше. Франческа интуитивно чувствовала направление – какой маршрут выбрать, какой мост перейти, где воспользоваться traghetto^[58], а где кликнуть гондольера. Всю дорогу девушка хранила молчание, но Корсаков чувствовал, как она кидает на него подозрительные взгляды даже сквозь закрывающую лицо вуаль. Владимир же просто любовался ее точеным силуэтом, памятуя о том, что вскоре его внимание будет занято совсем другими вещами. А больше всего его радовали перчатки, гарантировавшие, что все мысли, проносящиеся в голове, принадлежат только ему.

Дзаттере оказалась длиннющей набережной на южной оконечности района Дорсодуро. Хотя формально она считалось одной-единственной улицей, местные жители для удобства разделяли ее на несколько участков, названных в честь важных ориентиров. Так, объяснила Франческа, какая-то часть ее могла носить имя «Дзаттере у длинного моста» или «Набережная неисцелимых», по расположенному рядом госпиталю. Нужный им отрезок звался «Дзаттере ай Джезуати», в честь соседней церкви ордена иезуитов.

Фон Гельдерн остановился в гостинице, расположившейся в каменном здании старого склада на углу улицы, рядом с очередным мостом через маленький канал. И Корсаков вынужден был признать, что устроился он со вкусом. Окна гостиницы выходили на набережную канала, за которым простирался остров Джудекка, лежащий отдельно от остальной Венеции. Панорама его роскошных дворцов с таящимися за высокими стенами садами. Эта картина отчего-то напомнила Владимиру родной Петербург.

Осеннее солнце уже воцарилось на небе и заливало Дзаттере теплым светом. Но камни набережной, остывшей после ночи, оставались холодными, отчего в воздухе повисла легкая, едва заметная дымка. По каналу сновали лодчонки и пароходы, а на поверхности воды плясали солнечные блики. Не хватало лишь удобного и незаметного поста для наблюдения. Но и этот вопрос решился, когда двери расположенной по соседству старенькой кофейни распахнулись и щурящийся от солнца хозяин принялся вытаскивать на набережную столы и стулья. Корсакову эта богемная привычка очень нравилась, и он скучал по ней, возвращаясь в Петербург, где обычай пить кофе или вино прямо на улице пока не прижился. Вероятно, в силу климатических особенностей. Про другие города бескрайней империи и говорить не приходилось в свете особенностей уже культурных.

Владимир и Франческа уселись за первый столик, накрытый белоснежной скатертью, заказали кофе с утренней выпечкой и принялись разглядывать хорошо видимый от них вход в гостиницу. Хозяин, принесший их заказ, слегка удивленно покосился на двух молчаливых гостей, но ничего не сказал. Видимо, принял за чудаковатых иностранцев, слишком уж вдохновившихся венецианскими традициями, которые и так переполняли Венецию и к которым он уже начал привыкать.

– Нам следует поговорить о чем-нибудь, – заметил Корсаков, пригубив кофе. Напиток оказался изумительно сварен. Владимир зажмурился от удовольствия, почувствовав себя котом на солнышке.

– Зачем? – холодно спросила его Франческа, не отрываясь от крыльца гостиницы.

– Затем, что иначе молчаливая пара в масках посреди кафе выглядит странно.

– Возможно, мы в ссоре.

– По моему опыту, люди в ссоре не сидят вместе в кофейне поутру, – резонно возразил Корсаков. – Это несоответствие. А несоответствия привлекают внимание.

– И что же, нужно представить, что у нас свидание? – удостоила его взглядом Франческа.

– Вот видите, у нас уже получается, – чуть улыбнулся Корсаков, машинально перекатывая между костяшек пальцев монету в двадцать лир. Привычка успела настолько укорениться в нем, что не мешали даже перчатки. – Почему бы и нет? Тем более что кофе я вас угощаю.

– Вы не в моем вкусе.

– Я помню, вам важно, чтобы спутник был хорош собой. С другой стороны, я не скучен, не туповат и вообще могу быть интересным собеседником.

– Вы себе льстите.

– Нет, констатирую факты. Я стараюсь оставить в прошлом период, когда присутствие красивой женщины лишало меня дара речи.

– Хотела бы я познакомиться с вами в этот период! – Судя по голосу, Франческа была раздражена. Она полностью повернулась к Владимиру и спросила: – Вы пропустили мимо ушей все, что я говорила на балу?

– Про то, что от меня исходит угроза вашей семье? Поверьте, я всегда готов признать свою вину, если и впрямь виноват. Если бы ваш отец оказался единственной жертвой проклятия или к нему присоединился только де ла Серда – я безусловно считал бы, что подверг их опасности. Но с оставшимися тремя меня ничего не связывает. Мы даже не знакомы. Всех пятерых объединяют кольца. А значит, это совсем другая игра…

– Игра? Вот что это для вас?

– Не для меня. Для некоторых моих союзников. И для врагов. По крайней мере, для тех, с кем я успел столкнуться. Огромная шахматная партия, где мы все являемся фигурами. Как вы понимаете, меня эта ситуация не слишком устраивает.

– И чего же вы хотите добиться, раз все равно участвуете в этой игре? – Корсакову показалось, что впервые за весь разговор он услышал в голосе Франчески нотки интереса.

– Дойти до края доски, – честно ответил он. – Шагнуть с него. Посмотреть в глаза игрокам. И задать им пару неприятных вопросов.

Краем глаза он увидел движение у моста и присмотрелся. По ступенькам бегом спускался запыхавшийся юноша, держащий в руках какую-то бумагу.

– Так-так-так, – протянул Владимир. – Как думаете, это насчет моего побега?

Франческа проследила за его взглядом и ответила:

– Я видела его раньше. Слуга. Из палаццо Лоредана. Так что наверняка насчет вашего побега.

Корсаков подавил рефлекс подобраться, словно почуявшая след охотничья собака, и заставил себя усесться максимально расслабленно. К этому моменту за соседними столиками уже устроились несколько иностранцев, судя по разговорам – англичан, а потому Владимир с Франческой перестали так уж сильно выделяться, но он успел усвоить, насколько может выдавать человека его язык тела. Прошло две минуты. Слуга вышел из гостиницы уже без прежней прыти (и листка бумаги). Он беззаботно поднялся по ступенькам моста и направился в обратную сторону.

– Послание доставлено, – констатировал Корсаков. – Подождем реакции.

Она последовала практически незамедлительно. Гельдерн торопливо сбежал с крыльца, на ходу запахивая элегантно-сдержанный костюм и приглаживая растрепанные седеющие волосы. Он был настолько погружен в свои мысли, что не обратил никакого внимания на посетителей кофейни. Владимира это лишь порадовало.

– Пройдемся? – предложил он Франческе и скорее угадал, чем увидел, как под вуалью ее губы сложились в азартную улыбку. Небрежным жестом Корсаков бросил на стол двадцать лир, с которыми игрался, поднялся и предложил руку спутнице. Та, после секундного раздумья, заняла место слева от Владимира. Стараясь не суетиться, они двинулись по набережной, не упуская Гельдерна из виду. А тот все шел и шел вдоль моря, изредка озираясь по сторонам, но довольно рассеянно.

– Как думаете, куда он направляется? – спросил Корсаков.

– Ну, поворот к Академии он уже миновал, – ответила Франческа. – Возможно, он идет к складам в конце набережной либо свернет в городские кварталы.

Словно услышав ее, австриец нырнул направо, в открывшийся переулок. Поравнявшись с поворотом, Корсаков прижался к стене и аккуратно выглянул, на случай если Гельдерн обернулся и проверяет, нет ли за ним хвоста. Но увидел лишь его удаляющуюся спину. Пропустив вперед двух моряков, чтобы не маячить, Владимир и Франческа отправились дальше.

Кажется, австриец не пытался сбросить потенциальных преследователей, по крайней мере – специально, но его маршрут все равно оказался запутанным и извилистым. Гельдерн нырял в арки и переулки, переходил мост за мостом, упрямо двигаясь в неизвестном Корсакову направлении. Владимир давно утратил всякую ориентацию, а потому ему лишь оставалось поверить на слово Франческе, когда та сказала:

– Он идет на северо-запад. Кажется, я догадываюсь куда.

Темный извилистый переулок внезапно закончился морем света. Перед Корсаковым раскинулась длинная площадь, обрамленная маленькими разноцветными домишками. Самым высоким зданием оказалась массивная церковь на углу, сейчас скрытая строительными лесами. На первых этажах домов располагались многочисленные лавки, выставившие на прилавки и просто брусчатку ящики с товарами, а посреди площади образовался шумный рынок. Тут же, рядом, играли дети. На них неодобрительно косились старушка, подметающая свое крыльцо, и ее рыжий кот, развалившийся на подоконнике.

– Площадь Святой Маргариты, – пояснила Франческа. – Назвали по той закрытой церкви. Раньше площадь была меньше, но при австрийцах засыпали несколько каналов, из санитарных соображений. Теперь понятно, куда шел Гельдерн.

– И куда же?

Вместо ответа девушка качнула головой, предлагая Корсакову посмотреть самостоятельно. Австриец остановился у книжной лавочки с неброской, выцветшей на солнце вывеской «Libri antichi di Ruggeri»^[59], еще раз огляделся вокруг и нырнул в дверь.

– Дайте угадаю: магазинчик непростой? – уточнил Владимир.

– Очень известный в наших кругах, – кивнула Франческа.

– Так… – Корсаков задумался на секунду, а затем решительно заявил: – Я подойду поближе. Вы оставайтесь здесь.

– Вот еще! – возмутилась девушка. – С чего это вы…

– С того, что на площади мы будем как на ладони. А Гельдерна могут ждать сообщники. Не знаю, внутри или снаружи. Соваться в лавку вместе – глупый риск. Не говоря уже о том, что, если меня опознают, вам нельзя быть рядом. Я просто аккуратно загляну и посмотрю, чем он занят. А затем вернусь, и мы решим, что делать дальше.

Ответа он дожидаться не стал и поспешил к лавке. Франческа, вопреки его ожиданиям, не стала спорить или следовать за ним. Она с беззаботным видом слилась с толпой на рынке, незаметно выбрав точку, с которой идеально просматривался вход в магазинчик. Владимиру лишь оставалось позавидовать ее умению.

Корсаков подошел к дому, в котором располагалась лавочка, и аккуратно, стараясь не маячить, заглянул в окно. Внутри его ждал привычный букинистический беспорядок. Многочисленные шкафы были заставлены книгами в потертых кожаных обложках, на первый взгляд – без какой бы то ни было системы. В падающих из окна лучах солнца плясали пылинки. В столь ранний час посетителей внутри было не слишком много – и, к удивлению Корсакова, одним из них оказался Гельдерн.

«Что за черт?» – подумалось Корсакову. Обычно подобные лавочки хранили оккультную литературу либо в подвалах, либо в сокрытых от посторонних комнатах за прилавками, подальше от чужих глаз. Владимир сомневался, что хозяин венецианского магазина (очевидно, Руджери) чем-то отличался от своих собратьев по ремеслу. Тогда… Что же, Гельдерн решил найти себе обычную книгу, чтобы почитать на досуге?

Австриец тем временем прохаживался вдоль стеллажей, внимательно разглядывая корешки. Наконец он остановился, вытянул одну из книг и принялся ее лениво пролистывать. Корсаков приник к стеклу настолько, насколько позволяла полумаска. Его внимательность не осталась без вознаграждения. Быстрым, почти незаметным движением Гельдерн извлек из кармана сюртука листок бумаги, вложил его меж страниц, захлопнул книгу и поставил ее на место. Затем, вежливо кивнув владельцу, направился к выходу.

Корсаков отпрянул от окна и постарался непринужденно прислониться к стене. Гельдерн вышел из лавки и огляделся. Его взгляд бегло скользнул по Владимиру, который внутренне сжался, но, судя по полному отсутствию интереса в глазах австрийца, тот не признал его под маской.

«Повезло!»

Гельдерн неторопливо зашагал прочь с видом человека, у которого гора свалилась с плеч. Владимир не сомневался, что послание сообщнику осталось между страниц книги на полке. Или же… Или это был отвлекающий маневр? А главное – что же делать дальше? Ждать, пока не появится Фарук? А что, если он пришлет кого-то вместо себя? Или Корсаков не узнает его в маске? Может, вновь проследить за Гельдерном? Или все же войти в лавку и прочитать записку?

Мысли лихорадочно роились в голове Корсакова, лишая его столь необходимого сейчас хладнокровия. Он увидел Франческу, которая неуверенно переводила взгляд с него на удаляющегося Гельдерна. Что же делать?! Повинуясь минутному порыву, Владимир нырнул в лавку.

Хозяин удивленно взглянул поверх очков на нового посетителя в маске и черном плаще.

– Могу вам чем-то помочь, синьор?

– Э-э-э… – замялся Корсаков. – Да. У вас есть Данте? «Божественная комедия»?

– Кажется, была в том зале. – Продавец, к облегчению Владимира, махнул рукой в сторону стеллажей, у которых недавно крутился Гельдерн. – Позвольте мне…

– Нет-нет, не утруждайтесь, – замахал руками Корсаков. – Уверен, что смогу найти ее самостоятельно.

Он направился к нужному шкафу, едва сдерживая нетерпение и стараясь делать вид, что ищет Данте среди полок. Наконец он поравнялся с нужной книгой, которая оказалось сборником любовной поэзии. Представив, как Гельдерн и Фарук оставляют друг другу послания среди чужих признаний в любви, Владимир невольно фыркнул. Он осторожно снял томик в синей обложке с полки и пролистал страницы, пока не наткнулся на сложенный пополам листок дорогой бумаги. Корсаков развернул его, ожидая увидеть шифр, но вместо этого прочитал одно-единственное слово:

«Erwischt!»^[60]

– Рад снова видеть вас, мсье, – раздался за спиной знакомый французский прононс с издевательской интонацией.

Корсаков медленно обернулся, прекрасно представляя, кто окажется перед ним. Средний рост. Крепкое телосложение. Короткие волосы и уставные усы. Спичка во рту. Вильбуа. Цербер.

Таиться смысла не было. Владимир не спеша снял полумаску и взглянул на своего преследователя.

– Вы исчезли так скоро, что я не имел возможности с вами попрощаться, – продолжил цербер.

– Не хотел вас беспокоить, – беззаботно покачал головой Корсаков. – Позвольте вопрос: наша встреча здесь результат ваших талантов или моей беспечности?

– Всего понемногу, – ответил Жан-Морис. За его спиной, почуяв неприятности, поспешно ретировались хозяин лавки и его немногочисленные посетители. – Видите ли, до того как окунуться в ваш странный мир тайных обществ и оккультных знаний, я служил в военной разведке. И один из моих, не побоюсь этого слова, талантов заключался в том, чтобы ловить беглецов. Ведь я вычислил одну преинтересную закономерность.

Он сделал шаг вперед, окончательно отрезая Корсакова от двери. Владимир подавил в себе инстинктивное желание отступить назад и остался на месте. Он успел оценить будущее поле боя. В зале, где он находился, отсутствовали двери, а окошки были слишком маленькими для взрослого мужчины. Единственный путь к выходу лежал через Вильбуа.

– И какую же? – поинтересовался Корсаков, отстегнув цепочку под горлом и сбросив с себя плащ, чтобы не мешал в драке.

– Существует два типа беглецов, – лениво ответил цербер. Он последовал примеру собеседника и скинул сюртук, оставшись в рубашке и жилете. – Первые, самые редкие и самые опасные, не имеют цели. Они бегут, чтобы бежать. Не остаются подолгу в одном месте. Не привязываются к окружающим. У них больше общего с дикими зверями, нежели с людьми. Найти их и поймать очень сложно. Но вы, Корсаков, не таковы.

– Да неужели? – Владимир вскинул брови в притворном изумлении.

– Да, – подтвердил Вильбуа. – Вы относитесь ко второму, более распространенному типу. Прошу простить, если задел ваше самолюбие.

– Не беспокойтесь, ваши слова не поколебали мою веру в собственную исключительность.

– Я рад. Так вот, второй вид беглецов имеет цель. Возможно, это спрятанные деньги. Любовница. Семья. Незаконченное дело. Навязчивая идея. Понимаете, когда на Конклаве вы пытались бросить тень на мсье фон Гельдерна, я понял, что это не просто уловка. Нет, вы действительно в чем-то его подозреваете. И желаете это доказать. А потому я понадеялся, что он поможет заманить вас в ловушку.

– Сообщили ему в письме, что я сбежал, велели прийти сюда в надежде, что я буду за ним следить, и принялись ждать, – констатировал Корсаков. – А я попался…

– Надо признать, это меня слегка разочаровало, – со скорбным видом кивнул Вильбуа. – С другой стороны, вы сэкономили мне время и силы. И, хотя мне, безусловно, приятна наша беседа, я бы попросил вас пройти со мной и ответить на несколько вопросов.

– Например?

– Например, кто помог вам сбежать?

– А ведь вы меня недооцениваете, Вильбуа! – Владимир попытался вложить в ухмылку всю возможную в данных обстоятельствах самоуверенность. – Возможно, я сбежал самостоятельно.

– Сомневаюсь, – покачал головой цербер. – А теперь довольно разговоров. Идемте. И… – Тут он позволил себе ответную усмешку. – Вашу трость, пожалуйста, мсье Корсаков.

– Мне бы хотелось ее оставить, – ответил Владимир, переступив с ноги на ногу и приняв защитную стойку.

– Я вынужден настаивать.

– Тогда попробуй забрать.

Корсаков сделал выводы из своего позорного поражения в прошлый раз. Он успел понять, что Вильбуа – мастер canne de combat, французского искусства боя на тростях. Данное единоборство совмещало в себе как использование трости в качестве оружия, так и молниеносные удары руками и ногами, перенятые из бокса и савата. Это делало француза страшным противником. Но если в прошлый раз на стороне цербера был элемент внезапности, то сейчас Корсаков надеялся, что его фехтовальная подготовка поможет ему биться. Конечно, оставался еще револьвер на поясе (и Владимир не сомневался, что Вильбуа видит его). Но Корсаков сомневался, что француз имел какое-то отношение к заговору. Он лишь цербер – защитник Конклава и старейшин. А стрелять в невиновного человека, с которым они к тому же делают одну и ту же работу, Владимир не собирался.

Противники начали сближаться. Дощатый пол старой книжной лавки скрипел под каблуками. Между рядами переполненных полок витала пыль. Свет пробивался через мутное стекло – тускло, косо, не спасая от теней.

Вильбуа напал первым. Он верно рассудил, что второй раз сбить Владимира с ног у него уже не получится, а потому сменил тактику. Его оружие – тяжелое, с утолщенным наконечником, больше похожее на булаву, чем на трость – описало дугу и с поразительной скоростью упало снизу вверх, целясь в запястье. Корсаков парировал. Рука от вибрации и силы удара слегка онемела, а тонкая трость заскользила и чуть не вывернулась из пальцев. Второй удар целил в висок, короткий, хлесткий. Корсаков отклонился, но напоролся на книжную полку. Та качнулась, книги посыпались вниз, задели плечо. Вильбуа использовал его замешательство и атаковал корпус. Корсаков отпрыгнул назад. Нога задела стопку книг, он почти потерял равновесие, но устоял. Схватка начиналась явно не в его пользу.

Корсаков держал трость рукоятью вверх, сместив для удобства центр тяжести. Атаковать он даже не пытался. Блок, шаг в сторону, скольжение, откат. Он не искал возможность удара, лишь выдерживал натиск.

Вильбуа не играл с ним, как дядя Михаил. Бил с расчетом не убить, но обезоружить и сломать конечности. Он менял темп, нажимал, потом отступал, заманивая. Его удары били по суставам, прицельно, расчетливо. Один – в плечо, второй – по колену, третий – хлест сбоку. Корсаков защищался и скользил вдоль полок, пока не уперся в тупик.

Вильбуа развернулся вокруг своей оси, ударил снизу по предплечью. Трость вырвалась из рук Корсакова, но тот нырнул вниз, под следующий удар, и поднял ее снова, мимолетом заметив, как ладонь чиркнула по книжной пыли. Следующий удар цербера рассек воздух рядом с виском. Корсаков перекатился, вскочил и отбил новую атаку. Вильбуа понял, что Владимир слишком концентрируется на трости, потому финтом увел ее в сторону и пнул противника ногой, целя в солнечное сплетение. Корсаков отпрянул в последний момент и ткнул француза набалдашником в грудь. Вильбуа потерял равновесие и опрокинулся назад, но превратил падение в кувырок и вновь оказался на ногах, замерев рядом с хлипким стеллажом.

– Что такое, Корсаков? – прорычал он. – У вас же есть револьвер и шпага!

– Я не враг вам и не хочу убивать… – ответил Владимир.

Цербер не стал его дослушивать и вновь атаковал, но у Корсакова уже был план. Он отбил удар, заставив француза прижаться еще ближе к шкафу, а затем дернул полку свободной рукой. Та упала, осыпав Вильбуа градом книг.

– …но всегда готов просветить в вопросах литературы! – закончил мысль Владимир и, ловко обогнув противника, бросился к выходу. Вильбуа, пошатываясь, ринулся следом.

В этот момент дверь лавки отворилась и на пороге замерла тонкая девичья фигура в черном платье. Сквозь полог вуали Корсаков успел разглядеть удивленно распахнутые глаза Франчески.

Времени на раздумья не было, и Владимир воспользовался первой идеей, пришедшей в голову. Он перекинул трость в левую руку, обхватил ею девушку и резко развернул, выставив между собой и Вильбуа. Правая ладонь скользнула к кобуре и выхватила револьвер.

– Ни шагу больше, иначе кто-то умрет! – крикнул Корсаков.

– Что вы… – возмущенно начала Франческа.

– Молчать! – рявкнул Владимир и перевел дуло револьвера на застывшего посреди лавки Вильбуа.

– И что дальше? – саркастично поинтересовался цербер. – Минуту назад вы не хотели стрелять в меня, а теперь угрожаете убить и меня, и невинную мадемуазель?

Корсаков лихорадочно искал выход. К своему ужасу, он понял, что, несмотря на полную неуместность, мысли его постоянно возвращаются к прижавшейся к нему Франческе. Она, к счастью, успела оценить ситуацию и перестала сопротивляться, ожидая дальнейшего развития. Владимир не сомневался, что у нее-то в голове как раз хватило бы идей, как выбраться из этого положения. Ему же оставалось импровизировать.

– Бросьте револьвер и отпустите девушку, Корсаков, – спокойно приказал Вильбуа.

Вместо ответа Владимир вскинул револьвер и выстрелил в цепь, удерживающую под потолком массивную чугунную люстру с погашенными по случаю солнечного дня свечами. Раздался треск. Разматывая за собой железные звенья, люстра устремилась вниз, прямо на Вильбуа. Тот успел вовремя отпрыгнуть в сторону, но Корсаков не дал ему опомниться, толкнув ему навстречу Франческу. Та исполнила свою роль идеально – будто бы оступившись, девушка налетела на цербера и, крепко обхватив руками, повалила на пол с жалобным криком.

– Scusatemi, signorina! – озорно вскричал Корсаков и вылетел на площадь. Зеваки, привлеченные шумом из лавки, испуганно бросились врассыпную при виде человека с револьвером. Владимир на бегу спрятал оружие в кобуру. Он не стал пересекать площадь, а свернул сразу за угол. Вокруг сомкнулись стены узкого переулка. Широкими шагами Владимир бежал на свет, но в последний момент вынужден был резко затормозить. Переулок обрывался прямо в широкий канал с зеленой водой. Корсаков заозирался в поисках выхода, когда от стены отделилась незамеченная ранее фигура. Он потянулся за револьвером, но ему на голову обрушился мощный удар, от которого он рухнул назад, в воду, чувствуя, как сознание покидает его.