V

1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Бонавита

– Ты раздобыл мне револьвер?

– За кого ты меня принимаешь, каморристу?^[40] Кстати, которая лучше, Арлекин или Призрак?

С этим вопросом Галеаццо обернулся к Корсакову, держа в руках две маски, черную и белую. Первая, черная и с маленькими наростами, похожими на чертовы рога, изображала Арлекина, персонажа итальянской комедии. Вторая представляла собой прекрасное андрогинное лицо, посреди которого пролегала линия, делящая маску на белую и золотую части.

– Арлекина, он лучше сочетается с твоим характером, – проворчал Корсаков и повторил: – Ты раздобыл мне револьвер?

– Да раздобыл, раздобыл, вон коробка лежит. – Галеаццо, продолжая сосредоточенно изучать маски, рассеяно махнул в сторону столика у камина, где раньше стояла шахматная доска.

Они находились в гостиной палаццо Бонавита, завершая приготовления к маскараду. С момента нападения прошло два полных дня. Владимир не стал сообщать о нем старейшинам – после оказанного ему приема вероятность того, что они поверят ему на этот раз, была крайне мала. Зато Галеаццо воспринял его со всей серьезностью и запретил перемещаться по Венеции без него. По факту это означало, что перед Корсаковым стоял выбор – безвылазно сидеть дома или сопровождать друга по остериям и винным погребам. Единственная уступка, на которую пошел Бонавита, – это сходить с Владимиром к знакомому портному, который подогнал под гостя выходной фрак, и в мастерскую масок. Корсаков не мучился от необходимости выбирать что-то по душе. Он ограничился обычной белой полумаской.

Владимир открыл небольшой деревянный ящичек на столе и принялся разглядывать его содержимое. На дне покоился револьвер, в котором он опознал армейскую модель ремингтона 1858 года, в комплекте с кожаной кобурой. Любимое оружие покорителей Дикого Запада.

– Я что, похож на американского ганфайтера^[41]? – недовольно уточнил Корсаков.

– Простите, messere^[42], но твой ужасный «Ле Ма» в Венеции достать невозможно, а это надежная и удобная модель, – отозвался Галеаццо.

Тут Владимир был вынужден с ним согласиться. Ле ма был тяжел – что на вес, что в обращении. Перезарядка его занимала минимум пять минут, немалый срок. Хотя Корсаков считал, что если после первого высаженного в цель барабана та продолжит двигаться, то заряжать новые пули станет уже некому, он признавал практичность более распространенных американских револьверов. В комплекте с ремингтоном шли не только патроны, но и два сменных барабана, которые можно было снарядить заранее, а затем, даже в пылу боя, заменить за полминуты, а при должной сноровке – и того быстрее. Владимир вскинул револьвер, примеряясь к его весу и прицелу.

– Тебя все равно не пустят с ним на бал, – заметил Галеаццо. Он наконец остановил свой выбор на Арлекине, беззаботно швырнув ставшую ненужной вторую маску через плечо.

– Если на бал не заявится толпа кадавров, то там он мне и не понадобится, – ответил Корсаков.

– Ragazzi, siete pronti?^[43]

В гостиную вошел высокий, статный мужчина с серебристыми висками и холодными серыми глазами. В молодости он явно был красавцем, да и сейчас мог произвести впечатление на дам, если бы не строгое и усталое выражение лица. Другими словами, Гаэтано ди Бонавита-и-Орсини служил постоянным напоминанием о том, как будет выглядеть его сын спустя двадцать пять или тридцать лет постоянной борьбы с потусторонними силами.

– Да, отец, – ответил Галеаццо. Владимир заметил, как с друга мигом слетел шутовской вид. Галеаццо вытянулся перед отцом по стойке «смирно», будто солдат при виде генерала.

– Готовы, синьор Бонавита, – сказал сам Корсаков, вежливо склонив голову.

Гаэтано он видел второй раз в жизни. Как объяснил его сын, Бонавита-старший почти не появлялся дома, в Милане, где обычно проживало семейство, постоянно пропадая в разъездах или в Венеции. Чем он здесь занимался, оставалось секретом даже от его собственных взрослых детей. Гаэтано заглянул в свой дворец поприветствовать Корсакова вечером после встречи со старейшинами и стычки с кадаврами Фарука. Галеаццо убедил Владимира поделиться этими событиями с отцом. Тот выслушал гостя внимательно, но посоветовал лишь никуда не выходить в одиночку и вообще быть осторожным. При этом Корсакову показалось, что он хотел сказать что-то еще, но в последний момент передумал.

– А где твоя сестра? – обратился к сыну Гаэтано.

– Вы же ее знаете – Отвечая, Галеаццо использовал уважительное обращение, что многое подсказывало о его взаимоотношениях с родителем. – Платье, макияж, прическа, чашечка кофе, немного сплетен. Но она будет на месте, не сомневайтесь. Скорее всего, даже раньше нас.

– Хорошо, – кивнул Бонавита-старший. – Убедись, что лодка готова. Я скоро буду.

Галеаццо поклонился и вышел. Корсаков последовал за ним, но хозяин дворца остановил его, положив руку на плечо.

– У вас назначена встреча с де ла Сердой, не так ли? – спросил Гаэтано.

– Откуда вы… – вырвалось у Корсакова. Он тут же мысленно обругал себя. Давно уже пора было научиться хранить секреты.

– От самого дона Симона, – не дал ему закончить Бонавита. – Хочу дать вам совет. Расскажите ему все, о чем рассказали мне. И даже то, о чем сочли нужным умолчать. Дон Симон должен узнать все. Только так он сможет вам помочь. И, поверьте, он единственный, в чьих силах это сделать. Надеюсь, вы меня услышали. Andiamo^[44].

С этими словами он спрятал лицо под белой остроносой маской, точь-в-точь похожей на те, что носили кадавры Фарука и, не дожидаясь ответа Корсакова, покинул гостиную.

* * *

Проплывая по каналам Венеции, Владимир пришел к выводу, что подобные же маски, прозванные баута, носило множество горожан, радующихся началу карнавала. Нельзя сказать, что этот вид обрадовал Корсакова. Каждый силуэт, закутанный в черный плащ и скрывающий лицо под маской и черной треуголкой, мог оказаться слугой Фарука. В городе, на ближайшие несколько недель ставшем сценой для огромного и нескончаемого маскарада, разобрать, кто просто прохожий, а кто притаившийся враг, стало очень сложно.

С другой стороны, праздничная атмосфера оказалась заразительной. В переулочках и на маленьких площадях-кампо, выходящих на каналы, царило веселье. Слышались мелодии скрипок и стук тамбуринов, отовсюду звучал заливистый смех, а вино, казалось, льется рекой. Галеаццо, глядя на эту картину, облокотился на борт лодки, всем своим видом невольно демонстрируя, что хотел бы оказаться там, в гуще событий, а не плыть на скучный и формальный маскарад. Отец его энтузиазма не разделял.

– Un banchetto al tempo della peste^[45], – прошептал Гаэтано из-под маски.

Гондола вывернула на Гранд-канал, где праздник уже принял совсем другой размах. Люди веселились на причаленных или плывущих баржах. В вечернее небо взмывали яркие искры салютов. Вдоль выходящих на канал набережных висели гирлянды и разноцветные флажки. И везде, к удовольствию разноцветной маскарадной толпы, лилось вино.

Их лодка взяла курс к одному из дворцов, из тех, что стояли ниже моста Риальто. Корсакову подумалось, что лучше места для бала, куда приглашены исключительно оккультисты и исследователи сверхъестественного, придумать было сложно. Здание притягивало взоры: строгое, мрачное, резко выделяющееся на фоне соседних барочных и византийских палаццо. К освещенному факелами причалу ежеминутно приставали лодки. Их пассажиры один за другим скрывались за дверями водного портала – классического элемента венецианской архитектуры, представлявшего собой парадный вход, обращенный не к улице, а прямо к водам канала. Прямо над ним нависала квадрифора – четыре одинаковых высоких окна, но не округлых, как в большинстве дворцов, а остроконечных, готических. Еще два огромных окна, на этот раз круглых, располагались по обе стороны от квадрифоры. От них исходило яркое сияние – внутри явно горели сотни свечей и ламп. Владимиру почудилось, что фасад имеет неприятное сходство с человеческим лицом. Круглые окна – глаза, квадрифора – рот, полный острых зубов. Не слишком-то конспиративно…

Их гондольер наконец улучил момент, вклинился в поток гостей и направил лодку к причалу. Отец и сын Бонавита ступили на доски пристани первыми, за ними последовал Корсаков. У входа во дворец стояли молчаливые слуги в обязательных масках, проверявшие приглашения. Владимиру на миг пришла в голову дурацкая мысль – а что он будет делать, если Бонавита войдут внутрь, а вот его не пропустят, захлопнув двери перед самым носом, словно он какой-то попрошайка, дерзнувший сунуться в высшее общество. Этот абсолютно глупый и неуместный страх заставил его собраться. Он выпрямился, задрал нос и последовал за своими провожатыми со всем возможным достоинством, легонько постукивая тростью о доски причала.

Естественно, никто его останавливать не стал. Парадные двери распахнулись перед троицей, впуская их в холл, где не горело ни одной свечи. Просто огромное холодное полутемное помещение без единого украшения. Владимир подозрительно огляделся.

– Не обращай внимания, Лоредан просто хочет сыграть на контрасте, – заметив его замешательство, сказал Галеаццо.

– На контрасте? – уточнил Корсаков.

Ответа не потребовалось. Перед ними распахнулись следующие двери – и Владимир на секунду подумал, что ослеп.

Бальный зал палаццо сиял, словно драгоценная шкатулка. Массивные люстры из муранского стекла отражали огни сотен свечей. Высокий потолок, расписанный (в этом Корсаков не сомневался) каким-нибудь выдающимся итальянским художником, создавал иллюзию темного звездного неба.

Первый уровень зала обрамляла колоннада из мрамора, с капителями, украшенными завитками аканта. Вместо второго этажа – галерея, покоящаяся на этих колоннах, с балюстрадой из темного дерева, гладкого и отполированного до зеркального блеска. Прохаживающиеся по ней гости свысока взирали на тех, кто собрался внизу. За колоннами, вдоль стен, высились зеркала в позолоченных рамах, дублируя каждое движение гостей, множа вспышки бриллиантов и шелков, создавая иллюзию, будто зал уходит в бесконечность.

В середине зала, обрамленной галереей, словно чашей, танцевали пары. Пол – черный и гладкий, как озерная вода в безветренную ночь. По нему скользили танцоры: мужчины в черном и женщины, похожие на всполохи драгоценных камней – рубины, изумруды, сапфиры, – плывущие в вихре вальса. Струнный оркестр, укрывшийся в нише за колоннами, выводил плавную барочную мелодию.

У дальней стены тянулся стол с яствами – белоснежная скатерть, серебряные блюда, фарфоровые вазы с виноградом и инжиром; бокалы, полные густого вина цвета граната. Здесь собрались те, кто предпочитал наслаждения плоти интригам и танцам: стайки дам с бокалами шампанского, оживленно беседующие мужчины и официанты, скользящие между ними, будто бесшумные тени.

И маски – сотни застывших искусственных лиц, от простых и монохромных до украшенных сложными рисунками всех цветов радуги. Традиционный маскарад был задуман когда-то с целью начинать каждый Конклав с чистого листа и дать участникам возможность общаться инкогнито – маски снимались в самом конце бала, принося немало сюрпризов недавним собеседникам. Так, на балу могли внезапно найти общий язык люди, которые в иных обстоятельствах не стали бы даже стоять рядом. Множество конфликтов удавалось уладить не в последнюю очередь благодаря этой возможности найти общий язык с незнакомцами. То, что в этом году Конклав состоялся в Венеции, лишь придавало давней традиции изящного флера.

– Наслаждайтесь, господа, но в меру, – напутствовал Владимира и Галеаццо Бонавита-старший. – Синьор Корсаков, я найду дона Симона. Извольте через тридцать минут встретиться с нами на балконе, у статуи Дианы.

С этими словами Гаэтано растворился среди гостей. Корсаков принялся озираться и наконец обратил внимание, что четыре угла галереи второго этажа обозначались мраморными статуями женщин в античном стиле. Он как раз пытался разобрать, какая из них больше всего походила на покровительницу охоты, когда случайно влетел в одного из участников Конклава.

– Merde! Regardez où vous allez!^[46] – прошипел мужчина в похожей на череп полумаске, стряхивая с ладони пролитое красное вино.

– Excusez moi monsieur, – невольно повторил последние слова Марии-Антуанетты Корсаков^[47].

Француз, бормоча под нос ругательства, смерил Владимира взглядом и двинулся дальше. Корсаков также обратил внимание на его крепкое телосложение, массивную тяжелую трость и сжатую в зубах спичку с красной фосфорной головкой.

– А ты умеешь заводить друзей, – поддел Владимира Галеаццо.

– Ты его узнал?

– Ну, судя по спичке и фигуре, это Жан-Морис Вильбуа. Новый цербер старейшин.

Цербером называли участника Конклава, ответственного за поддержание порядка и, при необходимости, решение проблем с гостями, присутствие которых признавалось нежелательным или даже опасным. От него требовались не только оккультные знания, но и недюжинная физическая подготовка, а также дедуктивные способности. Когда Корсаков был подростком и отец впервые рассказывал ему о Конклаве, именно фигура цербера привлекла внимание Владимира. Еще бы! Эдакий жандарм оккультного мира, противостоящий не только сверхъестественным силам, но и их носителям. Изредка Корсаков даже ловил себя на мысли, вышел бы из него цербер или нет.

– А что случилось со старым? – уточнил Владимир. Последние тридцать лет цербером служил швейцарец Грюнберг, прозванный Гробовщиком. И, если хотя бы часть из окутывавших его легенд была правдива, иметь с ним дело было опасно.

– Постарел, – пожал плечами Бонавита. – Говорят, Грюнберг лично нашел Вильбуа то ли в военной разведке, то ли в Сюрте^[48]. Он не из наших, но Гробовщик что-то в нем разглядел. Обучил с нуля и хорошенько натаскал. Так что лучше отрасти глаза на спине, чтобы не переходить ему дорогу. Но это на будущее. Ты как хочешь, а я за вином!

Корсаков рассеяно кивнул, продолжая осматривать зал. Балы всегда действовали на него удручающе – слишком много людей в одном месте, вечная необходимость держать марку и пытаться запомнить лица и имена десятков незнакомцев, чтобы не обидеть их при следующей встрече. С годами Владимир развил память (безошибочно узнавая каждого человека, которому однажды был представлен) и научился преодолевать природную застенчивость, создавая видимость светского не льва, конечно, но львенка. С тех пор балы и званые вечера стали терпимой необходимостью. Что, однако, отнюдь не означало, что Корсаков получал от них удовольствие.

Вот и сейчас он предпочел отойти в сторонку, прислониться к одной из колонн и просто наблюдать за жизнью вокруг. Вылавливать среди шагов и шелеста платьев шепотки и разговоры. Следить за языком тела гостей, уверенных, что маски делают их неузнаваемыми. Хотя некоторые особо не скрывались, и Корсаков с удовольствием соотносил людей с известными ему описаниями. Молодой человек в бедуинском платке на голове, например, мог быть только графом Пьетро-Паоло Саворньян ди Брацца, искателем приключений и покорителем Африки. Кудрявый высоколобый усач, курносость которого не могла скрыть даже маска несомненно, Август Стринберг, безумный шведский писатель. Седовласый бородач, близоруко щурящийся без пенсне – бывший американский полковник и юрист Генри Олкот, недавно открывший для себя прелести буддизма. Crème de la crème^[49].

А затем взгляд Корсакова упал на еще одну гостью, в личности которой он не сомневался.

Франческа Бонавита.

Она стояла у колоннады на другом конце зала, полуобернувшись, на мгновение вырванная из вихря танцев, и, кажется, принимала чьи-то комплименты. Свет свечей скользил по ее алому платью, одного вида которого хватило бы, чтобы обеспечить кумушек из петербургских гостиных на добрый месяц беспрестанных осуждающих сплетен. Бархатные перчатки облегали ее руки до самых локтей, а плечи оставались открыты, вызывая у Корсакова смутные чувства, которые он привык в себе подавлять. Бархатная полумаска скрывала половину лица, но даже сквозь тонкую прорезь для глаз Владимир почувствовал ее взгляд – изучающий, насмешливый, может быть, даже опасный. Светлые вьющиеся волосы были уложены со старинной изысканностью, тонкие жемчужные нити терялись в волнах золота.

– А она нам нравится, да? – мурлыкнул возникший рядом Петр. Однако Владимир не обратил внимания на тень брата, которая мгновенно развеялась, как дым у него за плечом. Ноги уже несли его мимо танцоров на противоположный конец зала.

«Что мне ей сказать? Что мне ей сказать? Что мне ей сказать?»

Время на поиск ответа стремительно сокращалось. И, словно перед боем, Корсаков решил довериться инстинкту.

Первым делом – исключить соперников.

– Простите меня, синьор, но вон тот господин очень хочет с вами переговорить, – обратился Корсаков к мужчине, который начал что-то говорить Франческе, и указал на Августа Стринберга, как раз оставшегося без собеседника (предыдущий, кажется, позорно сбежал, не выдержав потока мыслей чудаковатого шведа). – Видимо, что-то срочное!

Далее – воспользоваться открывшейся возможностью.

– Синьорина, – произнес Владимир, принимая протянутую для поцелуя руку.

– А, Корсаков, это вы, – узнала его Франческа. – Вы даже смотритесь слегка интересно. Хотя… Видимо, это бабочка.

– Come un dandy molto noto^[50], – улыбнулся Корсаков, не позволив себе обратить внимание на отпущенную шпильку. К внешнему виду он подошел ответственно – зачесанные назад волосы над белой маской, черный приталенный фрак, черный плащ, черный же галстук-бабочка (который понравился Франческе) и запонки в виде адамовой головы^[51].

Оркестр, молчавший с минуту, вновь начал играть, на этот раз легкий венский вальс. Как и большинство дворян, Корсаков умел танцевать – не то чтобы любил, но умел. Однако теперь, поддавшись наитию, он протянул руку и предложил:

– Синьорина, позволите пригласить вас?

Владимир допускал, что Франческа откажется, но она приняла руку и позволила провести себя к танцующим парам. Миг – и они влились в поток.

Франческа двигалась легко, почти невесомо, словно ее вел не Владимир, а сама музыка. Алое платье струилось по полу. Ее ладонь, заключенная в бархат перчатки, покоилась в его руке, но даже сквозь ткань он чувствовал тепло ее кожи. Их пальцы сомкнулись, и она чуть сильнее прижалась к нему, продолжая смотреть из-под маски – насмешливо ли, осторожно ли, он не мог сказать.

– Вы удивили меня, синьор Корсаков, – сказала Франческа, пока они скользили в танце. – Я была уверена, что вы не танцуете.

– А я был уверен, что вы не согласитесь, – ответил Корсаков.

Их танец напоминал Корсакову дуэль на рапирах – та же выдержанная дистанция, идеальный шаг, холодная учтивость. В иных обстоятельствах он бы уставился в пол и нервно бормотал что-то себе под нос – стоило рядом оказаться барышне, которая ему нравилась, как он мигом терял спокойствие и выдержку. Да что уж там, в иных обстоятельствах он бы не посмел даже попытаться пригласить Франческу на танец. Но что-то в нем изменилось. Возможно, всему виной маска, броня, что скрывала его неуверенность. Возможно, он просто поймал кураж. Но нынешний Корсаков самому себе нравился куда больше.

– Я подумывала отказаться. Но это было бы крайне негостеприимно. Отец и брат могли расстроиться.

– Значит, мне стоит сказать им спасибо, – усмехнулся Корсаков.

– Не уверена. Вы просто не представляете, во что ввязываетесь.

– Разве я похож на человека, который боится танцевать с красивой женщиной?

– Немного. А еще вы похожи на человека, который считает себя умнее всех в этом зале.

Она двигалась плавно, с отточенной грацией, но Корсаков чувствовал – это не мягкость, а дисциплина. Она не подстраивалась под него, как это делали другие дамы, с которыми ему доводилось танцевать. Наоборот – Франческа требовала, чтобы он соответствовал ей. Словно проверяла, не уступит ли, не дрогнет ли в шаге, не нарушит ли ритм.

А уступать Владимир не собирался:

– Ошибаетесь, синьорина. В этом зале слишком много умных людей, которые претендуют на это звание. Я всего лишь самый скромный среди них, вот и не кричу об этом каждому встречному.

– Как неожиданно. Может, вы просто самый упрямый, вот и не желаете признавать мою правоту?

– Упрямство, знаете ли, необходимая черта, если приходится вести спор с вами.

– Это не спор, синьор. Это я просто уточняю границы вашей самоуверенности.

Музыка велела им кружиться, и они кружились. Теперь вел Владимир, но Франческе удавалось создать ощущение, что это она разрешает ему перехватить инициативу. И он, впервые за долгое время, почувствовал азарт, не связанный с охотой.

– И каковы они, по вашему мнению? Границы моей самоуверенности.

– Таковы, что прибегать к намекам я не стану. Не хочу, чтобы вы надеялись на следующий танец. Его не будет.

– О, синьорина, я стараюсь не надеяться, а планировать наперед.

– В таком случае… запланируйте что-нибудь еще.

– Уже. У меня назначена важная встреча.

– Хорошо, тогда вы не расстроитесь.

– Как я могу? Вы делаете это с таким изяществом, что даже наблюдать приятно.

Ему не нравилась ее дерзость. Не нравился ее острый ум, который словно клинок выискивал брешь в образе, который он носил, словно броню. Не нравился ледяной взгляд, в котором пряталась скрытая усмешка.

И все же Корсаков не мог отвести глаз.

– Наш танец подходит к концу, – заметила Франческа.

– А жаль. Только-только начал вас понимать.

– Тогда у вас явно талант к самообману.

– А у вас – к сбиванию с толку. Зачем соглашаться на танец лишь для того, чтобы продемонстрировать, насколько он вас тяготит?

– Дело не в тягости. Я знаю, ради чего вы прибыли в Венецию, читала ваши письма. Не могу сказать, насколько оправданны ваши выводы, но они точно привлекут к вам внимание. И опасность. Раз моя семья предоставила вам кров – эта опасность может перекинуться и на нас. А я не уверена, что вы заслуживаете того, чтобы мы рисковали ради вас.

– Кажется, это первая откровенная вещь, которую вы сказали за весь наш танец. За это я уже благодарен. И сделаю все от меня зависящее, чтобы ваша семья не пострадала.

– Корсаков, от вас здесь зависит слишком мало, чтобы вы могли давать такие обещания.

Музыка стихла. Владимир подвел Франческу обратно к колоннаде, откуда начался их танец. Напоследок он едва заметно задержал ее руку в своей. Не для того, чтобы удержать, – просто чтобы понять, что он сам не хочет ее отпускать.

* * *

За пять минут до назначенного времени Корсаков поднялся на балкон и остановился у статуи Дианы. Как и художник, расписывавший потолок, неизвестный скульптор постарался на славу. Статуя изображала богиню в движении – легкий хитон спадал с ее плеч, открывая сильные, но изящные руки, одна из которых тянулась за стрелой в колчане. Мраморный лик Дианы оставался непоколебимо спокойным, но вся поза словно выдавала возбуждение от погони за дичью.

Владимир остановился рядом и обозрел раскинувшийся под ним зал. Как ни старался, отсюда он не мог различить в круговерти внизу алое платье Франчески. Галеаццо же, напротив, безошибочно угадывался у стола с вином, где он каким-то образом умудрялся успешно флиртовать сразу с тремя дамами. Следом Корсаков обратил внимание на подиум в конце помещения, где на пяти креслах, сильно смахивающих на троны, чинно восседали старейшины, бесстрастно наблюдая за маскарадом. То и дело к ним подходили подобострастно кланяющиеся гости, некоторых даже удостаивали беседы. Кресло по левую руку от безошибочно узнаваемого Лоредана пустовало.

Ровно в срок из вереницы людей на балконе возник Гаэтано Бонавита в сопровождении мужчины в черном балахоне с белой, закрывающей все лицо маской, которую он на мгновение приподнял. Корсаков убедился, что перед ним стоит именно де ла Серда.

– Итак, мой друг, bibliotecario^[52] Бонавита говорит, что вы вновь попали в переделку после нашей прошлой встречи, сеньор^[53] Корсаков? – тихим старческим голосом спросил дон Симон.

– Можно сказать и так, – хмыкнул Владимир и вкратце рассказал старейшине о стычке с Фаруком.

– Вы уверены, что покушение на вас было частью заговора, а не обусловлено личными причинами? – спросил его дон Симон.

– Личными причинами? – Корсаков удивленно вскинул брови, но понял, что под маской их не видно, и продолжил: – Не уверен, что у Фарука есть для этого причины.

– Зря, – сухо сказал Гаэтано. – Юсуф-бей, расставшийся с жизнью не без вашего участия, был для Фарука вместо отца. Нашел его, мальчишку из стамбульских трущоб. Дал еду и кровь. Научил всему, что знает. Думаю, вы способны оценить всю глубину ненависти, которую Фарук может испытывать к виновнику смерти близкого человека.

– Не могу, конечно, исключить такого, – признал Владимир. – Но раз уж вы сказали о глубине ненависти, то мне бы в таком случае хотелось бы решить вопрос лично, а не оставлять на откуп кадаврам.

– А вы считаете, что с ним были именно кадавры? – уточнил де ла Серда. – Почему?

– Ну, отец учил меня, что кадавры – это особым образом подготовленные мертвецы, поднятые опытным некромантом. В них присутствуют зачатки разума, достаточные для выполнения нехитрого труда или боевых задач, но на что-то более сложное они не годятся. К тому же должны быть довольно свеженькими – без относительно уцелевшего мозга создать кадавра не выйдет. Если позволите комментарий, за эти два года мне довелось повидать восставших мертвецов, тронутых силами из иных миров. Это поистине жуткие твари. Кадавры, что напали на меня, выглядели… гм… неаппетитно, но подобного ужаса во мне не вызывали. Просто… как бы это сказать… мясные автоматоны. Уничтожь мозг – и угроза нейтрализована.

– Любопытное наблюдение, – переглянулся с Бонавитой дон Симон. – Полагаете, что за нападением стоит Общество, о котором вы рассказывали?

– Возможно, – уклончиво ответил Корсаков, но наткнулся на взгляд Гаэтано, словно напоминающий про обещание быть откровенным. – Вернее… Я уверен, что за появлением Фарука и нападением на меня стоит Общество. Однако сами кадавры вызывают у меня иные подозрения.

– Какие же?

– Не хочу никого огульно обвинять, но… – Владимир дал себе еще один шанс передумать, однако решил закончить фразу: – Насколько я знаю, Отмар фон Гельдерн является выдающимся специалистом в некромантии. И, как мне сообщали, поддерживал хорошие отношения с Юсуфом и моим дядей.

– Гельдерн со многими поддерживает хорошие отношения, – заметил де ла Серда. – Он весьма уважаемый в знающих кругах человек.

– Именно поэтому я и не хотел озвучивать свою версию, не имея доказательств.

– Хорошо, – кивнул де ла Серда, а затем внезапно сменил тему: – Напомните мне, как ваш дядя называл существо, которое использовалось в Болгарии и Смоленске.

– Эм… – слегка опешил Владимир и постарался напрячь память. – Гончей Раката.

– И что же, вам удалось найти упоминания о ней? В книгах? Может быть, в семейном архиве?

– Нет, – ответил Корсаков, не понимая, куда идет разговор. – Никаких упоминаний.

Де ла Серда и Бонавита вновь коротко переглянулись, будто решая, стоит ли им продолжать. Владимир, рассеянно изучая собеседников, внезапно обратил внимание на то, что указательный палец на левой руке и дона Симона, и Гаэтано украшали неброские кольца-печатки. На каждом из них были выгравированы две буквы – «DM». Те же, что и на конверте.

– Это хорошо, – кивнул наконец де ла Серда. – В таком случае слушайте, Корсаков. Я разделяю ваши опасения. Но действовать нужно с величайшей осторожностью…

Внезапно он прервался. Из-под маски донесся судорожный вздох. Де ла Серда весь съежился, будто пораженный внезапным приступом боли. Корсаков бросил взволнованный взгляд на Бонавиту, надеясь, что тот сможет объяснить ему происходящие события, – но увидел, как отец Галеаццо и Франчески тоже падает на колени. В следующий момент дон Симон и Гаэтано исторгли из себя крики, от которых кровь застыла в жилах Корсакова. С другого конца балкона донесся такой же вопль. За ним еще один, снизу. И еще один. Оркестр прекратил играть. Танцующие пары остановились. Гости замолчали, настороженно осматриваясь.

Перед Корсаковым упал на пол де ла Серда. Старейшина бился в жутких конвульсиях. Скрюченные пальцы судорожно схватились за ворот балахона, растягивая его, словно дону Симону не хватало воздуха. Ткань с треском порвалась, обнажая впалую грудь, на которой один за другим начали проступать незнакомые Владимиру символы, будто де ла Серду кто-то помечал невидимым клеймом. Перевернутый треугольник, внутри которого словно шевелились десятки переплетенных змей. Каждая новая линия узора горела уже знакомым тошнотворно-зеленым светом.