IV

1881 год, октябрь, Венеция

Лабиринт улочек Венеции начисто убивал природное чувство направления Корсакова. Их сложно было назвать извилистыми, особенно если сравнивать с некоторыми кривоколенными переулками Москвы. Но количество, отсутствие ориентиров, пестрота и одновременно неуловимая одинаковость зданий – все это сбивало с толку. Старейшины заседали неподалеку от площади перед церковью Сан Зулиан, внушительной, но при этом трудноразличимой, ведь все ее стороны, кроме фасада, приходились на узкие темные подворотни. Владимира доставил сюда Галеаццо, но друг, конечно же, не стал ждать окончания аудиенции и убежал по своим делам. Оставалось искать дорогу самостоятельно.

Корсаков помнил, что по дороге от дома Бонавита они пересекли знаменитый мост Риальто, перекинутый через Гранд-канал, и еще три-четыре (а может, и пять-шесть) переправы через каналы поменьше. Как раз в этот момент до его слуха донесся мелодичный звон башенных часов. Владимир завертелся на месте, пытаясь угадать источник звука. Чутье подсказывало, что часы звонили где-то к западу от него. Значит, там располагалась знаменитая площадь Сан-Марко, которую они с Галеаццо не проходили. Риальто же находился восточнее, а значит, Владимиру следовало двигаться в противоположном направлении от звонящих часов.

Спустя минут двадцать плутаний удача все же улыбнулась Корсакову. Из тесных каменных переулочков он вышел на относительно широкую улицу, оттуда – на набережную Гранд-канала и увидел Риальто по правую руку от себя. Белоснежный каменный арочный мост, построенный еще в XVI веке, возвышался над водой, и Владимир поймал себя на мысли, что хорошо понимает художников, которых этот вид завораживал настолько, что заставлял их писать его снова и снова. Корсаков невольно остановился и залюбовался. Идиллия продлилась недолго – его чуть не сшиб с ног ругающийся под нос грузчик с огромным, пропахшим рыбой мешком на спине. Пришлось двигаться дальше.

День клонился к закату. Мост заливало медно-золотое сияние заходящего солнца, отражаясь в воде и разбиваясь на сотни искрящихся на волнах бликов. Две наклонные лестницы с обеих сторон вели к центральному проходу, окруженному аркадами лавок, делая Риальто похожим на три узеньких горбатых улочки. Мост гудел голосами. Торговцы выкрикивали цены на рыбу, пряности, ткани и украшения. Богато одетые дамы под кокетливыми кружевными вуалями фланировали под руку со спутниками. Казалось, сюда стекался весь город. Венецианцы и иностранцы – купцы, моряки, мелкие жулики и выделяющиеся на общем фоне английские туристы, облюбовавшие город со времен Байрона. Из лавок пахло рыбой и морем, сушеными травами, табаком, горячими каштанами и книжной пылью. Владимир пересекал мост не торопясь, разглядывая товары. В какой-то момент он почувствовал, как в карман сюртука скользнули чужие пальцы. Не оборачиваясь, Корсаков двинул незадачливому воришке локтем по зубам и, довольно посмеиваясь, двинулся дальше. Такая Венеция ему нравилась.

Но вскоре за Риальто его вновь поглотил иной город. Темный, мрачный, сырой и поросший мхом. Владимир вновь запутался в хитросплетении переулков, глухих дворов и охряных зданий. Он готов был поклясться, что мимо некоторых прошел как минимум раза два. Очередная улочка завела его в типичный венецианский sotoportego – эдакий тоннель сквозь здания, накрытый верхними этажами домов. Здесь магическая атмосфера окончательно развеялась среди потемок и запаха мочи. Как назло, вокруг не было ни единой живой души, способной подсказать дорогу. Корсаков уже собирался развернуться, когда услышал впереди плеск воды. Он обрадованно заторопился дальше по темному тоннелю, надеясь выбраться на мост, вдохнуть свежего воздуха и осмотреться.

Однако на безлюдном мосту его уже ждали.

Когда Корсаков вынырнул из-под арки sotoportego, он увидел, что дорогу ему перекрывают несколько фигур в черных плащах, белых масках, полностью скрывающих лица, и черных треуголках. Они стояли поперек моста так, что обойти их или протиснуться между было невозможно. Хотя за время прогулки по городу Владимир не раз натыкался на людей в масках, ждавшие его незнакомцы не создавали впечатления праздных гуляк. Скорее весь их вид говорил о том, что они кого-то здесь ждут с недобрыми намерениями. И Корсаков догадывался кого…

Он резко обернулся, но в проходе вновь увидел белые гладкие маски. Черные плащи и треуголки их владельцев сливались с темнотой, отчего казалось, что мертвенно-бледные лица просто висят в воздухе отдельно от тел.

Корсаков повернулся обратно к мосту, стараясь сохранить невозмутимый вид. Восклицать: «О нет, это ловушка!» – было уже поздно. Кричать: «Помогите, убивают!» – еще рано. Оставалось подождать, как ситуация будет разворачиваться.

Одна из фигур в черных плащах, стоящих на мосту, выступила вперед. Из-под маски донесся глухой голос, говорящий на французском с сильным акцентом:

– Знаменитый мсье Корсаков. Рад с вами наконец-то познакомиться.

– Сказал бы то же самое, если бы имел возможность вас, так сказать, лицезреть, – ответил Корсаков, дополнительно ухмыльнувшись, дабы продемонстрировать, что как минимум он сам шуткой остался доволен.

Фигура перед ним издала сухой смешок. Рука в перчатке скользнула к маске, потянула за край и обнажила скрывающееся под ней лицо. И Владимир мигом пожалел о своей шутке.

Смотрящий на него человек был омерзителен. Его лицо напоминало застывшую маску восковой куклы после того, как ее растопили огнем. Розоватые следы от ожогов покрывали щеки и шею. Абсолютно лысые брови и деформированные глазные впадины с оплывшими веками дополняли неприятную картину.

– Фарук, простите, не знаю, как вас по батюшке, какое совпадение! – Корсаков попытался звучать беззаботно, хоть и понимал, что это не сильно ему удается. – Не ожидал вас встретить именно здесь и сейчас.

– А вот я ждал этой встречи, – процедил осман. – Почти четыре года.

– Могли бы написать. Я, знаете ли, сторонник активной корреспонденции.

Корсакову дьявольски не хватало верного револьвера. Он старался выглядеть расслабленно, но при этом был готов к резкому броску, а ладони его вцепились в рукоять трости, в которой скрывалась тонкая, но прочная и острая шпага. Владимир насчитал пятерых человек перед собой, включая Фарука. Еще двое-трое скрывались в темной арке за спиной. Не лучшее соотношение сил. Надежда оставалась на узость прохода, где с трудом смогли бы разойтись два человека. Если бы враг нападал только с одной стороны – шансы бы сохранялись. Но с двух… Одновременно… В такой ситуации Владимир не стал бы ставить на себя.

«Сними перчатки, – шепнул ему внутренний голос. – Сними их, воспользуйся силой двойника».

Владимир не удостоил его ответом.

– Как он погиб? – спросил Фарук.

– Кто погиб? Знаете, вам следует быть конкретнее в таких вопросах, – попросил Корсаков.

– Юсуф-эфенди. Как… он… погиб? – медленно, тщательно проговаривая каждое слово, повторил осман.

Корсаков посмотрел ему прямо в глаза. Холодно. Спокойно. Без тени усмешки. И ответил:

– Страшно. Пытался кричать. Торговаться. Зря. Ему это не помогло. Но, если слов вам мало и желаете прочувствовать на себе, я готов провести демонстрацию.

Владимир понимал, что исполнить угрозу своими силами ему не удастся, а рисковать, в очередной раз дав волю своему двойнику, было слишком опасно. Поэтому он просто пытался предугадать реакцию противника. Вывести того из равновесия. В лучшем (пусть и маловероятном) случае – немного испугать. В худшем – сильно разозлить. Но как минимум заставить поддаться эмоциям и совершить ошибку.

Фарук не стал торопиться. Он постоял несколько мгновений, обдумывая ответ Корсакова. Затем кивнул, будто бы принимая его к сведению. Медленным плавным движением вернул на место маску. После чего глухо приказал:

– Hadi!^[39]

Зашелестела сталь. Фигуры за спиной Фарука вытянули из ножен изогнутые ятаганы. На лезвиях мимолетно вспыхнули блики от заходящего солнца. Тот же шелест извлекаемых клинков раздался позади Корсакова.

Владимир оставался недвижим.

В переулке повисла зловещая тишина. Фигуры в черных плащах медленно начали спускаться по ступенькам моста. Они не торопились. Шли медленно и будто механически, как заведенные куклы.

Владимир продолжал стоять.

За спиной, из sotoportego, под подошвами сапог хрустнула мокрая каменная пыль.

Первые две фигуры сошли с моста и втянулись в узкий переулок. Вторая пара последовала за ними. Фарук так и остался стоять на площадке моста. Лишь его глаза посверкивали в злобном предвкушении из прорезей маски.

Первая фигура с ятаганом почти поравнялась с Владимиром. Шаги за спиной тоже приближались.

Корсаков продолжал стоять.

Нужен был точный расчет. Противник перед ним. Противник позади. Кто нападет первым?

Передний оказался шустрее. Он занес ятаган и попытался рубануть им Корсакова. Однако Владимир отбил удар тростью, не извлекая шпагу из ножен, и прижал саблю рукоятью к стене переулка, а сам инстинктивно качнулся в противоположную сторону. Вовремя. Подступавший сзади противник уже был рядом. Его ятаган взметнулся и опустился на то место, где еще миг назад стоял Корсаков. Не встретив сопротивления, оружие продолжило свое движение. Удар пришелся аккурат на руку с саблей первого врага. Острое лезвие без каких-либо усилий отсекло конечность и чиркнуло о камни мостовой.

Корсаков ожидал болезненного вопля оставшегося без руки противника. Однако тот сохранил гробовое молчание. Более того, он будто даже не заметил потери конечности, из обрубка которой текла странная серовато-бурая жижа. Вторая рука противника метнулась к горлу Корсакова, но тот уже крутанул трость и отбил ладонь в сторону. В следующую секунду ему вновь пришлось защищаться от удара нового противника, подошедшего сзади. Владимир вновь взмахнул тростью, отводя ятаган в сторону. За спинами дерущихся с ним врагов уже подходили следующие черные фигуры. Если Корсаков будет стоять на месте, то его просто прижмут к стене, задавят числом и изрубят. Давать врагам такую возможность он не собирался.

Трость Владимира вновь описала дугу в воздухе и ударила снизу вверх по руке тянущего к нему пальцы однорукого противника. Воспользовавшись открывшимся пространством, Корсаков кувыркнулся и оказался у него за спиной. Дорогу ему преградили еще двое. Едва увернувшись от их сабель, Корсаков зацепил рукоятью трости ногу правого врага, резко дернул на себя и добавил удар локтем в лицо для уверенности. Противник потерял равновесие и начал заваливаться назад. Владимир же переключился на его соседа. Он щелкнул потайной кнопкой на рукояти, выхватил шпагу и, увернувшись от очередного удара, сам пронзил противника насквозь. Однако, как и враг с отрубленной рукой, его нынешний противник не издал ни звука, а лишь попробовал вновь достать Корсакова размашистым ударом. Владимир пригнул голову и, крутанувшись вокруг своей оси, выдернул из тела врага свою шпагу, а ножнами наотмашь врезал ему по голове.

Маска, на которую пришелся выпад Корсакова, сползла вниз, обнажив покрытое омерзительными язвами лицо. Времени разглядывать его у Корсакова не было, однако он все равно успел отметить обнажившиеся в оскале гнилые зубы и мутные бельма глаз.

Это объясняло молчание противников и их безразличие к боли. Нападавшие были уже мертвы.

Сзади уже напирали развернувшиеся враги. К счастью, такой гурьбой они лишь мешали друг другу, в то время как между Корсаковым и противоположной стороной моста оставались только проткнутый покойник, его шевелящийся на земле собрат и Фарук.

Мертвец со слетевшей маской взмахнул саблей слева направо, заставив Владимира качнуться назад. К нему тут же метнулись клинки и ладони оставшихся за спиной противников, но каким-то чудом он удержал равновесие и вывернулся из-под удара. Противник спереди вновь приготовился нанести удар, но Корсаков опередил его. Он рванулся вперед, прямо ко второму, уже поднимающемуся покойнику. Оттолкнувшись левой ногой от земли, он взбежал по согбенному противнику, словно по лестнице, опершись ему на колено и плечо. Миг – и он оставил противников за спиной, оказавшись лицом к лицу с Фаруком. Во взгляде османа из-под маски мелькнуло удивление. Сам он оружия еще не извлекал, рассчитывая, очевидно, на своих слуг, а потому Корсакову удалось застигнуть его врасплох.

Владимир замахнулся шпагой. Фарук с похвальной ловкостью ушел от выпада, но не успел среагировать на удар зажатых в левой руке Корсакова ножен. Он потерял равновесие и кубарем полетел вниз по ступенькам, навстречу поднимающимся слугам. Часть из них споткнулась и повалилась наземь, однако один (тот самый, чью маску сбил Корсаков) тяжеловесно перепрыгнул через хозяина и поравнялся с Владимиром. Его ятаган со свистом рассек воздух. Времени на раздумья не было. Корсаков отразил удар ножнами, а затем, вытянувшись в стойке, заставившей бы дядю Михаила довольно захлопать в ладоши, нанес молниеносный разящий выпад, вогнав лезвие шпаги в незрячий глаз врага.

К его удивлению, мертвец обмяк и рухнул на землю, чуть не забрав с собой оружие Владимира. За ним уже поднимались остальные противники, полные решимости закончить начатое. Корсаков не стал их дожидаться. Если жизнь чему и научила его, так это тому, что своевременное тактическое отступление перед лицом численно превосходящего врага позорным бегством считаться не может. А потому, со щелчком вбросив запачканную серой слизью шпагу обратно в ножны, Владимир развернулся и со всей прытью сбежал вниз по ступенькам противоположной стороны моста.

По переулкам он летел со скоростью ветра, не считая повороты и развилки, прислушиваясь, не раздастся ли за спиной топот погони. Ему казалось, что бежит он уже много часов, хотя счет на самом деле шел от силы на минуты. Каменные стены и намертво закрытые двери сменяли друг друга в бесконечном лабиринте, пока внезапно Корсакову не ударили в лицо теплые и яркие лучи заходящего осеннего солнца.

Он очутился на оживленной маленькой площади у стен могучей романской церкви. Владимир узнал ее – они проходили мимо вместе с Галеаццо по дороге на встречу со старейшинами. Как он назвал это место? Кампо Сан Кассиано, кажется. Естественно, Бонавита не мог не присовокупить к рассказу обязательное упоминание о том, что несколько веков назад венецианцы построили здесь первый в истории публичный оперный театр…

Корсаков обернулся обратно, в сторону переулка, из которого вылетел. Возможно, ему почудилось, но он готов был поклясться, что мельком увидел в полумраке фигуру в белой маске, не ставшую следовать за ним на площадь и растворившуюся в темноте.

– Ха! – Корсаков торжествующе вскинул вверх кулак, опьяненный внезапным спасением. Но, наткнувшись на осуждающие взгляды прохожих, был вынужден умерить радость и попытаться принять более-менее достойный вид.