Обедали прямо во дворе — на свежем воздухе, под навесом, что Трофим с Мироном соорудили из жердей и куска ткани, которую я на базаре прикупил в Пятигорске. Солнце стояло высоко, жара сегодня лупила немилосердно. Алена накладывала кулеш с большими кусками хорошо протушенного мяса косули. Дед уже прихлебывал, ворча что-то себе под нос, Сидор шутил, а я сидел в тени и смотрел, как блестит на солнце вода в бочке у стены.

Бочка стояла неполная — за утро два раза уже таскали воду из колодца. Деревянные ведра тяжелые, а до колодца вовсе не ближний свет. Ноги после строительных работ и так гудят, а тут еще и с водой морока. И все это ради того, чтобы умыться да чай вскипятить.

Все-таки идея подвести воду от ручья — дельная. Практически рядом с нашим плетнем он протекает, в нескольких шагах — рукой подать. Вода чистая, студеная, только после дождей мутная бывает. А мы какого-то черта на колодец таскаемся с ведрами. И тут мысль пришла сама собой.

— Можно пустить воду прямо сюда… — пробормотал я вслух.

Дед приподнял бровь:

— Чего пустить-то?

— Воду, — говорю. — От ручья сделать так, чтобы самотеком шла в бочку. И таскать с колодца не надо будет. Разве что, когда дожди сильные идут да вода в ручье, мутная становится. Ну и зимой, ежели замерзнет.

Трофим фыркнул, даже ложку от стола отложил:

— Самотеком? Ты, Гриша, мудришь, что ли? Как ты ее сюда пустишь — против горы, али как?

— Не против, — усмехнулся я. — По склону. У ручья же верховья выше, вон гляди! — Я показал Трофиму на небольшой порог, что образовывал крохотный водопад. Он как раз был выше нашего участка. — Гляди: делаем желоб деревянный — надо только дерево правильное выбрать. И подводим прямо сюда. Выроем там небольшую канаву, прудик такой. И из него, коли что, можем воду брать. А то, что из желоба течет, и в пищу использовать, если чистая будет.

Трофим задумался, дед хмыкнул:

— Эх, затея-то вроде толковая, только хлопотная шибко.

— Дуб, — Мирон почесал бороду, глядя в сторону ручья. — Или лиственницу надо на желоб. Дуб крепче, но тяжелый, рубить его да тесать — того гляди, замучаешься. Лиственница от воды только крепчает. У меня как раз несколько стволов лиственничных лежит, с прошлой осени справные. На желоба должно как раз хватить.

— По чем отдашь? — спросил я, сразу переходя к делу.

Мирон, не торопясь, доел свою порцию, вытер ложку о портки.

— За три ствола, с запасом… Рубль сорок. Без работы. Обтесать, продолбить — это уже отдельно.

— Держи, — сказал я, доставая из кошелька монеты и протягивая ему. — Бери и, как будет время, начинай работу. Главное, чтобы добрый желоб вышел.

Плотник кивнул, спрятал деньги за пазуху.

— Завтра к полудню приволоку. Посмотрим, что выйдет.

Обед доели быстро: под жарким солнцем полное брюхо набивать не хотелось. Работа закипела с новой силой. К вечеру от хаты остался только остов — выгоревшие стены да груда мусора, который Пронька, кряхтя, вывозил на телеге за околицу. То, что можно было пустить на дрова, оставляли. Трофим с Сидором начали готовить площадку под завтрашний день — расчистили место для глины и соломы, разметили, где будем месить саман.

Я чувствовал приятную усталость в мышцах. Тело, хоть и молодое, но не особо привычно к такой работе. Надо начинать системные тренировки, а то никуда не годится. Когда солнце начало скрываться за холмами и работники разошлись по домам, я решил размяться. Достал из сундука свою шашку — ту самую, с которой не так давно попал в этот мир.

Сталь холодно блеснула в последних лучах заката. Я сделал несколько размашистых движений, привыкая к весу и балансу. Тело Гришки помнило основы, заученные еще в детстве, а я привыкал, понимая, что необходимо достичь мастерства в этом деле.

Пока, признаться, движения выходили угловатыми, дыхание сбивалось. Из сарая, опираясь на косяк, вышел дед. Увидел меня с шашкой, прищурился и молча поманил пальцем.

Я подошел:

— Что, дедушка?

Он не ответил, развернулся и, ковыляя, зашел обратно в сарай. Я стоял в нерешительности, с шашкой в руке. Через минуту старик вернулся. В его руках была другая шашка, и он протянул ее мне.

— На, внучек, погляди.

Ножны были теплыми от его рук. Я сразу узнал их: это были те самые ножны, в которых лежал и мой клинок. Только вот эти были более новыми, что ли.

Я выхватил клинок. Уже по звуку, что раздался, понял, что это тот самый. Вернее, его полная копия. И форма та же, и рукоять — точь-в-точь как у моей, только еще менее истертая в местах хвата. И клеймо в виде сокола спутать сложно.

Дед взял из моих рук обе шашки и положил рядом. Они были как братья-близнецы. Тот же изгиб, те же клейма у пяты клинка.

Старик поднял на меня свой пронзительный, замораживающий взгляд.

— Вот, — хрипло сказал он, тыча пальцем в мою шашку. — Это наша, родовая. Прохоровых. Она досталась мне от деда, а ему — от его отца. Первым ее владельцем, Гриша, был наш предок, мой прапрадед, есаул Алексей Прохоров. Родился он аж в 1674 году от Рождества Христова. Лихой казак был, о нем много легенд есть, я тебе как-нибудь поведаю. А погиб он в бою под Полтавой в 1709 году, когда Петр Алексеевич шведа бил. А эта… — он перевел палец на другую. — Она что, из того же гнезда? Ну-ка, Григорий, поведай. Откель у тебя она взялась?

Я стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Что я мог сказать? Правду? Что я из мира, где по небу летают железные птицы, а люди разговаривают через куски стекла? Он бы мне не поверил. Или… Даже думать про варианты не хочу. Может, когда-нибудь и раскроюсь, но пока не готов.

— Дедушка… — голос мой сорвался. — Я и сам не пойму… Она просто нашлась.

Я не врал. Так оно и было по факту. Дед молчал, впиваясь в меня взглядом. Ждал.

— Помнишь, я рассказывал, как на тракте отстал от обоза и попал в амбар к графу Жирновскому, после того как варнаки батю застрелили? — я лихорадочно соображал. — Когда очнулся потом в амбаре, она уже была при мне. Благодаря шашке я и смог оттуда выбраться, а потом собак порубить, когда те меня загнали в лесу.

Я замолчал, следя за его лицом. Поверит ли?

Дед медленно провел пальцем по клинку моей шашки, потом по своей.

— Гм… — крякнул он. — Бывает и такое, слыхивал уже. Правда, раньше думал, что это сказки старых казаков. Оружие само хозяина находит. Особенно если кровь одна. — Он поднял на меня взгляд. — Говоришь, в амбаре появилась?

— Так точно, дедушка. Будто всегда при мне была.

— Неспроста… — прошептал старик, сравнивая шашки. — И клейма те же… Сапсан! Будто это одно и то же оружие: у твоих ножны больше износились, да рукоять. Неспроста, Гриша, ой, неспроста!

Он замолчал, уставившись в сторону ручья, где уже сгущались сумерки.

— Алексей Прохоров… — вдруг произнес он задумчиво. — Шашка того Алексея к тебе пришла. И дух в тебе… не мальчика, но мужа. Я сразу приметил, как ты вернулся: будто очень повзрослел. Даже взгляд изменился, Гриша, словно не тринадцать тебе, а все тридцать, а то и поболе.

У меня похолодело внутри: дед все видел и чувствовал.

— Может, знак это, — тихо сказал дед. — Знак, что род наш не прервется. И ты, Гриша, не просто так выжил в том амбаре. Тебя ж эти ироды запороть до смерти могли, коли двадцать плетей выписали. Я знаю, что это такое: не всякий крепкий казак сдюжит, а как ты выдержал — ума не приложу!

Он вздохнул, протянул мне мою шашку.

— Бери, теперь обе твои, Гриша. Не посрами честь пращуров своих, — дед перекрестил меня и поцеловал в лоб.

Я взял клинок, и что-то щелкнуло в моем сознании: «Совпадение имен — Алексей Прохоров, шашка-близнец, перемещение в этот мир, эти три точки на руке, дарованные непонятно кем — то ли самим перемещением, то ли дедом из моей прошлой жизни. Похоже, все это — звенья одной цепи. Я здесь не случайно. И во всем этом мне придется разобраться самому».

— Спасибо, дедушка, — сказал я тихо. — Не посрамлю.

Дед хмыкнул, развернулся и, не говоря больше ни слова, побрел к сараю.

Я остался один в сгущающихся сумерках, с двумя одинаковыми шашками в руках, и пытался понять, что, черт возьми, сейчас такое было.

* * *

Наутро все снова собрались во дворе — как по расписанию. Солнце только поднялось, а жара уже подступала. В углу стояла кадка с водой, рядом валялись деревянные лопаты и ведра. Мирон, облокотившись на рукоять, ждал, пока Трофим с Сидором доволокут последние вязанки соломы.

— Ну что, станичники, — сказал я, — пора месить. Сегодня начнем блоки готовить для стен.

С самого утра дед сидел в тени сарая, следил, как мы возимся. Алена с Машенькой выносили хлеб да кружки с квасом, помогали чем могли.

Первым делом вырыли неглубокую яму — шагов пять в длину, два в ширину, по колено глубиной. В нее пошла глина. Сухая, тугая, тяжелая. Я сам спрыгнул внутрь, помог лопатой срезать комья, кое-где приходилось и топором измельчать.

— Соломы добавляй, да не переборщи, — сказал Мирон. — Четверть от общей массы хватит. И не трубчатой — мятую бери, коротко рубленую, чтоб не длиннее вешка. Тогда саман держать будет, а не крошиться.

Сидор нарубил солому, подкинул сверху. Мы добавили немного песку — глина жирная, липнет к ногам. Мирон объяснил: крупного песку не больше трети, мелкого — четверть, чтоб глина не лопалась, когда высохнет.

Мы залили все водой из бочки и начали месить босыми ногами. Сначала холодно и вязко было, потом глина стала мягкой, податливой, как тесто. Ноги шлепали, хлюпали, пот смешивался с грязью.

— Вот так, дави! — кричал Трофим. — Не бойся, пусть до самых щиколоток, тогда толку больше!

Когда масса стала однородной, липкой, без комков, Мирон притащил деревянные формы. Каждая — прямоугольная, некрупная, поменьше обычного кирпича, чтобы не растрескались при сушке. Мы ставили формы на землю, набивали глиной, трамбовали руками, срезали лишнее, потом аккуратно снимали форму. Блоки ложились ряд за рядом, ровные, плотные, будто выточенные.

— Пусть под навесом постоят, — сказал Мирон. — Не на солнцепеке, а в тени, под мешковиной держи. Саман любит медленную сушку — быстрый жар его трескает. Завтра перевернем, да опять накроем.

— А навоз? — спросил Сидор. — Говорят, прочней будет?

— Прочней-то прочней, — махнул Мирон рукой, — да в хате с ним жить не станешь. Гнилью потом пойдет. Лучше песок, он чище.

Я вытер лоб рукавом, глядя на ровную линию будущей пристройки. Пахло глиной, потом и работой. Последней, казалось, не будет ни конца, ни края.

К полудню уже успели заготовить «кирпичей» около четверти от всего требующегося объема. Сидор таскал новые порции самана, Пронька подносил воду, а Трофим с Мироном снова замешивали — глина липла к лопатам.

Ближе к вечеру жара спала. Мы накрыли свежие ряды мокрыми мешковинами, чтобы не трескались, и пошли умываться к ручью. Вода студеная, чистая. Я зачерпнул ладонями, пил, потом выпрямился, глядя, как солнце приближается к краю холмов.

От ручья шел легкий шум, и я невольно подумал: «Скоро по нему побежит вода к нашему двору, прямо как задумал».

Жизнь шла своим чередом, по-простому, и мне все это чертовски нравилось.

* * *

Вечером, поужинав лепешками с остатками косули, я решил сходить до атамана. Надо было узнать, продал ли он лошадь. Скинул заляпанную глиной рубаху, надел чистую, хоть и старенькую.

«Надо бы новую справить, — подумал я, — как с деньгами разберусь».

Гаврила Трофимыч как раз во дворе разговаривал со стариком в нарядной черкеске, с полностью седой головой и густыми усами. Я поздоровался с ними, поклонившись.

— А, Гриша! По делу?

— Так точно. По поводу лошади.

— Продал, — коротко бросил он, вытирая пот со лба. — За тридцать пять, как и думал. Деньги в казне, спишем с твоего долга. Теперь осталось сто девяносто девять рублей, уже легче. Но ты не переживай, как сможешь.

Я кивнул. Легче не стало, но хоть ясность появилась.

— Спасибо, атаман.

— Да ладно, ступай. Завтра работа, небось, гляжу, быстро вы там взялись, молодцы!

— А куда деваться, Гаврила Трофимыч. До осени надо справить.

Возвращался к своему двору, когда из-за поворота, огибая плетень, показалась женщина. Лет тридцати пяти, в темном платке, накинутом на плечи. Подошла к нашему двору, остановилась у калитки, глянула на Алену с Машкой, которые у костра посуду мыли, но ничего не спросила. Потом обернулась ко мне.

— Григорий Матвеевич? — голос у нее был тихий, но четкий.

— Доброго вечера, это я, — удивился я такому обращению.

Она низко поклонилась мне в пояс.

— Спасибо тебе, казачонок. За дочь мою, Устинью. Ее в полон забрали было, а нонче вернули. В обмен на того парня, что ты живьем взял.

Я растерялся. Такого не ожидал.

— Да я… ничего особенного.

— Для нас — особое, — перебила она. — Я Аксинья, жена Семена Тарасова. Дочь моя, Устинья, благодарить тебя хочет. Приходи, чайку попьешь с нами, не отказывай. Сама-то она пока боится и за двор шагу ступить.

Отказываться было неудобно, да и любопытно стало.

— Ладно, — кивнул я. — Схожу.

Дом у Тарасовых был крепкий, беленый, под новой крышей. Меня на пороге встретил сам хозяин — Семен, широкоплечий казак с густой бородой.

— Здорово, Григорий! — обнял он меня, хлопая по спине. — Спасибо, что дочь вернул. Входи, гостем будешь.

В горнице пахло свежим хлебом и сушеными травами. За столом уже сидела Аксинья, а у печи возилась девушка — это и была та самая Устинья.

Лет ей было шестнадцать, не больше. Каштановые волосы, заплетенные в одну толстую косу, карие глаза, большие и серьезные. Лицо смуглое, от загара, с высокими скулами. Грудь крепкая, налитая, размер третий, не меньше. Не писаная красавица, но девка — приглядная. Такая, на которую второй раз оглянешься, а потом еще разок, чтобы закрепить картинку.

Она поставила на стол глиняный чайник, потом принесла деревянное блюдо с пирогами — с капустой, с рыбой, с вишней. Руки у нее были рабочие, сильные, а движения при этом плавные.

— Кушай, Гриша, не стесняйся, — сказал Семен, наливая чай.

Мы ели пироги, пили чай, разговаривали о хозяйстве, о стройке. Устинья молчала, только изредка поглядывала на меня из-под опущенных ресниц. А когда наши взгляды встречались, тут же отводила глаза.

— Если что — обращайся, — сказал на прощанье Семен, провожая меня до калитки. — В долгу не останемся.

Я шел обратно по темной улице и думал о карих глазах Устиньи. И о том, что здесь, в станице, понемногу обрастаю связями. И чем-то еще, пока мне не совсем понятным.

Когда я вышел за калитку и свернул в сторону своей хаты, из-за угла амбара вышли двое. Пацаны: одному лет четырнадцать, другому — побольше, шестнадцать, наверное. Встали поперек дороги, руки в бока.

— Чего, Гринька, по испорченным девкам шастать начал? — спросил старший, тот, что покрупнее. — Сироте-то добрую девицу никто и не отдаст, и не надейся! — И оба заливисто заржали.

У меня внутри все сразу закипело. Ясно стало, о чем они.

— А ну, с дороги, шваль! — бросил я, стараясь обойти их.

Но они не сдвинулись. Младший, щуплый, с хищным лицом, плюнул мне под ноги.

— Слышь, сирота, тебе сказали! Устинья Тарасова теперь порченая, после горцев. Как раз по тебе! По сердцу пришлась? Ась?

Я не сдержался и рванулся вперед. Старший, недолго думая, замахнулся кулаком. Я успел чуть отклониться, но удар все же пришелся по уху. В глазах слегка потемнело, я отлетел на плетень, тот хрустнул подо мной.

— Ах вы, твари! — прохрипел я, отплевываясь.

Они оба пошли на меня. Я откатился в сторону, вскочил на ноги. Младший попытался схватить за руку, но я успел отпрыгнуть. Адреналин ударил в голову. Я помнил, что сил у меня меньше, и драться надо с умом.

Рванулся к младшему, сделал вид, что бью в голову, а сам ударил коленом в живот. Он ахнул и сложился, но старший уже был рядом. Схватил меня сзади, попытался заломить руку.

— Ну что, сирота, теперь как попляшешь? — прошипел он в ухо.

Но я извернулся и нанес удар сжатыми в щепоть пальцами ему в горло. Он захрипел и осел на землю, пытаясь вдохнуть. Видимо, силы я не рассчитал, и тому дышать не очень получалось. Он захрипел сильнее и стал заваливаться на бок. Младший, увидев, как его товарищ захрипел и закатил глаза, отпрянул в ужасе.

— Убил! Семена убил! — заорал он, и его визгливый голос разнесся по спящей улице.

Почти сразу послышался топот. Из ближайшей хаты выскочили две бабы и один казак в расстегнутой рубахе. Одна из женщин, полная, с растрепанными волосами, увидев парня на земле, издала пронзительный вопль и бросилась к нему.

— Сенька! Родной мой! — завопила она, пытаясь приподнять его голову. — Что с тобой, кровиночка?

Она обернулась ко мне, и ее лицо исказилось ненавистью.

— Ты! Мерзавец! Ты что с ним сделал⁈

Казак, стоявший рядом, мрачно смотрел на меня, положив руку на рукоять кинжала за поясом. Я отступил на шаг, понимая, что сейчас все может обернуться очень плохо. Если этот Сенька помрет, меня могут обвинить в убийстве. А дед, Алена, Машка… все мои планы рухнули бы в одночасье.

— Он первый напал, — попытался я объяснить, но женщина перекрыла мой голос своим визгом.

— Молчи, гад! Видела, как ты его бьешь! Убийца!

Она подняла голову и закричала на всю улицу:

— Помогите! Казаки, помогите! Он сына моего забил!

В окнах ближайших хат засветились огни. Я стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Парень на земле все так же хрипел, и его лицо стало синюшным. Нужно было что-то делать, и быстро.