Выстрел грохнул, разорвав тишину леса. Пуля ударила горцу в бок. Он коротко вскрикнул, сложился пополам и выронил ружье. Схватился руками за рану, из-под пальцев тут же проступила кровь.

Я бросил ружье Еремея на землю. В правой руке, будто из ниоткуда, появился револьвер Лефоше. На автомате развернулся в сторону стрелявшего по моей папахе. Тот, метрах в тридцати, суетливо копошился за сосной. Слышно было, как он пытается забить в ствол новый заряд.

Я рванул к нему на всех порах, но, подбежав ближе, замер. За деревом, лицом ко мне, сидел парень — молодой горец, лет пятнадцати-шестнадцати, не больше. Его плечи тряслись, а жилистые руки, с бешеной скоростью, но тщетно, пытались протолкнуть пулю в дуло ружья. Пальцы были уже в крови — видно, за что-то зацепился при перезарядке.

Он явно не успевал. Я, даже не думая, резко пнул ногой по его рукам. Ружье с глухим стуком ударилось о землю.

— Лежать, сука! — прохрипел я, наставляя на него дуло револьвера.

Парень вздрогнул, но не упал на землю. Наоборот — резко вскочил, отпрыгнул в сторону и обернулся. Лицо исказила ярость, глаза горели. Сжал кулаки, потянулся к поясу, где висел кинжал.

Я одним взглядом оценил его — крепкий, широкоплечий. В рукопашной, в моем состоянии, мог и не вывезти. Раздумывать было некогда. Прицелился и выстрелил ему в плечо. Пуля прошла по касательной, сорвав клок черкески и оставив кровавую борозду на руке.

Его развернуло. Он ахнул, потеряв равновесие. Я шагнул вперед и со всего размаху ударил рукоятью револьвера по затылку. Тяжелая латунь врезалась в череп. Горец обмяк и рухнул лицом вниз.

Я стоял над ним, тяжело дыша, прислушиваясь к лесу. В ушах звенело. От первого горца не было ни звука — видимо, уже двухсотый. Молодой лежал, уткнувшись лицом в землю, на плече расползалось кровавое пятно.

«Вот это я сходил за хлебушком», — мрачно подумал я, глянув на горцев и косулю.

Делать нечего. Быстро подбежал к первому, перевернул на спину. Глаза закатились. Проверил пульс на шее — тишина. Действительно, готов. Обыскал карманы — пусто. За поясом кинжал, похожий на тот, что был у раненого.

Вернулся к молодому. Развернул его на бок, отстегнул и отшвырнул подальше кинжал в потускневших ножнах. Парень без сознания, дышит с хрипом. Достал из сундука веревку, купленную еще в Пятигорске, и связал ему руки за спиной, туго стянув узлы на запястьях.

Проверил рану на плече. Повезло — пуля прошла по касательной, мышцы порвала, но кость не задела. Кровь сочилась, но не била фонтаном. Сделал тугую перевязку выше раны, отрезав широкую полосу от его же рубахи. Обыскал горца внимательнее. В сапоге нашел нож странной формы — короткий, с толстым лезвием.

Надо было решать, как быть дальше. Оставлять здесь труп и пленного не стоило. Нужно доставить их в станицу — пусть атаман решает.

Я подтащил молодого к ближайшей сосне и привязал его за связанные руки к стволу. Мало ли очухается раньше времени. Потом пробежался по их следам. Сломанные ветки, примятая трава вывели к небольшой полянке, шагах в пятистах от места схватки.

Там, на привязи, мирно щипали траву две неказистые, но крепкие горские лошадки. Рядом валялись седельные сумки. Закинул их на лошадей, проверив подпруги — одна была ослаблена, другая, наоборот, слишком затянута. Еще раз осмотрел животин, погладил ближайшую по шее, чтобы не шарахалась. Взял обеих под уздцы и повел за собой обратно.

Предстояло самое сложное — загрузить на лошадей мертвого горца, раненого и косулю. Убитый был здоровый бугай, килограммов девяносто, не меньше. Где он только так отожрался? Пришлось зацепить веревку за пояс, обхватив тело. Другой конец перекинул через ветку и привязал к лошади — так и приподнял в воздух. По-другому бы и не вышло. Потом подвел вторую лошадь и прихватил труп к седлу веревками. Лошадь, почувствовав запах крови, занервничала и зафыркала, но пара сухарей помогла мне с ней договориться.

Раненого горца, который начал приходить в себя и слабо сопротивляться, взвалил на вторую лошадь, перекинув лицом вниз. Косулю приторочил рядом с ним. Получилась так себе конструкция, но пойдет для сельской местности.

Пробежался, собирая оружие с горцев. Оружие не стал убирать в сундук — мне же как-то надо легализовать трофеи. А вот револьвер и ружье Еремея до поры лучше не светить. Взяв обеих лошадей под уздцы, я тронулся в обратный путь к станице.

По дороге, если немного отклониться вправо, был глубокий овраг. Примерно в семистах метрах от оврага я привязал коней в густом кустарнике. Сам, стараясь передвигаться по камням, не оставляя следов, рванул к нему. Привязал веревку за ствол дерева и спустился на дно, нашел углубление в склоне. Там выгрузил тела Еремея и Прохора, обыскал — немного монет, пару ножей да какая-то мелочевка. Накрыл сухими ветками. Еще вспомнил про сидор Еремея, до которого тоже руки не дошли, но пока полежит в сундуке, жрать не просит.

Перед тем как сюда отправляться, сделал для ног обмотки из ткани: если вдруг найдут тела, по следам сапог вычислить не смогут — такая радость мне совсем ни к чему.

Что удивило — оба тела были еще теплые, будто и не пролежали непонятно, где несколько суток.

«Круто! Выходит, в сундуке еще ничего и не портится. Вот блин, о чем думаю. Сам двух трупаков прячу в овраге, чтобы меня, значит, за цугундер не прихватили, а мне в башку мысли лезут, как хорошо можно в сундуке колбасу хранить — и ей хоть бы что», — пронеслось в голове.

* * *

Лошади устало плелись шагом. В сумерках станица показалась сначала темными силуэтами крыш, потом запахом дыма и навоза.

Подъехал к своему двору, вернее, к тому, что от него осталось. Сарай стоял на месте, а рядом с хатой лежала гора мусора — видать, сегодня станичники выгребли. Дед, как и утром, сидел на лавке у сарая, прислонившись к стене. Видать Трофим выйти помог. Увидев меня и мой караван, медленно поднял голову.

— Гришка… А ты, я гляжу, не с пустыми руками вернулся, — хрипло произнес он, глядя на перекинутого через седло горца и связанного пленного.

Из сарая вышла Алена. Увидев окровавленную косулю и людей, ахнула, рука сама поднялась ко рту.

— Господи… Гриша, ты цел?

— Цел, — буркнул я, отвязывая и снимая на землю тушу косули. — Вот, Алена, бери, начинай разделывать, дед подскажет, коли что. Шкуру попробуй снять целой.

Девушка, не задавая лишних вопросов, кивнула и, подобрав подол, тут же принялась за работу, приняв от меня острозаточенный нож.

Я бросил взгляд на деда:

— Сейчас к атаману схожу, разберусь с этими, — мотнул головой в сторону пленного и убитого. — Ты тут присмотри. Ежели что — Аленке подскажи. А как вернусь — помогу. Потом уже расскажу, что да как. Сейчас стемнеет, а на ночь их оставлять не хочется.

Дед молча кивнул, взгляд тяжелый, понимающий.

Я взял под уздцы обеих лошадей, скомандовал:

— Пошли, родимые! — и двинулся по темнеющей улице к дому атамана.

В окнах кое-где горел огонек, слышались голоса. Наш караван привлек внимание: из-за плетней выглядывали казаки, перешептывались, разглядывая поклажу. Некоторые выходили за ворота и двигались следом — видать, хотели узнать, что произошло.

У широких ворот двора атамана я остановился. Сзади уже сгрудились человек двенадцать, шумно переговаривались, рассматривая мою добычу.

Атаман, Гаврила Трофимыч, как раз умывался у деревянной кадки, брызгая водой на загорелую шею. Увидев меня с лошадьми и перекинутыми через седла телами, выпрямился, вытер лицо рукавом и быстрым шагом подошел ко мне.

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч, — голос мой прозвучал сипло от усталости.

— Поздорову, Григорий. Это что такое? — он кивнул на лошадей.

— Горцы, — коротко сказал я. — В предгорьях, у ручья охотился. Косулю подстрелил, а они из засады по мне палить начали. Пришлось отстреливаться.

Я вкратце описал схватку: как первый выстрелил, когда я возился с добычей, как пришлось броситься в кусты, а потом я пошел в контратаку. Упомянул только о ружье, про револьвер благоразумно умолчал. Рассказывал скупо, без лишних деталей.

Атаман слушал, хмуря густые брови. Казаки вокруг притихли.

— И двоих уложил? Один? — недоверчиво спросил кто-то сзади.

— Одного уложил, второго подстрелил и ударом по голове оглушил, пока он свое ружье перезаряжал, — кивнул я в сторону пленного, которого уже стаскивали с седла.

Тот, очнувшись, зло оскалился и оглядывал собравшихся, но молчал, стиснув зубы. Кто-то из станичников проверял повязку на его плече.

— Да он же пацан еще, — покачал головой седой казак. — А этот… — Он подошел к убитому, откинул ему голову. Лицо горца, обветренное и покрытое шрамами, было искажено предсмертной гримасой. — Так это ж Умар из-за речки, тот еще головорез.

Атаман тяжело вздохнул, окинул взглядом и пленного, и меня.

— Ладно, жив, Гриня, и слава Богу, — он похлопал меня по плечу, и в его голосе впервые прозвучало не начальственное, а почти отеческое одобрение. — Ступай домой, Гриша. Отдохни, поутру разбираться станем. Их лошадей забирай — твои по праву трофеи, и что с боя взял, тоже. А по пленнику — завтра. Ступай!

Казаки зашумели, одобрительно загалдели. Кто-то крикнул:

— Молодец, казачонок Прохоров!

Я кивнул атаману и, развернувшись, повел уставших животных обратно к своему двору.

«Вроде и отстрелялся, да еще и с прибытком», — подумал я.

Утро началось так же, как и вчера. С восходом солнца на двор пришли работники — Трофим с сыном Пронькой, Сидор и плотник Мирон. Я только успел развести костер и вскипятить чай, как они уже деловито осматривали частично разобранную хату и гору мусора.

Трофим сразу подошел к трофейным лошадям, привязанным у плетня.

— Слыхал, слыхал, — кивнул он, поглаживая гриву. — Молодца, Гриша! Двоих, да еще и полонил одного. Что с конями делать собираешься?

— Продавать буду, Трофим. Деньги нужны хату до ума довести. Да еще с долгами надо рассчитываться. Хочешь — забирай одну, посчитаем ее за тридцать рублей. А ты уж со станичниками сам рассчитаешься за работу. Дни записываем — на четверых выходит по рублю в день. Остаток, если будет, потом вернешь, как сможешь.

Трофим скулу пожевал, глаза прищурил.

— Гонишь, паря? Тридцать рублей — это ты загнул. Двадцать, и то с натяжкой.

— Сосед, ты на лошадей-то глянь! Они в Пятигорске по сорок рублей серебром в миг уйдут. Не хочешь — не бери, я тебе ведь и так цену по-божески предложил, коли интерес имеешь.

— Гриня, ну ты что вызверился-то? Торговаться, что ли, не умеешь?

— Извиняй, Трофим. Голова опосля вчерашнего еще кругом, мне не до танцев с бубнами сейчас.

— Как ты сказал? С бубнами? — в голос заржал Трофим, и его поддержал здоровенный Сидор.

— Ладно, как соседу, — вздохнул я. — Трофим, двадцать пять рубликов, и без торга. Вот в долг это могу, но с тебя помощь. Видишь, нам здесь без помощи никак не управиться.

— Ладно, по рукам, — хрипло рассмеялся Трофим и протянул мне мозолистую ладонь. — Двадцать пять, так двадцать пять. Добре, казачонок!

Я остался доволен: держать при себе сейчас трех лошадей ни к чему. Еще одну тоже надо продать.

Мы с Трофимом подошли к хате. За вчерашний день успели немало — почти наполовину разобрали сгоревшую крышу, выгребли золу и мусор. Стены стояли почерневшие, но целые.

— Еще дня два, не больше, — прикинул Трофим, плюнув на угли. — Сегодня будем еще разбирать, а завтра, думаю, вывозить станем. А может, и сегодня Проньку на телегу определим для вывоза всего этого добра, — он окинул взглядом гору мусора.

— Я тут подумал… Хочу к основной хате две комнатки пристроить. Одну — для Аленки с Машей, другую — себе, под мастерскую. Чтобы инструмент да припасы какие было где складывать.

Трофим почесал затылок.

— Это дело. Места тогда всем хватит, — сказал он. Поднял с земли обгорелый прут и начал чертить им по земле. — Вот тут, гляди, стену если поперек поставим… А тут вход отдельный можно…

Мы склонились над импровизированным чертежом, как вдруг со стороны улицы послышался топот. К калитке подбежал запыхавшийся пацан, один из тех, что всегда крутился возле дома атамана.

— Григорий! Тебя атаман требует! Сейчас же! — выпалил он, едва переводя дух.

Все замерли. Трофим поднял на меня вопросительный взгляд. Я спокойно выпрямился.

— Ну что ж, — бросил я. — Пойду, послушаю, что там еще.

Я взял под уздцы ту самую оставшуюся гнедую лошадь с белой звездочкой во лбу и повел ее к атаману. Есаул Строев стоял посреди двора, о чем-то разговаривал с двумя казаками. Увидев меня с лошадью, замолчал и уставился на животину.

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч, — поздоровался я, останавливаясь перед ним.

— Здоров, Гриша. А это зачем коня привел? — он кивнул на лошадь.

— Решил, может, в счет долга станичникам ее примете, — сказал я. — Да и по трофеям, наверное, вам доля положена, что-то я вчера на ночь глядя и не сообразил. Там ведь еще ружья были у каждого, да кинжалы.

Атаман хмыкнул, почесал затылок.

— Знаешь, Гриша, ты ведь пока к Кавказскому казачьему войску не приписан. По закону трофеи тебе и вовсе не положены. Но у нас, по правде, всегда их тому, кто добыл, оставляли. Так что эти трофеи — твои. А вот лошадку мы давай отгоним в Пятигорск, продадим. А деньги как раз начнем возвращать станичникам. У меня вот и список теперь есть, — протянул он мне бумагу.

Я глянул: там был список из двенадцати фамилий, и около каждой сумма в рублях. Всего выходило двести тридцать четыре рубля. Деньги немыслимые.

— Ни хрена себе списочек! — присвистнул я.

— Ты это, Гриша, не переживай, — продолжил атаман. — Я со всеми поговорил и решил всем из казны станичной возместить. А ты уж как сможешь, потом будешь возвращать. Так что не переживай, никто у тебя долг просить не станет. Все с пониманием. А первые трофеи пусть у тебя останутся. Еще за пленного тебе премия положена, десять рублей. — Он помолчал, покопался в кармане и протянул мне несколько монет.

Я взял деньги и, не считая, сунул их в кошель.

— Там пятнадцать рубликов, Гриша. Мертвого, Умара, уже забрали. Родичи утром объявились. Хоть до заката вчера не успели похоронить — у магометан это худое дело, но что поделаешь. Так что там еще пять рублей за него. А молодой-то, пленный, — племянник Умара, звать его Али. Мы его обменяем на наших, которых в набеге полонили. Так что особый тебе поклон, что живым оставил: девок станичных благодаря этому вернуть сможем, двух, а может, и трех.

— Добре, Гаврила Трофимыч, — сказал я.

— Так и порешили, — подтвердил атаман. — Ступай, Гриша, да смотри аккуратнее теперь будь. У этого ухореза Умара несколько братьев, больно лихих. Могут за родича мстить начать, лучше пока из станицы никуда не выезжай.

Я развернулся и пошел к своему двору, оставив лошадь атаману. В кармане позвякивали монеты — пятнадцать рублей. Не богатство, но уже что-то. И с долгами стало чуть легче: по крайней мере, понятно, сколько теперь должен отдавать. Если лошадь рублей за сорок уйдет, то останусь должен уже меньше двухсот. Много, конечно, но как-нибудь сдюжим.

Вернувшись к своему двору, я обошел хату по кругу. Смотрел на почерневшие стены, на груду мусора и думал: раз уж затеяли такую переделку, нужно постараться сделать все по уму.

Я хоть по прошлой жизни строителем не был, но в деревне прожил после увольнения долго. Так или иначе в своем доме ремонтом приходилось заниматься. Наверное, будь я в прошлой жизни городским жителем, сейчас бы мне все происходящее казалось и вовсе дикостью. А так, признаться, довольно много общего между этой жизнью и жизнью в начале XXI века в вологодской деревне.

Там у меня дом стоял на берегу Северной Двины. Виды были замечательные, вспомнил я, понимая, что скучаю. Здесь, на Кавказе, разве что с климатом проще: нет таких холодных зим, как на Вологодчине, но и своих нюансов хватает.

Почти у всех здесь был пол земляной (глинобитный), утоптанный до твердости камня. Это по факту просто утрамбованная земля. Под лавки да сундуки доски подкладывали, чтобы вещи сырость из земли не тянули. Такие полы периодически натирали глиной с золой для прочности. Для Гришкиной памяти это было привычно, а для меня — нет. Если летом такой пол был вполне ничего, то зимой от него заметно холодом тянуло. Поэтому я непременно хотел внести изменения. Решил — будем стелить деревянные.

Подошел к деду, сидевшему на лавке. Трофим как раз рядом стоял, о чем-то с ним разговаривал.

— Дед, а давай полы в новой хате деревянные сделаем? Не глиняные.

Дед поднял на меня удивленные глаза. Трофим фыркнул.

— С жиру бесишься, Гриша? Полы деревянные… Это ж сколько досок надобно? Да и холоднее они, на зиму поддувать будет.

— Зато чище, — уперся я. — И мыть можно. И смотреться будет куда как лучше. Я готов доплатить.

Трофим почесал затылок, глянул куда-то в небо. Он так всегда делает, как начинает шевелить извилинами. Будто в башке калькулятор стучит.

— Ну, если доплатишь… Доски выйдут рубля на четыре, может, пять — не меньше никак. Это вместе с крышей, считай.

— Заказывай, Трофим! Мне атаман премию выплатил за пленника, хватит.

Дед только хмыкнул, но не стал перечить. Видно, при Трофиме не хотел меня отчитывать. Работа тем временем кипела. Станичники разбирали остатки обгоревших балок. Пронька уже грузил мусор на телегу.

Я взял обгорелый прут и начал расчерчивать на земле понятный план будущей хаты — где основные стены, где пристройки, где перегородки.

— Стены из самана же будем? — уточнил я у Трофима.

— Из самана, — кивнул тот. — Глины тут рядом возьмем, соломы подмешаем. Дело известное. На всю хату, с пристройками, много глины уйдет, да еще много соломы.

Я слушал и думал, что еще можно улучшить. Взгляд упал на старый, покосившийся нужник в дальнем углу двора. Сортир уж точно хотелось по-человечески обустроить.

— Трофим, а давай и нужник новый сделаем. Такой домик из досок, чтобы его можно было перемещать. И яму под него Сидор пусть начинает копать.

— Перемещать нужник? — переспросил он, не поверив ушам. — Да ты, Гриша, рехнулся!

— Ну а что, гляди! — позвал я его.

Трофим подошел, и я объяснил, что хочу сделать. Начертил ему на земле простейшую конструкцию — небольшой домик с ямой под ним, чтобы можно было перетащить на новое место. Поставим его на толстые жерди. Такую конструкцию четыре крепких казака легко перетащат куда надо.

— Будем каждый год место менять — и запаху меньше, и земля удобряться станет.

Трофим смотрел на меня, будто я с луны свалился.

Но могучий Сидор уже заинтересовался.

— А это здраво, Гриша! — негромко сказал он. — Я выкопаю, покажи, где надобно.

Я потом подошел к тому месту, где хотел бы устроить ледник — глубокую яму, обложенную камнем внутри для хранения продуктов. Сидор кивнул — мол, понял. Такие ледники были у многих, но вот у нас, к сожалению, своего не имелось. А раз пока сюда холодильников не подвезли, будем делать то, что могем.

К полудню Аленка натушила мяса косули, по двору поплыл дразнящий запах. Я пошел умыться к деревянной лохани. Глядя на небольшую бочку с водой рядом, снова подумал, сколько же хлопот доставляет таскать ее каждый день от колодца.

Обернулся в сторону ручья, что протекал совсем рядом с нашим участком, и меня вдруг осенило. В голове сложилась простая, но отличная идея.