Я смотрел на парня, что лежал у моих ног, и понимал: если сейчас ничего не сделаю, он задохнется. Грудь ходила рывками, глаза закатились, губы начинали синеть.

Вокруг уже собирались люди — кто с керосиновой, кто с масляной лампой. Народ голосил, толком не разобравшись, что случилось. Кто-то уже побежал за атаманом.

Я опустился рядом, выругался про себя и попытался повторить то, чему когда-то учил нас один старый санитар в другой жизни. Сжал пальцы, надавил ему под кадык, подцепил трахею и стал массировать горло. Семен дернулся, потом резко втянул воздух, закашлялся и захрипел.

— Живой… — выдохнул я. — Дыши, дурень!

— Отойди от Семена! — кинулась на меня казачка, оттолкнув от парня.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый звук. Я понял, что связки ему повредил, но жить будет. Несколько баб, видя, как парень подал признаки жизни, заохали, кто-то перекрестился. Казачка, что кричала минуту назад, теперь лишь рыдала, качая голову сына на коленях.

— Господи, жив… живенький, слава тебе, Господи!

Я поднялся, вытер руки о штаны. В груди все еще кипело, но злость отступала.

Казак, что стоял рядом, посмотрел на меня с сомнением, потом сказал:

— Отойди-ка, Гриша, атамана уже позвали.

Я кивнул, сделал шаг назад. Семен лежал, хрипел, глотал воздух, а мать прижимала его к себе, плакала и шептала.

«Вот теперь точно влип», — подумал я.

Из-за угла показался Гаврила Трофимыч. Шел быстро, в накинутой на плечи черкеске, с фонарем в руке.

— Что тут творится? — громыхнул он. — Кто подрался?

— Он, — ткнула в меня женщина дрожащим пальцем. — Он моего сына душил!

Атаман окинул взглядом всех, потом подошел, посмотрел на лежащего Семена, на меня, на мать.

— Этого в хату, — велел он. — Пусть бабы займутся. А ты, Григорий… стой тут, разбираться станем.

Я стоял, чувствуя, как взгляды станичников прожигают спину.

* * *

К утру станица уже гудела, словно улей. Кто-то говорил: «Убил насмерть», другие — «спас, не дал задохнуться». Атаман велел собирать круг.

У старого дуба, где испокон веков вершились дела станичные, уже стояли казаки. В полукруге — старики, за ними — помоложе, бабы кучками поодаль, чтоб все видать было. Возле дуба — скамья для атамана, рядом писарь с тетрадкой, куда заносились решения.

Я стоял чуть в стороне. Ноги будто налились свинцом, язык к горлу прилип. Рядом дед, хмурый, оперся на палку и молчал.

Из-за людской стены вышел Гаврила Трофимыч. В черкеске, с поясом, на котором блестел кинжал, шагнул к скамье, снял папаху, перекрестился и сказал громко:

— Круг собран по делу. Вьюнош тринадцати лет от роду, Григорий Прохоров, избил Семена Нестеренко. Потерпевший жив, но покалечен. Надо разобраться, кто виноват, а кто прав.

Толпа загудела.

— Так его к ногтю! — выкрикнул кто-то. — Он чуть не задушил!

— Да ты глянь на Семена с Федькой, лбы какие! Мальчишка защищался! — возразил другой.

— Ну, а честь девки кто защитит, коли никто не заступится? — раздался голос женщины.

Атаман поднял руку, и шум стих.

— Мать потерпевшего, слово тебе.

Женщина шагнула вперед — глаза красные, руки дрожат.

— Он, — ткнула в меня пальцем, — он моего сына душил! Чуть не убил! Гнать такого из станицы надобно, чтоб духу не было!

Толпа снова загомонила, а атаман повернулся к деду:

— Что скажешь за своего внука Игнат Ерофеевич?

— Дык, атаман, у него и своя голова на плечах имеется, пусть сам и отвечает. А я после ран еще не до конца оправился. — ответил дед. Он и вправду плохо себя чувствовал.

Атаман перевел на меня взгляд:

— Григорий, что скажешь в оправдание?

Я вдохнул, слова давались тяжело:

— Я защищался, атаман. Они первыми полезли. Срамные речи про Устинью Тарасову несли, я и ответил, а они накинулись. Один удар — и Семен рухнул. Не хотел я его калечить.

— Видаки есть? — спросил Гаврила Трофимыч, глядя по сторонам.

На миг повисла тишина. Потом из толпы вышла старушка, маленькая, сухонькая, с кривой палкой.

— Я, Гаврила, видала. Все своими глазами. Сидела у окна, чай пила. Сенька с Федькой первыми на него полезли. Срамные слова говорили, девку поносили на всю околицу.

Толпа притихла, даже собаки замолкли. Атаман снял шапку, почесал лоб.

— Акулина Степановна, ты в здравом ли уме, память-то при тебе?

— Слава Богу, пока еще не спятила, — ответила она.

Гаврила Трофимыч кивнул.

— Тогда вот как выходит, Семен сам виноват. За честь девки заступился Григорий, а это у нас дело святое.

Мать Семена кинулась к нему:

— Так что ж, Гаврила Трофимыч, моего сына калекой оставишь, а ему ничего, что ли⁈

— Тихо, баба! — рявкнул атаман. — За язык твой тоже ответ держать придется. Ты, выходит, Гришку оговорила. А тут круг решает, а не бабьи сопли.

Толпа загудела одобрительно.

Трофим выступил вперед:

— Атаман, скажу тебе, как сосед. Гришка паренек толковый, в драку сам не полезет. За дело заступился — не за себя, а за девку. Хотя этот и за себя не промолчит.

— Добре, — кивнул Гаврила Трофимыч. — Тогда вот что. По уставу за драку и срамные слова полагается наказание розгами. Но коли Бог уже покарал — пусть Семен лежит и помнит, что поганый язык до добра не доводит. Григорий Прохоров — не виновен.

Он повернулся к толпе:

— Решением круга — считать случившееся несчастным случаем. Семену — лечиться, Григорию — благодарность за то, что честь девичью отстоял. Имеются возражения?

Толпа загудела уже одобрительно.

Кто-то крикнул:

— Правильно! Так ему, чтоб знал, как языком чесать!

Женщины перекрестились.

Гаврила нахмурился, поднял руку:

— А вот тебе, Федька, — сказал он, глядя на второго задиру, что стоял мрачный за спинами, — за язык твой поганый и подстрекательство — десять розог. Чтобы неповадно было в девичью честь плевать.

Федьку вывели вперед. Он побледнел, губы поджал, но не пикнул. Два казака положили его на лавку, задрали рубаху, писарь считал удары. Когда все кончилось, Федька поднялся, покачнулся, глядя в землю, сквозь натянутую рубаху проступали кровавые полосы от ударов.

Атаман сказал коротко:

— Вот теперь, считай, порядок восстановлен.

У меня будто камень с плеч свалился.

Атаман подошел ближе, глянул мне прямо в глаза:

— Помни, Гриша, честь защищать можно, но с умом надо, особо промеж своих. Мы казаки, а не разбойники. Понял?

— Понял, Гаврила Трофимыч.

— Ну и добре. Расходись, станичники! — гаркнул есаул.

Толпа постепенно редела.

Дед подошел, положил ладонь мне на плечо.

— Видишь, внучек, правда, как вода, — дорогу найдет. Но запомни на будущее этот урок. До смерти своих никак нельзя, даже за дело, а то круг не посмотрит…

Я кивнул, глядя, как солнце пробивается сквозь кроны деревьев. На душе было пусто. Наконец-то это сумасшествие закончилось — хоть со двора вовсе не выходи.

* * *

После круга прошло две недели. На календаре, если он тут у кого и был, значился уже июль 1860 года. Вот уже месяц, как я живу в теле Григория Прохорова. Освоился в новом теле, но с заботами о хозяйстве никак не хватает времени на полноценные тренировки. Удается выкроить не больше часа в день — слезы, по большому счету.

Последние две недели практически все время уходило на восстановление нашей хаты. Работали от зари до зари, пока светило солнце. Трофим, Сидор, Мирон и я — мы стали слаженной бригадой. Дед, немного окрепший, уже не просто сидел и наблюдал, а давал указания, а порой и сам брался за инструмент, выбирая посильную работу.

Стены из самана мы поставили быстро. Блоки, высохшие на солнце, оказались крепкими. Кое-где поправили старые стены хаты и пристройки, как и задумывали. Сразу же настелили и полы — деревянные, как я хотел. Доски Мирон подогнал плотно, без щелей. Когда я впервые прошелся по ним босыми ногами, чувствуя под ступнями гладкое прохладное дерево — не утоптанную землю, — то пришел в восторг от этой, на первый взгляд, пустяковой победы.

Крышу пока накрыли соломой — временно, чтобы дождь стены не размыл. Смотрелась убого, но свое дело делала. Каждый вечер я с тревогой поглядывал на небо.

Я занялся вопросом крыши всерьез. Солома меня никак не устраивала. Она ведь запросто могла вспыхнуть от одной искры. Все свободное время ломал голову, как лучше поступить: черепицу сделать самим или купить. В итоге решил спросить у атамана.

Пришел к Гавриле Трофимычу на двор. Застал его за починкой сбруи.

— Здрав будь, атаман. По делу к тебе.

— Здоров, Гриша. Что стряслось?

— Насчет крыши. Хочу черепицей покрыть. Не подскажешь, в Пятигорске ее достать можно?

Атаман отложил шило, посмотрел на меня с недоумением.

— Черепицу? Да ты что, паря? Дорого это, очень. Да и зачем? У всех солома, и ничего. Испокон веков так живут.

— Солома горит, Гаврила Трофимыч. Одна искра — и нет хаты. Вон сам видишь, после набега горцев что творилось.

Он покачал головой.

— Ладно, если уж так приспичило. Делают, делают в Пятигорске.

— А сколько примерно стоить может?

— Черепица — рублей сорок за тысячу штук. Еще привезти надобно, это отдельно. На хату твою, поди, тысячи три с гаком нужно. Вот и считай, деньги немалые, Гриша.

Я прикинул: «Немалые, конечно, но дело нужное».

— А трубы тоже делают? — спросил я. — Дымовые или под воду?

— Слыхал, вроде делают, тебе уж на месте надобно спрашивать. Тут я точно не подскажу.

Поблагодарил атамана и пошел обратно. Думал по дороге. Деньги найти можно — продать что-то из трофеев, да и от Жирновского еще в сохранности лежат. Загорелся, в общем, этой идеей.

Вернувшись, нашел Мирона, который как раз собирался браться за желоб из лиственницы.

— Мирон, придержи пока с желобом. Сделай сначала навес для лошадей и нужник доделай. Да еще сруб для баньки — небольшой. Крышу буду черепицей крыть — за ней съездить надо в Пятигорск. Там, говорят, и трубы можно глиняные купить. Это уж понадежнее всяко дерева будет, да и мороки меньше. А деньги пока оставь, в счет других работ. Да по срубу баньки прикинь. На нее тоже черепицы постараюсь привезти.

— Черепицей? — Мирон удивленно поднял бровь. — Ну, хозяин — барин. Навес и нужник через седмицу, думаю, закончу, а по баньке прикину, да все обскажу.

— Добре, — кивнул я.

Теперь нужно было ехать в Пятигорск. Снова пошел к атаману.

— Гаврила Трофимыч, не собирается ли кто в Пятигорск на днях? За черепицей бы съездить.

— Никто, Гриша. Только через неделю обоз пойдет.

Ждать неделю не хотелось — уже руки чесались, и зуд в одном месте начался. Такое и в прошлой жизни бывало: возьмешься за дело — непременно завершить хочется.

— Поеду один, — решил я. — На месте извозчиков найму для доставки до Волынской.

— Смотри там аккуратнее, — бросил атаман. — Одному-то больно неспокойно сейчас.

— Благодарствую за заботу, — сказал я, — поберегусь.

Вернулся домой, стал готовиться к дороге. Нужно было проверить оружие, собрать деньги, прикинуть, что из трофеев продать можно. И подумать, как безопасно добраться до города и обратно с немалым грузом.

Дорога до Пятигорска заняла бы дня два, не меньше. Выехал я затемно, никому, кроме деда, не сказав. Лишние уши были ни к чему — родственники того горца, Умара, могли и правда мести искать. Лучше постараться такой теплой встречи избегать.

Первый день пути подходил к концу. Солнце клонилось к горизонту, дорога на этот раз далась куда легче, чем в прошлый: к лошади и седлу уже привык, да и сам чувствовал себя куда бодрее, чем три недели назад.

У перелеска, недалеко от тракта, заметил знакомое по прошлой поездке место, где обычно останавливались путники. Там уже стоял небольшой обоз — две телеги, крытые парусиной. Стреноженные кони паслись неподалеку. Подъехал ближе, придержал лошадь.

— Добрый вечер! — крикнул я. — Можно рядом встать?

Из-за телеги вышел невысокий полный мужчина в темном кафтане, с умными бойкими глазами, с густой черной бородой.

— Вечер добрый, юноша! — ответил он почти без акцента, но с легким горловым призвуком. — Места хватит всем. Слезай, гостем будешь.

Я спешился, подвел коня к их лошадям.

— Григорий Прохоров, — представился я.

— Арам Гукасян, — кивнул он. — В Пятигорск товар везу. Присоединяйся к столу, не стесняйся.

Отказываться не стал. Развьючил лошадь, присоединился к их костру. На стол достал кусок сала да пол свежего каравая. Купец оказался армянином, вез на базар ткани да специи. С ним были двое возчиков — один, похоже, его земляк, а другой русский на вид, но не особо разговорчивый. Еще был один, тоже похож на армянина, но с суровым лицом и при оружии — видимо, выполнял роль охраны.

— Знакомься, Григорий, это Сурен, Ашот и Николай.

— Добрый вечер, путники! — поприветствовал я людей.

Все ответили вперебой, Сурен, тот, что выглядел самым суровым, лишь кивнул.

Один из возчиков налил мне в глиняную миску густой похлебки. Пахло дымом, бараниной и чем-то еще, пряным и незнакомым.

— Это хаш, — пояснил Арам. — Наше блюдо. Говяжьи ножки, много зелени. Кушай, пальчики оближешь, еще будешь просить, да!

Я попробовал. Бульон был наваристый, жирный, с нежными кусками мяса, что буквально таяли во рту. Чеснок, какая-то горьковатая трава и, видать, перца не пожалели — язык слегка щипало. Непривычно, но и правда очень вкусно. Я доел миску до дна, чувствуя, как по телу разливается теплота.

— Спасибо, — сказал я, отодвигая пустую миску. — Очень вкусно, Арам, ум отъешь.

— Не за что, — улыбнулся Арам, хохотнул. — Куда путь держишь, если не секрет?

— В Пятигорск, — ответил я уклончиво. — По хозяйственным делам.

— Понимаю, — кивнул купец. — Такой молодой джигит, а уже хозяйством занимаешься, молодец!

— Приходится… приходится, Арам.

Мы посидели еще немного у костра. Я слушал его неторопливые рассказы о случаях на тракте, косился на темнеющий лес. Мысли возвращались к черепице, к деньгам, к тому, как все это провернуть. Но усталость брала свое, и вскоре я завернулся в дедовскую бурку, устроившись недалеко от костра, и провалился в сон, прислушиваясь к потрескиванию углей и храпу возчиков.

Я проснулся среди ночи от крика. Ашот дико, нечленораздельно заорал. По старой привычке я резко вскочил и отпрыгнул от своей лежанки, уходя с возможной линии огня. В этот же миг грянул выстрел. Вспышка осветила лагерь на мгновение — это Николай выстрелил из своего ружья куда-то в сторону леса.

В темноте ничего нельзя было разобрать. Мысль пронеслась: «Горцы?»

Я достал из сундука свое ружье, откатился за ближайшую телегу, прислонился к колесу. Глаза привыкали к темноте. В траве, метрах в двадцати от лагеря, что-то шевельнулось. Темный силуэт, низкий, приземистый. Я прицелился на звук и выстрелил. Раздался визгливый вой, больше похожий на собачий. Из темноты донесся шум — кто-то крупный бился в траве.

— Волк! — крикнул Арам, уже стоявший с револьвером у своей телеги. — Их двое было!

Второй волк, испугавшись выстрелов, уже улепетывал в лес. Тот, в которого я стрелял, лежал метрах в двадцати и еще трепыхался, но подняться уже не мог. Пуля угодила ему в брюхо.

Ашот, который первым поднял тревогу, стоял бледный и трясущимися руками перезаряжал ружье.

— Успокойся, — бросил ему Сурен. — Уже все, ушли, это волки. Редко они так близко к Пятигорску встречаются, но вот, оказалось, вполне возможно.

Мы еще немного постояли, прислушиваясь. Но кроме тяжелого хрипа раненого зверя и треска костра ничего не было слышно.

— Добро, — сказал Арам. — Спасибо, Григорий, за быструю реакцию.

Я кивнул, начиная чистку ружья.

«Эх, и надоел мне этот карамультук дульнозарядный, мочи нет. Та же берданка, если не ошибаюсь, только в 1870 году в России появится. Но что-то более эффективное уже можно попробовать прикупить. В Пятигорске надо посмотреть, может, ту немецкую?»

К утру волк уже не дышал. Мы его оттащили подальше от лагеря. Шкура была порчена выстрелом, поэтому просто бросили, как есть, закидав ветками.

Быстро позавтракали остатками вчерашнего хаша, собрали лагерь и двинулись в сторону Пятигорска. Уже к полудню на горизонте показались знакомые очертания. Арам указал рукой:

— Вон он, Пятигорск. Мы сворачиваем на базар. А ты?

— Я в станицу, — решил я. — В Горячеводскую. В городе офицеры, дворяне да отдыхающих полно. А в станице свои, казаки, там и остановлюсь.

Арам кивнул:

— Разумно. Если понадоблюсь — спроси на базаре у армянских торговцев коврами. Арама Гукасяна все знают, скажут, где меня найти.

— Спасибо за компанию, — сказал я. — И хаш твой не забуду!

Мы расстались на развилке. Я направил лошадь в сторону станицы.

В Горячеводской было тихо. Я сразу поехал к постоялому двору. Хозяин, грузный казак в засаленном фартуке, вышел на скрип двери. Похоже, он уже давно на коня садиться не пытался с таким-то пузом.

— Здрав будь, хозяин!

— И тебе поздорову, вьюнош!

— Комната нужна на пару дней, — сказал я, — да и коня пристроить.

— Клеть — пятнадцать копеек, — буркнул хозяин. — Конь с овсом — двенадцать.

— Держи, — отсчитал я монеты. — Ужин есть?

— Щи да каша с салом. Пять копеек.

Я оплатил и ужин, и пошел глянуть место постоя. Клеть оказалась маленькой, но вполне чистой: деревянная лавка, на стене — гвоздь для одежды, дверь с засовом. Оставил для вида бурку на лавке, остальные вещи прибрав в сундук. Коня устроил в стойле, проверил, глянул, как его начали обихаживать.

Когда расправился с кашей, было уже около пяти вечера. Решил сходить к есаулу Клюеву — проведать, узнать новости. Может, и о черепице да трубах что расспросить удастся.

Привел себя в порядок и вышел на улицу. Дорога была знакомой, и вот я уже стою на крыльце станичного правления Горячеводской.

— Здрав будь, Степан Игнатьевич, — поприветствовал я есаула Клюева.

Увидев меня, он сузил глаза, но не удивился. В этот момент чуйка подсказала, что найду я здесь очередные приключения на свою пятую точку.

— И ты здрав будь, Григорий Прохоров! Тебя-то мне как раз сейчас и не хватало…