Проснулся от холода. Лежал какое-то время, слушал, как поскрипывает рассохшаяся калитка. Спать пришлось на улице, постелив под себя слегка подгоревшую бурку и укрывшись трофейным одеялом, которое к утру уже толком не грело — разве что от росы защищало. В сарае всем места не хватило: там дед, Алена с Машенькой, а мне вот пришлось на улице располагаться.

Только-только начинало светать, где-то недалеко разорался петух, окончательно выбив остатки сна. Встал, отряхнулся — тело за ночь затекло так, что суставы хрустнули. Пошел умыться из лохани, накинув одеяло на плечи. Обмылся ледяной водой — сразу легче стало. Из трубы соседской хаты тянулся дымок — видать, бабы с ранья стряпню затеяли.

Развел костерок, поставил на него вчерашний кулеш разогреваться и стал делать зарядку. Точнее — разминочный комплекс, к которому привык еще в прошлой жизни. В учебке нам его вдолбили на подкорку так, что даже перемещение в другой мир не смогло стереть из памяти. Наконец тело разогрелось и было готово к свершениям. Вообще, своей физической формой нужно заняться серьезно. Надеюсь, возможность для этого тут найдется.

Через несколько минут из-за двери сарая высунулась Алена, укутанная в платок, сонная, но с улыбкой на лице.

— Доброе утро, Алена! Как спалось?

— Доброе, Гриша, благодарствую, — чуть улыбнулась девушка.

Алена умылась — и будто проснулась окончательно. Лицо чистое, румяное, с загаром. Толстая русая коса с ленточкой, на голове платок. Платье — поношенное, залатанное в нескольких местах, но сидело ладно.

«Вот бы приодеть девку… хоть сарафан посвежее ей справить», — подумалось мне.

— Алена, помогай с завтраком, — кивнул я на костер. — Вот кое-что из припасов достал.

Из сундука еще раньше вытащил и разложил на тряпице сухари, сахар, сало, круг колбасы и то, что осталось от копченого окорока. Алена глянула — и даже ахнула: давно таких яств не видала. Сразу забегала у костра, ловко управилась с мисками, стала хозяйничать, не задавая лишних вопросов.

Пока она хлопотала, я занялся чаем. Заварил покрепче, по-казачьи: насыпал заварки в кружку, залил кипятком, накрыл дощечкой и пошел к сараю. Дед уже не спал. Приподнялся на локте, пытался достать кисет, чтобы трубку набить.

— Ну что, встал, Гришка? А я уж думал, до полудня валяться будешь.

— Да где там… На дворе свежо, да и дел невпроворот. Ты как, дедушка, чувствуешь себя?

— Ничего, поживу еще. Кости, ноне, ломит, — пробурчал он.

— Давай-ка мы с тобой на воздух пойдем, поснедаем с утра.

Я помог деду подняться, подал папаху. Он, ворча, оперся на меня и, ковыляя, выбрался во двор, сел на лавку у стены. Зажмурился от солнца:

— Вот, другое дело. А то в сарае душно, словно в погребе сидишь.

Тут и Машенька показалась — босая, в длинной рубашке, растрепанная. Но стоило ей учуять запах еды — заулыбалась. Увидев меня, засмеялась и кинулась к Алене.

Я вернулся к костру. Запах разносился по двору. Машенька села рядом, терпеливо ждала. Соорудил небольшой дастархан, и мы расселись.

Хлеб, миски с кулешом, кружки с чаем, нарезанный окорок. С хлебом, правда, не густо. Дед придвинулся, Алена поставила перед ним миску с кулешом и кружку горячего куриного бульона — тот остался с вечера, она лишь разогрела. Позавтракали вчетвером. Каждый ел молча, только Машенька хихикала, глядя, как дед управляется с ложкой. Алена смотрела на всех и улыбалась, будто ненадолго забыла про беды.

— Алена, пойдите погуляйте с Машенькой, — попросил я, когда доели. — С дедом поговорить надобно.

Она только кивнула, взяла девочку и отошла в другую сторону двора, чем-то заняв ребенка.

— Дедушка, батю убили на тракте, — тихо сказал я и перекрестился.

Дед на какое-то время посуровел, по морщинистому лицу скатилась скупая слеза. Я стал рассказывать ему все по порядку: как мы от обоза отстали, как деловые в отца стреляли, как схлестнулся с графом Жирновским на дороге, как меня пороли. В общем, все-все, ничего не скрывая. Кроме, конечно, того, что в теле его внука теперь находится сознание взрослого человека из будущего.

— И матушку твою, и сестренок я не уберег, Гришка, — дед сжал кулаки и заскрипел зубами, по лицу вновь пробежала слеза. — Одни мы с тобой остались.

Я подошел, крепко обнял его:

— Все воздадим им сторицей, деда. И горцам, и графу этому доморощенному. И до деловых георгиевских доберусь, дай срок.

Отошел к костру и налил в две жестяные кружки, купленные на базаре Пятигорска, крепкого чаю. Протянул одну деду. Мы посидели какое-то время молча, каждый думал о своем.

— А это что за девчата? — кивнул он в сторону сарая.

— Так, деда, я их на тракте встретил. Переселенцы это, бывшие крепостные. Сейчас на Кавказ из России много народу едет — вот на них горцы и налетели. Кого порубили, кого в полон увели. А Аленка с Машенькой сбежать смогли. Так и встретил их бедолаг прямо на дороге.

— Ну и добре, пусть остаются, только вот где теперь жить будем? — дед крякнул. — Когда горцы налетели, так ироды дома жечь начали, а крыши-то у всех из дерева да соломы. Что-то успели потушить, а многое и погорело.

— Видел, деда, видел, — кивнул я. — И мы сладим, поправим хозяйство, дай только срок.

— Деда, — снова обратился я к старику, — расскажешь, что тут было? Как набег-то случился?

Дед медленно повернул ко мне голову, глаза его были яснее, чем вчера.

— А что рассказывать-то, Гриша… Все, как всегда. Предупреждали нас, говорили — непримиримые в горах шалят. Шамиля-то князь Барятинский еще по прошлой осени пленил. Но ведь и наибов по горам беспокойных много осталось. Голодные да злые они теперича, черти. Вестовой от соседей из Боровской прискакал, у нас в станице тревогу объявили, набат звонил. Собрали, значит, почитай всех казаков линии — и айда на выручку к соседям.

Он кашлянул, сплюнул в сторону.

— А они, сволочи, видно, караулили и только этого ждали. Как только основной отряд ушел, выждали несколько часов, да и нагрянули. Человек двести, не меньше.

Он замолчал, снова глядя в пустоту. Лицо его осунулось, морщины будто стали глубже.

— Отбивались как могли, Гриша! Старики, пацаны, бабы с вилами… Я на крыше своей хаты устроился, с ружьем. Троих снял, потом крышу подожгли — пришлось слазить.

Мамка твоя вилами одного абрека заколола, да за топор схватилась. Ну ей и перехватили по спине саблей. Солома на крыше мигом вспыхнула. Пришлось прыгать, а тут это… — он ткнул пальцем в повязку на голове. — Чем-то тяжелым огрели, с ног сбило. Очнулся — все горит, крики, дым… А сестренки твои… около мамки лежат. И Варя, и Оленька… — дед замолчал, сглотнув.

— Меня Трофим с сыном в сарай оттащили, там и отключился. Уже опосля Трофим меня наскоро перемотал. Да так и отлеживался в сарае. Приходили соседи, кормили, когда в себя приходил. А хата наша… все сгорело, — тяжело вздохнул старый казак. — Но родовую шашку я сберег, Гришка!

— Ничего, отстроим, дед, руки на месте. А вот матушку с сестренками уже не вернуть.

Мы замолчали, задумавшись.

Из-за плетня показался Трофим. Лицо у него было серьезное, озабоченное.

— Здорово, Игнат Ерофеич, Гриша! — поздоровался он, кивнув. — Новости есть не шибко хорошие, — сказал он, заходя во двор.

— Какие еще? — насторожился я.

— Вчерашний разъезд вернулся, говорят, на тракте, недалече от Пятигорска, нашли брошенный лагерь. Стрельба там была. И следы ведут… сюда, в сторону нашей станицы.

У меня внутри все похолодело. Жирновский. Видать, не успокоился.

— Чей лагерь? — стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросил я.

— Графа, гутарят, — вещи брошены богатые… Один из наших следопытов говорит, видел следы одного человека и лошади. Ведут оттуда в нашем направлении, а потом теряются. Наши там с разъездом из Пятигорска встретились, так те бают, что горцы какие-то на графа Жирновского там налетели. Двоих в полон забрали, да одного крепко ранили.

Я молча сглотнул. «Значит, уже ищут. И ищут в правильном направлении».

— Спасибо, Трофим, что предупредил.

— Да уж… Будьте осторожны! Мало ли те горцы, где недалече от станицы схоронились. Ладно, бывайте, соседи… Поправляйся уж скорее, Игнат Ерофеич, — он многозначительно хлопнул меня по плечу и ушел.

Дед смотрел на меня своим пронзительным, всепонимающим взглядом.

— Это к тебе, Гриша? — тихо спросил он.

Я только кивнул. Объяснять сейчас ничего не нужно было.

— Ладно, — вздохнул старик. — Значит, так: о случившемся боле ни с кем не гутарь. Только мы с тобой знать будем. А там, глядишь, Бог даст — и рассосется.

— Я знаю, дед, — ответил я.

Жирновский в любом случае знает, что меня искать можно в Волынской. От этого уже никуда не уйти. Вот только догадывается ли он, кто на самом деле на его лагерь напал, — неясно. Надо с этим уродом, конечно, вопрос решать, но не сейчас. Зима скоро, а мы по факту на улице. Не дело это. Сначала с хатой разобраться да быт обустроить, а уж потом и о графе подумать, чтоб ему не ладно было.

Пока дед сидел на лавке, прислонившись к стене сарая, я обошел сгоревшую хату кругом. Старику тяжело было передвигаться, так что я велел ему не дергаться и голову лишний раз не тревожить.

— Угол повело, — крикнул я деду, стуча кулаком по почерневшей стене. — Но в целом стены целы, саман держится.

— Печь… печь посмотри, — с трудом дыша, попросил дед. — Трещины есть?

Я полез внутрь, пробираясь через обгоревшие балки, весь перепачкался в саже. Печь стояла крепко, только вверху кладка немного осыпалась.

— Верх поплыл, но основание целое. Будем править, дед.

— Крыша… вся выгорела? — дед щурился на почерневшие стропила.

— Вся. Балки частично целы, но их все равно надо менять, эти никуда не годятся.

Я выбрался из завалов, отряхивая сажу с одежды, и подошел к деду.

— Надо людей искать. Кто у нас в станице свободен? Трофим с сыном?

— Трофим… да, — кивнул дед. — И Сидор… Правда, платить-то нечем, Гриша. Вы ведь с отцом, считай, все деньги в Георгиевск на ярмарку свезли. Ешо, думаю, и соседи скоро будут спрашивать. Возвращать-то, видать, придется, — он махнул рукой. — Сходил бы ты ешо до атамана, надо есаулу нашему, Гавриле Трофимычу, все рассказать. Они же ж ждали вас с обозом. А теперь выходит — и в станице беда, да и без припасов с ярмарки многие остались.

— Схожу. Прямо сейчас и схожу, дед. Ты знаешь, сколько денег да товаров у нас с собой было? А то ведь батька сам с деньгами всем крутил, я только на подхвате.

— Не, Гришка, не ведаю. Надо через атамана выяснять.

Выходило, как ни крути, теперь я еще, твою дивизию, должник почти перед всей станицей. Гришка с батей, когда на ярмарку поехали, набрали с собой товару да заказов на закупки. И то, что убили батю, конечно, худо, но люди-то без денег остались, да без припасов. Ладно, надо к атаману идти решил я, укладывая деда на лежанку.

Двор атамана стоял ближе к центру станицы, неподалеку от деревянной церкви и колодца, у которого по утрам собирались женщины с ведрами. Издали его можно было узнать по широкой калитке, обитой полосами железа, и аккуратно подрезанным кустам терна вдоль забора. Ворота — настежь: у атамана народ бывал, считай, с утра до вечера.

Ступая через двор, заметил двух казаков у коновязи — сидели на чурбаках, чинили сбрую, лениво переговаривались. Я поздоровался и пошел дальше.

Из сеней пахнуло свежей смолой и махоркой. Внутри прохладно, глинобитный пол утрамбован, под стеной лавка, на стене — сабля и пара пистолетов. В красном углу — выцветшая икона с лампадой. Входя в хату, я перекрестился на образа.

Сам атаман сидел за широким столом у окна. На нем была серая черкеска. Лицо обветренное, на голове — копна черных, как смоль, волос с начинающейся проседью и густые усы. Глаза немного прищуренные, словно он по привычке щурится от солнца.

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч! — сказал я, входя.

— И ты здрав будь, вьюнош! Проходи, Гриша, рассказывай. Видишь, что у нас тут творится — беда, почитай, в каждом дворе. И про твою матушку с сестренками знаю… соболезнования прими.

Я лишь кивнул в ответ, садясь на лавку. Хозяйка поставила передо мной глиняную кружку с прохладным квасом, что, видать, в леднике хранился.

— Гаврила Трофимыч, батю убили, — сказал я и опустил голову.

— Как же так случилось? — вздохнул станичный атаман.

Ну я и рассказал ему все: и про нападение, когда мы ось чинили, и как батю похоронил, и что был у станичного атамана Горячеводской. Как тот все описал да отправил донесение в штаб в Ставрополь наказному атаману Кавказского линейного казачьего войска, Рудзевичу Николаю Александровичу.

Гаврила Трофимыч тяжело вздохнул, сделал большой глоток кваса, вытер свои шикарные усы рукавом и на минуту замолчал. Я ждал, что он скажет.

— Да… Беда, видать, одна не ходит. И ты теперь сиротой при раненом старом деде остался. Да и сколько потерь для станичников… К ярмарке-то целый год готовились. Вы должны были припасы привезти. А теперь, и не знаю, как быть.

— Гаврила Трофимыч, может, списки какие есть — у кого что мы брали? Я хоть знать буду, кому сколько должен, да, глядишь, потихоньку рассчитаюсь. Дело серьезное. Как я в глаза казакам смотреть буду? Надо долги возвращать.

Атаман после этих слов только крякнул — видно было, не ждал такого от подростка.

— Ну дык… даже не знаю. Давай я попрошу список составить, а как сладится — уже решать будем.

— Добре, Гаврила Трофимыч! — кивнул я. — Тут еще дело такое: хату восстанавливать надо. Да сами с дедом не справимся. Может, подскажешь, кого нанять можно? Денег немного на оплату есть.

— Спроси у Трофима — он всех знает.

— Ладно, схожу. Будь здоров, атаман, — поклонился я и направился к выходу.

— Ступай, сынок, ступай.

Я отправился к соседям. Трофим как раз во дворе дрова колол. Увидев меня, остановился, вытер пот со лба.

— Бог в помощь!

— Гриша, и ты здрав будь! Как Игнат Ерофеич?

— Держится, благодарствую. Слушай, Трофим, помощь нужна. Хату разбирать надо, просушить да до осени поправить. Можешь с Пронькой помочь? И еще кого нанять подскажешь?

— За плату? — сразу спросил Трофим.

— За плату. По двадцать пять копеек в день на работника смогу дать, и обед с нас.

Трофим подумал, кивнул:

— Ладно. Сидора позову — он сильный, таскать может. Еще Мирона-плотника спросим, он, думаю, с крышей поможет.

— Добро, Трофим, завтра тогда жду с утра.

Вернувшись к деду, рассказал о договоренностях.

— Молодец, — хрипло одобрил старик. — Деньги… найдешь?

— Да, дедушка, с трофеев еще осталось, — ответил я. — Хватит, глядишь, на первое время, а там поглядим.

Дед хмуро кивнул, потом неожиданно хлопнул меня по плечу.

— Эх, Гриня… наша кровь, прохоровская, — глаза его блеснули, и он, кряхтя, рассмеялся.

* * *

На следующее утро работа закипела. И правда, с Трофимом пришел его сын Пронька, огромный детина Сидор и плотник Мирон. Я озадачил Алену кашеварить на эту бригаду работников, а сам решил пробежаться в горы — глядишь, какую дичь добыть удастся. А то с мясом худо сейчас.

Станичники и без меня справлялись, да и дед недалеко — если что спросить надо, всегда под рукой. Пока работники принимались за дело, я готовился к охоте. Проверил ружье, порох, пули. Собрал в рюкзак припасов на день. На крайний случай в сундуке у меня еще кое-что имелось.

— До предгорий дойду, на ручей. Глядишь, подсвинка подкараулю, — сказал деду. — К ночи, думаю, обернусь.

— Смотри в оба, — бросил старик, наблюдая за работой.

Я вышел за околицу и направился по тропе. От станицы предстояло отойти верст на пять. Солнце уже начинало подниматься, но утренняя прохлада еще держалась. Шел осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. В голове крутились мысли о хозяйстве, о деде, о том, как быть с Жирновским. И еще о двух телах Прохора и Еремея, что лежали в сундуке. Так ведь от них я и не избавился.

Ну а где мне, прикажете, их было вывалить? На тракте? Там, небось, казачьи разъезды все уже прошерстили. А так — пропал Максим, ну и хрен с ним. Глядишь, будут на горцев грешить или еще на кого. Мне, если честно, на этих уродов глубоко по барабану.

Ветер доносил запахи трав и влажной земли. Я прошел уже больше трех верст, когда справа впереди хрустнула ветка. Я замер, прижался к стволу дуба. Из кустов вышла косуля — молодая, неосторожная. Поднял ружье…

Выстрел грохнул, косуля дернулась и упала. Подойдя, перерезал ей глотку, чтобы стекла кровь.

Где-то за спиной хрустнуло еще — сухая ветка сломалась вовсе не так, как от легкого зверя. Я дернул плечом, инстинктивно уводя корпус в сторону. Почти тут же хлесатнул выстрел, пуля взвизгнула и врезалась в ствол рядом. Меня осыпало песком и трухой.

Я плюхнулся в траву и перекатом ушел за корягу. Ружье осталось рядом с косулей, да и незаряженное — толку от него немного.

Достал револьвер, доставшийся от Жирновского. Носить за поясом его не решался, поэтому он появился в правой руке прямо из сундука. Я втянул живот и медленно стал смещаться левее.

Щелкнул курок — звук был резкий. Выстрела не последовало — видать, пока курок взводил, стрелок потерял меня. Я выдохнул и отполз еще немного назад.

В сундуке было заряженное ружье Еремея. Я достал его и принялся выбирать позицию для стрельбы.

Слева прошуршал куст — видать, второй обходил дугой, чтобы зайти мне в спину. Я подобрал длинную палку, нацепил на нее свою папаху и приподнял в метре от ствола дуба, за которым сейчас прятался.

Шапка шевельнулась — и туда же ударил выстрел. Земля брызнула рядом с ней, а я уже вскидывал ружье туда, где был дымок, но стрелять не стал: правее, совсем близко, шагов в полсотни, хрустнула ветка. Второй, видимо, с обходом ускорился.

Я резко развернулся, перевел ствол на него и нажал на спуск.