Я лежал, вжавшись во влажную траву, и ежился. Земля тянула холодом, в нос бил запах прелых листьев. В голове стучало:

«Если эти ублюдки меня заметят, отбиться будет крайне нелегко. Считай, у меня всего один выстрел из ружья, что лежит под боком. Может, я и успею одного из них отправить в свой „сундук“, но сам частично выйду из строя. Вспоминая, как меня рвало, когда я загонял туда абрека, я понимал: лучше этого избежать».

Они находились метрах в ста от меня. Я вполне слышал их разговоры, доносившиеся сквозь стрекот кузнечиков.

— Ваше сиятельство, не найдем мы его по темноте, — говорил тот самый казак-Еремей, что купил у меня лошадь в Пятигорске.

— И что, предлагаешь бросить ублюдка? Бросить поиски? — вызверился Жирновский. — Сказано найти!

— Да как же ж это, — ответил казак, — не вижу я ни черта, никаких следов. Придется утра ждать, а с рассветом снова на след выйдем.

— Хорошо, разбивайте лагерь, — нехотя согласился Жирновский.

Не знаю, почему они ушли от того места, где меня искали, но лагерь уроды разбили почти в версте от моей лежки. Там и впрямь была удобная поляна — возможно, Еремей знал о ней. Удобное место для бивака на шестерых путников. Насколько я понял, разглядев их в темноте, с Жирновским был Прохор — голос его я тоже опознал, Еремей и еще три подручных. Сомневаюсь, что среди этой поисковой группы затесались какие офицеры: очень уж неприглядным делом собирался заниматься граф, не стал бы он так рисковать.

А вот присутствие среди них казака меня очень разозлило. Он знал, кто я. Выяснить, что мальчишка, продавший ему коня, отправился в станицу Волынская, — дело плевое. Название станицы он мог узнать у того же есаула Клюева в Горячеводской или просто поспрашивать на базаре, откуда такой хлопчик здесь взялся. Пятигорск — большая деревня, тут все обо всех знают. Выходит, он прекрасно понимал, на что идет: по прихоти графа ловить сироту, казачьего сына. А это уже совсем не укладывалось ни в какие рамки.

Лошадка не подвела. Подай она хоть один звук — выродки сразу нашли бы мою лежку среди густых кустов. Все это время я поглаживал ее по холке, что, по факту, возможно, и спасло мне жизнь.

Надев торбу с овсом на голову лошади, я проверил, насколько хорошо она привязана к дереву. А сам, дождавшись, когда поисковая группа угомонится и расположится на биваке, стал подбираться ближе к их лагерю. Его освещал довольно яркий костер, и сидящие подле него люди уже не могли разглядеть меня в ночной темноте. Классика жанра: если в ночи пялиться в огонь, потом в темноте не увидишь ни черта. Я подобрался метров на двести, выбрал подветренную сторону, чтобы запах мой не сносило к ним. А то ведь их лошадки сразу почуют чужого. Так в темноте я просидел, считай, часа полтора, пока все они не устроились на ночлег, оставив того самого казака Еремея охранять лагерь. Видимо, планировали позже сменить часового.

Тело я еще толком не изучил и уверенно применять боевые навыки из прошлой жизни не мог. Поэтому решил не рисковать. Я подобрался приблизительно метров на двадцать и стал подползать к казаку по-пластунски, стараясь не шуметь. Видимо, он слегка дремал, периодически одним глазом осматривая пространство вокруг. Иначе не объяснить, почему он не почуял опасность за спиной. Но мне это было только на руку.

Последние метры прополз, затаив дыхание. Он сидел, прислонившись спиной к седлу, и периодически клевал носом. Рука лежала на ружье, но пальцы были расслаблены. Я приподнялся за его спиной и, прежде чем тот успел шевельнуться, схватил его за плечо.

«Добегался, сука», — зло выругался я про себя.

Казак исчез тихо, беззвучно. Воздух на миг дрогнул, будто его втянули внутрь. На его месте осталась лишь вмятина на траве да валявшееся рядом ружье. Я тут же отправил в сундук и ружье, и вещмешок часового.

Закружилась голова, подкатила тошнота. Я сглотнул горькую слюну. Но в этот раз слабость была меньше, чем тогда с абреком.

«Может, привыкаю?» — подумалось мне.

Черкеска абрека, старая и пропахшая дымом, висела на мне мешком, скрывая очертания. Лицо вымазано сажей — нельзя, чтобы меня кто-то опознал.

В небольшой палатке, похоже, устроился сам Жирновский. Рядом, на разостланной бурке, лежал и храпел здоровенный детина — в нем я признал Прохора. Рука потянулась к ножу. Хотелось перерезать глотку этому ублюдку, который чуть не запорол меня до смерти. Как вспомню свою изуродованную спину…

Подкрался к нему бесшумно. Присел на корточки, занеся охотничий нож. В этот момент Прохор резко повернулся на бок, и мутные от сна глаза уставились прямо на меня. Он гаркнул какой-то нечленораздельный звук — не разобрал, что именно, но довольно громко. Я не стал дожидаться, просто дотронулся до него носком сапога.

Прохор исчез в сундуке. А я едва не рухнул на его место. Вот теперь голова закружилась так, что в глазах потемнело. Тошнота подкатила к горлу, я с трудом ее сдержал. Из носа хлынула кровь. Еще один такой выверт — и я сам отрублюсь. Я, как мог, рванул в сторону, слыша за спиной, что в лагере поднимается шум: крики, ругань, чей-то испуганный вопль.

— Прохор! Еремей! — голос Жирновского звучал испуганно. — Где вы, черт бы вас побрал⁈

Отполз метров на пятьдесят. Потряхивало от слабости, но решил — сейчас самое время. У меня ведь было два заряженных ружья: одно — от Семеныча, другое — от Еремея. Достал первое из сундука, встал на колено, прицелился в мелькавшие у костра тени. Выстрел. Отдача ударила в плечо. Сместившись на несколько шагов в сторону, сменил ружье на другое. Второй выстрел — кто-то сложился пополам. Костер ясно выхватил силуэт. Отдача второго реально отсушила плечо.

Ответили почти сразу. Три выстрела грянули одновременно. Пули просвистели где-то в стороне — стрелять вслепую, ориентируясь только на вспышки, дело неблагодарное, уметь надо. Я откатился в темноту и затаился.

— Аллаху Акбар! — заорал я, вжимаясь в землю.

— Горцы! — раздался испуганный крик. — Нас окружают!

Послышалась суматоха, топот, ржание перепуганных лошадей. Они спешно собирались, и вскоре топот копыт стал удаляться. Похоже, удирали, побросав часть вещей. Идиоты, ноги лошадям точно переломают.

Я лежал в траве и пытался перевести дух. Тело после перемещения двух людей еще не пришло в себя, в голове шумело. Из носа сочилась кровь. Но главное — они ушли. Вопрос только, надолго ли.

С первыми предрассветными сумерками я поспешил к брошенному лагерю. Картина маслом: удирали так поспешно, что побросали половину снаряжения. Палатка Жирновского колыхалась на ветру. Я подошел и присвистнул. Возле палатки — две добротные седельные сумы с провиантом: сало, сухари, крупа, чай, сухофрукты, что-то еще; рядом две фляги, обтянутые сукном — одна с водой, другая с водкой. В палатке — два одеяла и сумка. В ней — серебряный портсигар, кошелек с 40 рублями серебром и 75 бумажными ассигнациями, перевязанными лентой. Но самой нужной находкой для меня оказалась тяжелая кобура: внутри — револьвер системы Лефоше, шестизарядный, с латунной рамкой и деревянной рукоятью. В отдельном мешочке — пригоршня штифтовых патронов с латунными гильзами, аккуратно перевязанных тряпицей. Пересчитал — тридцать два. Неплохой трофей, как ни крути.

В лагере остался котелок и еще несколько торб, но, решив осмотреть все потом, я просто дотрагивался до вещей и убирал их в сундук. В какой-то момент, когда решил отправить туда седло, вдруг почувствовал, что не могу — будто силы иссякли. Голова закружилась снова. Видимо, это предел, которого прежде не достигал. Решил завершать — кто знает, когда сюда доберутся казаки из Пятигорска. А в том, что Жирновский поднимет шум, сославшись на нападение горцев, я не сомневался. Разъезд пришлют обязательно.

И вот здесь для меня была опасность: если попадутся хорошие следопыты, поймут, что здесь работал один человек, и по следу попробуют выйти на меня. Значит, нужно было срочно убираться и как-то замести следы.

Остановился у брошенной палатки. Она уже не влезет в мой сундук, а вытаскивать здесь Еремея и Прохора совсем не с руки. Отрезал большие куски материи, обмотал ими подошвы сапог, чтобы после меня не оставались четкие следы. Плохо, что раньше об этом не подумал, но что уж теперь. Взял кусок побольше с собой и, стараясь не оставлять следов, направился к месту стоянки. Проделал то же самое с копытами лошади. Она нервничала, фыркала, но позволила обмотать ноги грубой тканью. Теперь ее шаг стал почти бесшумным, а следы — почти неузнаваемыми.

На небе уже светлело, пора было валить. Верхом ехать не стал, двинул в сторону от тракта. Старался выбирать дорогу более каменистую, чтобы не оставлять следов и вмятин на мягкой земле.

Через пару верст наткнулся на мелкую, быструю речушку. Спустился в холодную воду вместе с лошадью и направился вверх по течению. Шли так примерно версты две, может, больше. Солнце уже поднялось над горизонтом, от воды было довольно зябко. Остановился, дал лошади передых, сам напился. Надеюсь, сейчас уже достаточно спутал следы возможным преследователям. Да и появятся они на месте бывшего лагеря не раньше, чем сегодня к ночи, если вообще появятся.

Вывел лошадь на каменистый берег, снял с ее копыт и со своих ног тряпки. Вскочил в седло и поехал дальше, делая широкую петлю, чтобы выйти к тракту как можно дальше от того проклятого места.

На дорогу выбрался только ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени. Впереди виднелся небольшой, но густой перелесок. Решил, что это подходящее место для ночлега. Мысли путались, тело ныло и требовало отдыха.

* * *

До Волынской добрался только к вечеру. Двигался по тракту, сверяясь с обрывками памяти Гришки. На повороте дороги, уходящей в низину, заметил две фигуры. Сперва подумал — пастух с ребенком. Но, подъехав ближе, разглядел молодую женщину, по сути — девушку, лет двадцати, не больше.

Шла она медленно, спотыкаясь, будто ноги ее еле держали. В одной руке тащила узелок, в другой — девчушку лет трех, что тихо хныкала от усталости.

Одежда на ней — простая, крестьянская, да и та вся в пыли и потеках. Косынка сбилась, из-под нее выбивались спутанные пряди волос. Лицо смуглое, исцарапанное ветками. Глаза — серо-зеленые, усталые, смотрели прямо.

Она остановилась, глядя, как я слезаю с коня.

— Не бойтесь, — сказал я, придерживая повод. — Что случилось?

Она помедлила, словно решая, говорить ли. Потом опустила взгляд и глухо ответила:

— Мы с переселенцами шли… из-под Воронежа. На Кавказ ехали, да горцы напали ночью. Мужиков почти всех порубили. Женщин увели… да я с дитем успела в овраг скатиться. Потом шли… куда глаза глядят. — Голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Третий день уж как бредем…

Девочка уткнулась в ее юбку и, подняв голову, глянула на меня — серыми глазами матери, только чище. На босых ножках — пыль и царапины.

Я незаметно достал из сундука флягу, делая вид, что копаюсь в седельной сумке, и протянул ей. Девушка благодарно кивнула, напоила ребенка, потом сама сделала большой глоток.

— Садись, — сказал я, подавая ей руку. — Дальше верхом поедете. Тут до Волынской не больше трех верст. Там разберемся.

Она хотела что-то сказать, но потом лишь кивнула. Когда я подсаживал ее на седло, от волос пахнуло сухим сеном и дымом. Девчонку она посадила впереди себя, прижав к груди.

— Держись крепче, милая, — шепнула дочке.

Мы тронулись шагом, сам я шел рядом — не стал над лошадкой издеваться.

Станица показалась, когда дорога спустилась к речке. Сначала — крыши, кое-где целые, кое-где почерневшие. Над некоторыми хатами вился дым — люди печи топили, видать. Но между ними чернели пепелища. Каждая третья хата, считай, сгорела дотла: только обугленные балки да печные трубы торчали. Стены мазанок еще держались — глина не горит, только чернеет. Было тихо. Ветер гнал по улице пыль с пеплом, гудел в разбитых ставнях.

Слева — огороды. Где-то виднелись свежие грядки, а рядом — бурьян по пояс. Кто-то успел вернуться, а кто-то — нет. У колодца валялись брошенные ведра. На заборе висел детский кафтан, обгоревший с одного краю.

На перекрестке стояла церковь с покосившимся крестом. Возле нее копошились несколько казаков, молча таскали бревна.

Мы поехали дальше по главной улице. Жилые дома чередовались со сгоревшими.

Когда показался тот дом, что в памяти Гришки был родным, у меня внутри что-то сжалось. Крыша провалилась, стены почернели. Печь одиноко стояла посреди пепелища.

Я подошел ближе. Под ногой что-то хрустнуло — оказалась обгоревшая деревянная ложка. Стоял и смотрел на сгоревшие стены. Только печь еще держалась, будто ждала, что кто-то вернется и снова растопит ее.

За хатой увидел сарай, уцелевший чудом — видно, ветер переменился, и огонь пошел в другую сторону. Крыша цела, только доски почернели от дыма. Привязал коня к плетню, подошел к двери. Она держалась на одной петле. Толкнул осторожно, будто боялся потревожить кого-то.

Внутри пахло дымом, прелой соломой и какими-то лекарственными травами. Свет пробивался через щель под крышей, полосой падал на лежанку у стены.

На грубо сколоченных досках лежал старик. Худой, жилистый. Руки — кожа да кости. Лицо в морщинах, губы потрескались. Густые седые усы и редкая борода клином спускались к груди. На голове повязка, пропитавшаяся засохшей кровью.

Я замер у порога. Сердце стукнуло раз, другой. Этого старика я уже видел. Только в другой жизни, в своей прошлой, в будущем. В той же станице, но разрушенной временем, а не огнем. Там он умирал на моих глазах, и, похоже, именно по его воле я оказался в этом времени и в новом, молодом теле. Теперь он лежал передо мной.

— Дедушка… — тихо сказал я, шагнув внутрь.

Старик шевельнулся. Глаза открылись, нашли меня. Взгляд мутный, но в нем мелькнуло что-то. Узнавание? Нет, скорее понимание.

— Живой… — прохрипел он. — Думал, все… сгорело, Гришенька, все сгорело…

Я поднес к его губам кружку с водой, он сделал несколько глотков, потом голова бессильно откинулась, и дед снова отключился.

Нужно было посмотреть рану. В углу сарая стоял сверток, перетянутый веревкой. Развязал — внутри оказалась одежда, разные тряпки. Среди них нашел чистый, хоть и потертый, холст. То, что сейчас нужно.

Вернулся к деду, осторожно размотал старую повязку. Глубокое рассечение, но без нагноения — уже повезло. Достал из сундука флягу с водкой, вылил на тряпку, протер рану. Дед застонал, но глаза не открыл. Перевязал голову свежим холстом, укрыл трофейным одеялом.

Теперь пора и к делам перейти. Сначала — с едой разобраться. Я сам жрать хотел, а Алена с ребенком и дед тем более нуждались в горячей пище.

Вышел из сарая. Алена стояла у лошади, прижимая к себе Машеньку.

— Сейчас приготовим поесть, — сказал я.

Она молча кивнула.

Выбрал во дворе место и развел небольшой костерок. Незаметно достал из сундука котелок, крупу, сало, копчености, которыми, видать, питался Жирновский. Сделал всем по бутерброду и начал варить кулеш.

Пока я крутился с ложкой у котла, к плетню подошел казак. Узнал его сразу — сосед, Трофим Бурсак. Поздоровались.

— Игнат Ерофеевич как? — спросил он.

— Жив пока. Даст Бог — выкарабкаемся.

— Ну, слава Богу, — кивнул Трофим. Посмотрел на котелок, потом на Алену с ребенком. — Сейчас… погоди.

Ушел и скоро вернулся, держа в руках живую курицу.

— На, свари бульон. Деду да девчатам на пользу будет.

— Спасибо, Трофим.

— Ладно, вечером зайду — расскажешь, что да как, да и я поведаю, что здесь… А то дел по горло. — Он махнул рукой и пошел прочь, не оглядываясь.

Трофим ушел, а я быстро отрубил курице башку, ощипал и поставил варить бульон. Покушали все, и сам я наконец-то налопался кулеша от пуза. Накормил Алену и Машеньку. Девушка ела молча, но видно было, что давно уже впроголодь.

Потом налил бульон в кружку, разбудил деда. Он с трудом пришел в себя, но смог выпить почти все и сразу заснул.

Я ел кулеш, сидя у костра. Алена уложила Машеньку спать в сарае на разостланном одеяле. Сама присела рядом.

— Спасибо, Гриша, — тихо сказала она, опустив глаза.

Я кивнул. В голове крутились мысли о деде, о станице, о том, что делать дальше.