Его взгляд скользнул по мне, и на миг в глазах мелькнуло не равнодушие, а… оценка? Припоминание? Нет, узнать он не мог. Но он увидел что-то другое — оборванного, но не сломленного казачонка.

Я замер, вжимаясь в стену, стараясь стать незаметнее. Внутри все сжалось. Вот он, ублюдок, в нескольких шагах! Живой, разодетый и самоуверенный.

«Узнал? Черт подери, узнал ли он меня⁈ — пронеслось в голове. — Он что, не помнит мое лицо? Для него я был всего лишь грязным казачонком — одним из многих подобных. Мелькнул и вылетел из памяти.»

Жирновский что-то сказал своему спутнику в мундире, тот засмеялся, и троица двинула дальше, поднимая за собой облако пыли.

Я стоял, пока они не скрылись из виду, и только тогда выдохнул. Рука сама потянулась к запястью, к трем точкам, ища опоры. Адреналин отступал, оставляя привкус ярости. Так вот оно как. Чуть не убили, бросили подыхать в амбаре, как падаль — и даже не запомнили. Для него это было рядовым делом — вроде пнуть собаку.

Мысленно я уже приставил ствол к его холеному затылку и нажал на спуск. Но тут же, будто ледяной водой окатило, пришло отрезвление.

«Жаловаться есаулу? Да меня тут же примут как вора! Вспомнят и пропавшую буженину, и долбаную кастрюлю со щами, одеяло и ружье Семеныча. Для них — вполне весомые доказательства. А слово графа против слова сироты-казачонка? Закон тут на стороне сильного.»

Нет, нытье — не мой путь. Мой путь — терпение и холодная злость. Запомнил я его хорошенько. И свое ему еще верну. Не сейчас, но обязательно — и с торицей!

Я дал себе этот зарок. Это было уже не мальчишеское желание отомстить, а холодная, взрослая решимость.

— Эй, хлопец! Григорий! Прохоров! — Голос есаула выдернул меня из мрачных дум.

Я резко обернулся. Степан Игнатьевич стоял на крыльце, опершись о косяк, и глядел на меня:

— Иди сюда. Потолкуем.

Я старался не хромать — спина, черт бы ее побрал, все еще давала о себе знать. Поднялся по скрипучим ступеням и вошел в прохладную горницу.

Есаул грузно уселся за стол, отодвинув кипу бумаг.

— Ну, слушай сюда, сынок. Дело твое я оформил уж. Донесение о гибели твоего батьки, Матвея Игнатьевича, отправим в Ставрополь Наказному атаману Кавказского линейного казачьего войска Рудзевичу. Они уж там будут разбираться, им положено. Только вот дело, выходит, куда сложнее и горше. Из Волынской пять дней назад весточка пришла.

Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, будто смотрел в донесение внутренним взором.

— Неладно там. Набег был, да и большой! А казаки станичные по приказу выступили на подмогу — почитай, одни бабы, дети и старики остались. С Божьей помощью отбились, но в полон девок много увели, да и стариков с бабами порубили. Дед твой, Игнат, как мог отбивался, да и его срубили… Ранен, слышал, но держится пока. Так что по закону-то хозяйство на тебя переходит, да только торопиться тебе надобно. Мы туда вчера отправили десяток проверить, да помощь оказать. Эх, пораньше бы тебе появиться — дак с ними бы поехал…

Весть ударила словно обухом по голове, заставив на миг забыть и о Жирновском, и о собственных ранах — дед, которого я в глаза не видел, но чью кровь теперь носил в себе, ранен. Остался единственный из рода, кроме меня самого. Холодная ярость на графа сменилась другим, острым чувством — долгом. Я обязан успеть.

— По закону, ты теперь, выходит, круглый сирота. Хозяйство отцовское в Волынской на тебя и переходит. Там, сказывают, хата да огород, может, еще пожитки. Если, конечно, что вообще осталось после горцев. Увы, не ведаю… Небогато, но что-то есть, — посмотрел он на меня своими уставшими глазами. — Вопрос — что ты теперь делать-то думаешь? Лет тебе, я гляжу, тринадцать с хвостиком. Мог бы тебя в кантонисты определить, на казенный кошт… Но, — он тяжело вздохнул, — не сахарная нынче служба для пацанов. Шкуру спустят или помрешь где-нибудь от поноса. Не хочу я на свою душу такого греха.

Я молча слушал, вживаясь в свою новую роль. Главное, чтобы дед меня дождался.

— Есть другой путь, — есаул понизил голос, будто сообщая нечто конфиденциальное. — Можешь остаться при станичном правлении здесь, в Горячеводской. Будешь на подхвате: коней чистить, двор мести, посылки разносить. Кров над головой будет, еда — не хитрая. А там, глядишь, и к службе подготовишься как следует.

Внутри меня все возмутилось — мыть полы и чистить навоз? Мне, прошедшему Афган и Чечню в XX веке? Сидеть здесь, подметая двор, пока дед умирает в станице? Нет. Это было бы предательством. И перед ним, и перед памятью отца Гришки, и перед самим собой.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич, — сказал я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидал. — Очень меня выручаете своей заботой. Но теперь у меня дорога одна — в Волынскую. Нужно деда найти: если жив — выходить, если… — я сглотнул, — то хоть по-человечески похоронить.

Клюев кивнул, довольно хмыкнув.

— Знал, что так ответишь! Вижу, парень, не промах. И с абреками вот справился — это о многом говорит. Ладно, переночуешь тут, а с утра снарядишься в путь. Дам тебе сопроводительную бумагу, что ты не бродяга какой, а казачий сын, по делу надобному следуешь. Лошади у тебя есть — и то хорошо. Ступай сейчас к денщику Федоту. Он тебе покажет сарай для твоих лошадок и где самому приклонить голову.

Я поклонился, развернулся и вышел на крыльцо. Солнце уже близилось к закату. Воздух был полон вечерних звуков и запахов, но теперь они казались чужими.

«Ну что ж, Гриша… — мысленно пробормотал я, глядя на заходящее солнце. — Выходит, не будет мне тут передышки.»

Я спустился с крыльца и направился к коновязи, к своим тощим, но бесценным трофеям. Впереди была ночь перед дорогой домой.

Денщик Федот, сутулый и жилистый, оказался не из разговорчивых. Провел меня в глухой сарай с запахом сена и конского пота, махнул рукой на свободный угол.

— Вот стойла для твоих животин, а тут и себе постелешь. С водой сам разберешься, колодец во дворе.

Бросил охапку сена для подстилки и удалился, не попрощавшись. Ну и ладно, болтливость его мне ни к чему.

Развьючил лошадей, убрал седла и свою поклажу в дальний угол. Осмотрел еще раз свои «трофеи» при свете лучины. Лошадки и правда были худые, костлявые какие-то, но зато глаза умные, с огоньком. Хохотнул я вслух. Та, что поспокойнее — гнедая, с белой звездочкой во лбу, — показалась мне надежнее. Вторая, вороная, нервная, все время дергала ушами и переступала с ноги на ногу. Ее, пожалуй, и сбыть придется. Лишний рот, да и деньги сейчас не помешают.

Съел в темноте последнюю лепешку, добытую у абреков, запил водой из колодца. Прежде чем рухнуть на сено, вызвал перед глазами сундук. Все на месте: шашка, ружья, нехитрые припасы. Лихорадочно пробежался взглядом по содержимому — нет, ничего не исчезло. Выдохнул. Эта способность, дедово наследство из XXI века, была пока единственной опорой в этом мире.

Я понял простую закономерность: чем чаще пользуюсь сундуком, тем сильнее устаю и потом приходится набираться сил, отдыхать. Раньше об этом даже не задумывался, а вот теперь понял. И еще — когда я убирал пса и того абрека, то ощущал сильную слабость, и кровь из носа шла. Видимо, при перемещении живых существ внутренней энергии тратится гораздо больше. Возможно, есть еще зависимость от размера, и от веса…

Уснул, как убитый, проваливаясь в черную, бездонную яму, так и не придя к окончательным выводам по поводу приобретенной способности.

Проснулся еще до рассвета от того, что все тело ломило и ныло, будто меня переехало тем самым обозом, от которого мы с батей отстали.

Вышел из сарая. В предрассветной мгле станица была тиха и пустынна. Где-то кричал петух, мычала корова. Воздух был чистый, прохладный, пахло дымком. Потянулся и пошел к колодцу — оправиться и привести мысли в порядок.

План был прост: продать вороного коня, купить припасов в дорогу, раздобыть нормальную одежду — портки и рубаха уже превратились в лохмотья, а убогие вещи абреков носить постоянно не хотелось, к тому же они слишком заметные. Если повезет — загляну в оружейную.

Федот, кряхтя, разогревал на походной печурке котелок с кашей.

— Бог в помощь! Базар когда начинает работу? — спросил я, подходя.

— И ты здрав будь, паря! — буркнул он, не оборачиваясь. — Кто как… Кто с зарей, кто к восходу. К полудню уж все кипит.

— А оружейные лавки тут есть?

Казак наконец повернулся, уставился на меня.

— Оружейные-то? Тебе на кой, паря? — в его голосе сквозило не столько любопытство, сколько привычное недоверие.

— Поинтересоваться… Может, прикупить что, путь-то не близкий предстоит, до Волынской.

— Гм… — Федот плюнул в сторону. — Есть, на главной, у цирюльни. Хозяин Семен, выкрест, да еще Игнатий Петров. Но все не дешево. Смотри, чтобы не объегорили — особенно Семен может. — На вот поснедай! — протянул он мне миску с пресной кашей.

Позавтракал, поблагодарил Федота за горячую пищу. Есаул Клюев мельком появился на крыльце, кивнул мне и скрылся внутри. Видимо, дел у него было по горло.

Как только первые лучи солнца позолотили маковки церквей, я повел своих лошадок к Базарной площади. Народ стекался на главную улицу; базар шумел: запахи сена, хлеба, дыма. По деревянным рядам, у гостиного двора, шла бойкая торговля.

Нашел конный ряд, привязал лошадей к шесту, сел на землю рядом, поджав ноги. Теперь придется ждать. Торговаться я не любил, но жизнь иногда заставляла.

«Продавать лошадь здесь — риск, — предупредил внутренний голос. — Ее могут опознать. Но что оставалось делать? Тащить за собой две лошади — глупо, да и деньги нужны. Придется рискнуть и надеяться, что никто всматриваться не станет.»

Покупатели подходили, оглядывали, щупали холки, заглядывали в зубы. Вороной нервничал, фыркал, что, конечно, не прибавляло ему цены.

— Резвый жеребчик! — говорил я каждому, — Горская порода, выносливый.

Через час подошел коренастый казак в потертой черкеске, с умными, быстрыми глазами.

— Почем твой вороной? — спросил он без предисловий.

— Сорок рублей! — выпалил я первую цифру, что пришла в голову, и тут же внутренне ахнул. «А почем тут вообще кони? Не продешевил ли?»

Казак усмехнулся в усы: — Побойся бога! Двадцать пять, паря!

— Тридцать! — уперся я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он хоть и худой, но сильный, кровь знатная, ну а если откормить…

— Кровь… — фыркнул казак. — 27. И то из жалости к тебе.

Мы сошлись на 28 рублях, и он отсчитал мне монеты — тяжелые, серебряные. Я сунул их в карман, чувствуя тяжесть. 28 рублей… По меркам Гришкиной памяти — целое состояние. По прошлой жизни — гроши. Но это уже было что-то.

Теперь — за припасами. С гнедой лошадкой побрел по рядам. Купил две простые холщовые рубахи и такие же портки — хоть скинуть с себя эти лохмотья. Нашел сапоги — поношенные, но целые, всего за рубль с полтиной. Обновил портянки.

Там же, на базаре, в закутке скинул с себя осточертевшую грязную одежду, переоделся. Было бы хорошо сначала помыться, но на меня и сейчас косятся из-за вида, а мне еще покупки делать. Вдруг погонят или еще чего. Да и самому признаться стыдно оборванцем ходить.

Отправился за припасами: сухари, крупа, соль, кусок сала. Все это аккуратно упаковал в холщовый мешок, а потом, оглянувшись по сторонам, отправил в сундук. При себе оставил лишь краюху хлеба и немного сухарей. Еще удалось чая прикупить — сорт, конечно, не ахти, но уже что-то. Взял котелок, миску, ложку, простое, но теплое одеяло, кусок плотной материи для навеса да моток веревки с десяток саженей.

Выдохнул с облегчением. Теперь можно было и оружейную лавку глянуть.

Узнав, где найти оружейника у торговца калачами, я побрел по городу, ведя в поводу свою лошадку. Лавка нашлась в глухом переулке, пахшем кожей и оружейным маслом. На вывеске, с трудом разбирая буквы, я прочел: «Оружейных дел Мастер Игнатий Петров».

Внутри было тесно и сумрачно. С полок и со стен на меня смотрели приклады ружей и пистолетов самых разных систем и эпох. Воздух пах сталью, олифой и стариной. Из-за прилавка, опираясь на костыль, поднялся седой, жилистый старик.

— Чего тебе, хлопчик? — буркнул он, окидывая меня и мои свертки оценивающим взглядом. — Сдавать, что ли, принес? Иль чего нужно?

— Не сдавать, а менять, уважаемый! — постарался я говорить уверенно, разворачивая свои трофеи на прилавке. — Есть у меня мысли насчет оружия понадежнее. Ежели по цене сойдемся.

Мастер молча, нехотя, взял в руки первое ружье — то самое, что было у абрека. Осмотрел ствол, щелкнул курком, флегматично бросил на стол. Ничего не говоря, взял второе, что тоже от абреков досталось.

— Хлам! Стволы в плохом состоянии, вон тут кремень битый. Три рубля за это, ну и четыре за это, больше никак.

Потом принялся за третье — от Семена. Рассматривал его дольше, даже плеснул воды на полку и дунул в ствол, проверяя.

— А это получше будет, заграничное, редкое. Лет двадцать ему, не меньше, но работа добрая. За него дам семь.

Итого — четырнадцать целковых. Я кивнул, стараясь не показывать разочарования. Сумма, в общем-то, ожидаемая. Но хватит ли?

— А что у вас насчет винтовок казнозарядных? — спросил я, задерживая дыхание. — И револьверов? Ежели есть.

Старик хмыкнул, отложил костыль и, ковыляя, подошел к дальней стене.

— Казнозарядные? Мал еще для таких игрушек, — проворчал он, но все же снял со стойки длинную винтовку. — Вот, к примеру, винтовка Дрейзе. Немчура такими вооружается. Патрон унитарный, бумажный. Стреляет шустро, да только наш брат ей не доверяет, да и не пользует, почитай. Капризная, чистить ее чуть ли не после каждого выстрела требуется, разбирая. И стоит… — он посмотрел на меня, оценивая толщину моего кошелька, — пятьдесят шесть рублей. А других и нет у меня, да и цены на них кусаются. Надо оно тебе, казачонок? Да и револьверы дешевле тридцати рублей не будут стоить. Поэтому подумай хорошенько!

Я понял, что с моими капиталами нечего и думать о новом оружии. Решил, что оставлю себе ружье Семеныча, да припасы к нему возьму, а остальной хлам с абреков продам Игнату.

Я взял со стола ружье Семеныча.

— Ладно, тогда я одно оставлю, а эти два продам.

— С умом поступаешь, парень. Глядишь, послужит тебе еще оно, а там, глядишь, и на винтовку с револьвером скопишь.

Взял себе запас пороха — два фунта по пятьдесят пять копеек, свинца три прутка за сорок копеек, три дюжины пыжей за двенадцать копеек, пулелейку, масло для чистки. В общем, все, чтобы вообще было возможно пользоваться этим карамультуком. И еще крепкий охотничий нож в кожаных ножнах и прочный ремень. Приметил стоящий в углу кожаный ранец. Осмотрел его внимательно, довольно прочный и лямки удобные, это не какая-нибудь торба, а вещь. Сошлись на двух рублях.

Я молча завернул свое ружье в холстину, сунул остатки денег в карман и вышел из лавки. После всех покупок осталось 23 рубля и сорок копеек. Не густо, конечно, но хоть что-то. В целом вроде для дороги все есть. Пора и в путь — почитай уже скоро полдень.

Солнце стояло в зените, когда я вывел гнедую за околицу. Шумный Пятигорск оставался позади, а впереди лежала пыльная дорога на Волынскую. На прощание я оглянулся на город и мысленно пообещал вернуться.

— Ну что, поехали, красавица! — похлопал я лошадь по шее.

Первые версты пролетели незаметно. Дорога вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь в лощины. Я приноровился к ритму лошади, привыкая к седлу. Мысли возвращались к деду. Каков он, интересно? Жив ли старик?

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, я свернул с тракта к ручью — пора было дать отдых и себе, и лошади. Развьючив ее, я собрал хворост, но костра пока разжигать не стал — помнил наказ старика. Съел краюху хлеба с салом, запил водой из ручья.

Сумерки сгущались быстро. Я устроился в кустах, завернувшись в одеяло, положив рядом заряженное ружье. В ушах еще стоял гомон базара, а перед глазами — почему-то холодный взгляд Жирновского…

Глаза слипались, сознание уплывало. Последней мыслью было: «Завтра к вечеру, если поспешу, буду в станице. Успею ли?»

Я уже почти провалился в сон, когда гнедая кляча внезапно беспокойно зафыркала и насторожила уши. Мгновенно пришел в себя, схватив ружье. Из темноты доносился четкий, приближающийся стук копыт. Не один всадник — несколько.

Сердце заколотилось, и я прижался к стволу дерева, стараясь слиться с ним. Всадники выехали на поляну и остановились в сотне шагов от моего укрытия. Лунный свет выхватил из темноты знакомую, ненавистную фигуру Жирновского.

Рядом с ним — двое его людей, а чуть поодаль… я присмотрелся и похолодел. Тот самый коренастый казак с быстрыми, умными глазами, что утром купил у меня вороного коня.

— Где он? — раздался холодный, привыкший повелевать голос графа.

— Должен быть где-то тут, ваше сиятельство! — ответил казак.

— Найдите его! — Жирновский ударил тростью по голенищу сапога. — Мне нужен этот ублюдок, живым.

Ледяная дрожь пробежала по спине. Так вот оно что! Продажа лошади… Я сам указал им путь. Да еще, на беду, казак, купивший вороного, оказался следопытом. И теперь я, как загнанный зверь, в очередной раз оказался в полной заднице.