Лай.

Сперва отдаленный, сливающийся в единый вой. Но с каждой секундой он дробился на отдельные злые голоса. Три… нет, черт подери, четыре, как минимум! И они уже не просто лаяли. Они гнали. Четко, уверенно, без всяких сомнений взяли мой след, словно я размахивал платком, вымоченным в моей же крови. А ведь, по сути, так оно и было.

— Сукины дети!

Лежать дальше — значит подписать себе приговор. Или, что еще хуже, ордер на возвращение в тот амбар, где Прохор на этот раз уж точно не станет церемониться. Мысль об этом изувере придала телу такой прилив адреналина, что я чуть не закричал.

Поднялся. Вернее, дернулся, оттолкнувшись от земли, и чуть не рухнул обратно. Ноги были как ватные, спина ужасно болела. Я стоял, пошатываясь, слушая, как этот проклятый гон становится все ближе и злее. Они уже вошли в лес, и счет пошел на минуты. Может, даже на десятки секунд.

Бежать дальше вглубь бесполезно. В этом теле я быстро не уйду. Они настигнут меня минут за десять — не больше. Нужно было что-то менять. Ломать след. Или… или сделать так, чтобы гнаться за мной стало некому.

Стая, четыре особи. Тактика стандартная: вожак атакует в лоб, остальные заходят с флангов. Но это тело… оно не способно противостоять взрослой собаке. Черт — выбора нет.

Я представил ружье Семеныча в своих руках. Пока я буду возиться с пыжом, порохом и пулей, эти четвероногие уже вцепятся мне в глотку. Да и попасть в быстро бегущую собаку из старого ружья — задача не для пацана с трясущимися руками.

«Нет, стрельба — это самоубийство! — отмел я этот вариант. — Звуки выстрелов еще и людей приведут.»

Значит, оставался клинок. Шашка против псов… тело Гришки вдруг само подсказало обрывок памяти: дед, учил его, как рубить нападающего волка. «Низко, по лапам, по сухожилиям, а уже потом — добить.»

Против стаи шансов у меня чертовски мало. Отчаяние начало подбираться к горлу. Я зажмурился, пытаясь выбросить его из себя: «Нет. Я не для того прошел Афган и Чечню, чтобы сдохнуть в лесу от собачьих зубов, в теле этого казачонка!»

Лай уже был слышен так четко, что я различал голоса псов. Один, низкий, явно был вожаком. Другой, более звонкий и азартный, забегал вперед. Они уже чуяли меня. Чуяли мой страх.

И тут меня осенило. Они не просто бегут по лесу. Они бегут по моему следу. Определяют направление по запаху. А что, если… — что, если след оборвется?

Я лихорадочно огляделся. Справа — завалы из бурелома, сквозь которые не пролезть. Слева — склон, ведущий к чему-то вроде ручья, судя по влажному воздуху. Да! Это именно ручей!

Вода должна сбить их со следа, но придется идти по течению, и долго. У меня нет на это времени. Псы уже вот-вот выскочат на поляну.

* * *

Я рухнул на колени, выронив шашку. В ушах стоял звон, смешанный с предсмертным хрипом первого пса, лапу и половину морды которого я успел перерубить. Второй подранок, с глубокой раной на боку, отполз в кусты. Третий удачно подставил шею под клинок. Но четвертый… черт возьми — четвертый был самым упертым.

Он не стал кидаться в лоб — он сделал круг, выжидая. А когда я, замахиваясь на третьего, открыл левый бок, рванул молнией. Острая боль пронзила руку выше локтя. Клыки впились в мышцы, с хрустом сжимая их. Я зарычал и попытался стряхнуть псину, но это было бесполезно. Хватка была мертвая, он мотал головой, вырывая кусок плоти. Из последних сил, зарычав, я всадил кончик шашки ему под ребро. Он взвыл, разжал челюсти и откатился. Кровь хлынула по руке.

А потом был пятый. Откуда-то, сука, взялся пятый! Я его не видел и не слышал. Просто почувствовал, как земля уходит из-под ног. Ноги подкосились сами, и я осел, тяжело дыша, спиной прижавшись к стволу ели. Шашка лежала в шаге от меня, но поднять ее не было сил. Левая рука, которую покусали, висела плетью. В глазах плыли темные пятна.

А он подходил. Хриплое рычание вырывалось из глотки. Слюна капала на мох. Эта тварь понимала, что сил у меня не осталось.

«Ну вот и все, Гришка… — с горечью пронеслось в голове, — Прошел две войны, чтобы быть сожранным вот так, в лесу… Какая ирония, мать твою…»

Пес сделал прыжок. Я поднял здоровую правую руку, чтобы хоть как-то прикрыть горло. Это был жест обреченного.

И в этот миг, глядя в глаза зверя, я просто захотел, чтобы его не стало. И когда клыки начали сжиматься на руке, мысленно перенес собаку в сундук.

Рык, запах псины — все исчезло на долю секунды. Потом я снова рухнул на колени, уже ни на что не опираясь, и меня вырвало. Желчью и водой, все тело трясло, и пошла носом кровь.

Сфокусировав взгляд, я вызвал перед собой образ сундука. И внутри неподвижно лежала эта псина. Глаза закрыты, лапы поджаты. Он не дышал, или дышал так незаметно, что…

Это было на порядок страшнее выстрела или удара шашкой. Такая, блин, тихая, беззвучная смерть. Все как-то очень просто, а что, если…

— Черт подери… — прохрипел я, чувствуя, как сознание начинает затуманиваться от боли.

Но нужно было проверить. Я подобрал шашку и, выбрав место рядом с собой, попытался «вывалить» пса из сундука. Получилось со второй попытки. Он лежал без движения, и я подполз на карачках, приставил лезвие к его горлу, ожидая последней судороги — но ее не было. Сердце животного не билось. Перемещение, видимо, убило его. «Сломало» что-то внутри. Или у того просто остановилось сердце от шока. Но для верности горло ему перерезал.

«Соберись, старик!» — приказал я себе, заставляя взгляд сфокусироваться на распухшей руке. Нужно было двигаться к воде, пока не появились загонщики.

— Твою ж мать… — прошептал я, глядя на окровавленное тело пса. — Я.… я их… черт, я их перебил⁉

Но радоваться было рано. Победа пиррова. Я был измотан до предела, истекал кровью и сидел в лесу, как раненый зверь. А где-то там, на опушке, наверняка уже были люди. Прохор с подельниками, может быть, и сам граф Жирновский. Они слышали лай, слышали вой и визг. Знали, что их псы нашли меня. И теперь они пойдут проверять. С ружьями, с батогами или еще чем-нибудь. Найдут меня по кровавому следу, который я сейчас оставлял повсюду.

Нужно было двигаться и прятаться. Но куда? И главное — как? Каждый шаг был пыткой.

Мысли путались в голове. Оставался лишь инстинкт выживания. Нужно было уходить как можно дальше. И найти воду, чтобы напиться, промыть раны, а главное сбить след. Со стоном поднявшись на ноги, я побрел прочь от этого места, оставляя за собой кровавые пятна на траве и ветках.

Голова гудела, и я шел, ориентируясь лишь по запаху и отдаленному звуку воды. Крики загонщиков доносились то слева, то справа — порой казалось, они уже совсем рядом.

Дошел до обрыва — склон оказался круче, чем я думал. Я сорвался, цепляясь здоровой рукой за корни. И наконец через кусты подполз к узкому ручью. Вода была темной, холодной. Без раздумий я сполз в нее, сжав зубы от дикой боли. Не удержавшись на ногах, свалился на колени, и ледяная вода окатила разодранную спину и руку. Холод немного притупил боль.

Побрел против течения — вода доходила до колен. Каждый шаг давался с огромным трудом, босые ноги засасывало, тело ломило от усталости. Но я шел, слушая, как крики позади стали немного отдаляться.

Минут через двадцать изнурительной ходьбы, ручей внезапно расширился, влившись в небольшое, но глубокое лесное озерцо, похожее на старицу, если я при свете луны правильно понял. Вода здесь была почти черной, неподвижной и, как оказалось, еще более холодной. Видать, ключи на дне бьют. Берега поросли густым, почти непролазным камышом и тростником. Это было лучшее укрытие сейчас.

Я зашел в озеро по грудь. Боли от ран на спине и руке вновь вернулись, когда холодная вода добралась до них. Я пробирался к густому участку камышей, раздвигая стебли.

И тут до меня донесся уже четкий, разборчивый крик. Возможно, это голос того самого ублюдка Прохора.

— Он где-то тут! Не мог далеко уйти! След вел к ручью!

Лихорадочно оглядевшись, я заметил у самой кромки воды сухой стебель тростника, толщиной почти в палец и длиной с мою руку. Отломил его и, глянув внутрь, улыбнулся — он был полый. Получилась кривая, но более-менее целая трубка.

С последними силами я нырнул в самую гущу камышей, нащупал ногами илистое дно и присел, практически лег на спину, чтобы вода сомкнулась над головой с трубкой во рту. Сделал первый глоток воздуха.

До меня долетали отдельные голоса ублюдков:

— Куда он, черт возьми, делся?

— След обрывается у воды. Может, утонул, Прохор?

— Может, и утонул. А может, хитрит. Осмотри камыши!

Я замер, перестав дышать. Потом, боясь шума, сделал маленький вдох через трубку.

Послышался всплеск. Кто-то зашел в воду недалеко от меня. Свет горящего факела пробивался через воду.

— Ничего не вижу! Тут тина одна!

Я вжался в ил, чувствуя, как по моей спине, прямо по свежим ранам, проползла какая-то водяная тварь. Меня трясло от холода и напряжения. Мысль, снова попытаться затолкать кого-нибудь в сундук, мелькнула и погасла — не было уверенности, что сработает.

Он приблизился. Я видел смутные очертания ног в воде, в паре метров от себя в отсвете факела. Еще секунда — и он наткнется на меня.

— Прохор! — крикнул кто-то с берега. — Смотри, тут кровь на осоке! Кажется, он дальше пошел, вдоль берега!

Ноги в воде замерли.

— Ты уверен?

— Да вон, сам погляди!

Тень отступила. Послышались шаги, удаляющиеся вдоль кромки озера, в воде стало опять темно. Они пошли по ложному следу. Возможно, это была кровь от моей руки, капнувшая, когда я пробирался в камыши. А может, просто повезло.

Дождался, когда крики затихнут. Медленно поднял голову из воды. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь лягушками. Было уже темно, но отсвет луны позволял осмотреться.

Я выполз на берег, сбросил промокший кафтан, заполз под дерево. Сил больше не осталось ни на что. Последнее, что успел сделать, — это достать из сундука одеяло, которое тиснул у Семеныча в коморке. Съежился калачиком на холодной земле, завернувшись в него.

Я очнулся еще до рассвета от того, что все тело выло от боли. Холод добрался до костей сквозь мокрое одеяло, мышцы болели, а рука, которую схватил пес, горела. Голова была тяжелой, ватной.

— Черт… — прохрипел я, с трудом разжимая слипшиеся веки. — Жить здесь вообще кто-нибудь собирается⁈

Но инстинкты оказались сильнее и сквозь боль и отчаяние пробивалась простая, животная потребность. «ЖРАТЬ!». Я помнил это ощущение голода еще со времен учебки. Организм, истративший все ресурсы, требовал топлива.

Собрав волю в кулак, я вызвал перед глазами сундук. Кастрюля с остывшими щами стояла там, как и прежде, рядом с караваем и бужениной. Я достал ее, чуть не уронив от слабости. Ложки, черт возьми, не было. Видимо я ее выронил, когда ключница бросила в меня сбитень.

Да и хрен с ней! Я с жадностью, какой не было даже в голодные девяностые, сунул руку в холодную жижу, вытащил комок капусты с куском картошки и затолкал его в рот. Потом откусил буженины и хлеба. Ел, чавкая и давясь, хлебая прямо через край кастрюли, проливая часть на себя. Это выглядело не ахти. Но как же давно я этого ждал!

Стало чуть легче. Мир вокруг постепенно переставал плыть, очертания деревьев стали четче. Мысли, до этого медленные, наконец-то начали складываться в более-менее стройные цепочки. Пора было осмотреть «фронт работ». Рука распухла, почернела от синяка, а в двух местах зияли рваные раны, из которых сочилась мутная сукровица. Спина, насколько я мог понять, была просто одним большим кровавым струпом: «Замечательно. Заражение крови, добро пожаловать».

Побрел к озеру, с трудом сняв с себя липкую от крови и грязи рубаху. Холодная вода обожгла раны, заставив скрипеть зубами, но это была необходимая пытка. Я промыл укусы, смывая запекшуюся кровь и грязь. Потом, достал из сундука кухонный нож, что лежал рядом с хлебом, нужно было обжечь лезвие в пламени. Добыть огонь оказалось невероятно сложно, несмотря на кресало и кремень, найденные в сумке Семеныча. Проклятие и уговоры сменяли друг друга, пока наконец тлеющий трут не разгорелся. Первобытная дезинфекция по-походному началась.

Перевязочного материала не было. Пришлось пожертвовать кафтаном. Я отрезал от подола несколько длинных полос. Одной, смоченной в воде, протер раны еще раз. Другую с огромным трудом, помогая себе зубами и дергаясь от боли, кое-как обмотал вокруг распухшей руки. Получилось криво, но кровь вроде остановилась. До спины я просто не дотянулся. Пришлось надеяться на русское авось и крепкий организм Гришки.

Напился из озера, чувствуя, как холодная влага разливается по изможденному телу. Силы понемногу возвращались. Живот был полон, раны, хоть и убого, но обработаны.

Я сидел под елкой, глядя на розовеющее небо сквозь ветви, и впервые за долгое время подумал не о выживании в следующие пять минут, а о том, что делать дальше. Мне нужно хоть немного восстановиться, чтобы хватило сил добраться до станицы. Сначала надо в Пятигорск. Это примерно 40 верст будет. Возможно чуть меньше, ведь Гришка с отцом уже часть пути по тракту прошли. Но пока совершенно не понятно в какую сторону двигаться. От Пятигорска до станицы Волынская считай 2 дня перехода, там тоже около 40–50 верст. Надо тихое место где-то найти, чтобы отлежаться да в себя прийти. Подальше от этого озера, где меня уже искали.

Собрав свои жалкие пожитки в сундук — шашку, ружье Семеныча и одеяло — я побрел вдоль ручья, углубляясь в лес. Шел медленно, прислушиваясь к каждому шороху, но кроме птиц и ветра, ничего не слышал. Преследователи, видимо, отступили, решив, что я либо сдох, либо ушел слишком далеко.

Через пару часов я наткнулся на укрытие — небольшой скальный выступ, под которым зияла темная расщелина, почти пещера. Вход был завешен свисающими корнями. Внутри — сухо, просторно для одного человека и, что главное, не видно снаружи. Это был мой новый дом на ближайшие дни.

Первым делом натаскал сухого мха и устроил себе лежанку поодаль от входа. Потом, превозмогая боль, соорудил несколько примитивных силков на зайца. Ружье я берег на самый крайний случай — выстрел мог мне стоить дорого. А вот силки работали тихо.

Еда была главной проблемой. Буженина и щи кончились на второй день. На третий я поймал тощего зайца. Мясо, жесткое и пахучее я нарезал кусками и варил в своей кастрюле, добавив съедобных кореньев, которые с грехом пополам опознала память Гришки. Получилась на редкость паршивая похлебка, но это была очень нужная мне сейчас горячая пища.

Как-то раз, у ручья, я заметил в прозрачной воде крупного голавля. Потратил полдня, пытаясь поймать его руками, и в конце концов, чертыхаясь, повалил в воду целое дерево, создав запруду. Рыба, оглушенная и дезориентированная, сама выплыла на мелководье.

Дни сливались в однообразную рутину: сон, проверка силков, готовка, уход за ранами. И вот тут началось самое странное.

Я ведь ждал заражения, ждал лихорадки, нагноений, всего того, что должно было прийти после получения таких ран. Я помнил, как в Афгане солдаты гибли от куда меньших царапин. А тут… Сначала спала опухоль на руке. Потом раны, вместо того чтобы гноиться, покрылись розоватой, здоровой пленкой и стали потихоньку стягиваться. Дикая боль в спине, от которой я не мог спать, через неделю сменилась просто ноющей ломотой, а потом и вовсе утихла.

Я сидел у костра, разглядывая свою левую руку. Шрамы были еще отчетливо видны, но они затягивались невероятно быстро. Я сжимал и разжимал кулак — рука слушалась, хоть и с некоторой скованностью.

— Что за черт? — шептал я, глядя на три точки на запястье. Они, казалось, пульсировали в такт биения моего сердца. — Это… это ты, дед? Твое наследство?

Никакого другого объяснения у меня не было. Организм Гришки, пусть и жилистый, не мог так легко справиться с ранами. Выходит, кроме сундука, на мне еще как на собаке все заживает!

Еще через несколько дней я понял, что тянуть дальше некуда. Припасы, добытые охотой, были скудны, а сил уже достаточно, чтобы идти. Я собрал свое нехитрое хозяйство в сундук, потушил костер и, в последний раз оглядев пещеру, вышел.

Шел по лесу, уверенно ступая по земле босыми ногами. Я ориентировался по солнцу и смутным воспоминаниям Гришки, пытаясь выйти на ту самую дорогу, по которой он ехал с отцом.

И вот, наконец, лес начал редеть. Сквозь стволы деревьев показалась полоса утрамбованной земли. Я вышел на обочину и замер. Передо мной лежал тот самый тракт из Георгиевска в Пятигорск. Убитая, пыльная, но это была дорога. Цивилизация, твою дивизию. Осталось преодолеть дорогу домой. А каким он будет, этот дом, мы еще поглядим…