Еще раз сконцентрировав взгляд на трех точках, появившихся на запястье, я почувствовал какую-то неведомую энергию. Она потекла ручейком вдоль руки и затем наполнила каждую клетку организма. Тело мое, висящее на веревках, содрогнулось и выгнулось дугой. Сначала я испытал боль, а потом ощутил нечто, о чем раньше даже и помыслить не мог. Словно творческое вдохновение художника или, скорее, какого-то волшебника.

Передо мной, как будто прямо из воздуха, материализовался уже знакомый дедов сундук. Его крышка была открыта, а сверху лежал тот самый сверток, в котором в прошлый раз оказалась замотана шашка.

— Ни хрена ж себе… — не веря своим глазам, вслух пробормотал я.

Мне захотелось протянуть руку, но веревки, стягивающие запястья, не позволяли этого сделать. Я так и продолжал, стоя на цыпочках, рассматривать реалистичную проекцию. Словно глядел на картинку в зомбоящике. Ощущение, что протяни руку — и сможешь взять тот самый сверток. Я прекрасно знал, что в него завернуто.

Продолжая разглядывать сундук, я в какой-то момент снова перевел взгляд на веревку, что стягивала мое запястье.

Сконцентрировался, мечтая о том, как бы от нее избавиться. И в этот самый миг… Веревка просто-напросто исчезла! Растворилась в воздухе, словно ее и не было! Не ожидая такого выверта, повис на одной левой руке, похоже, изрядно ту потянув при этом. Да что там говорить — у меня и так сейчас не тело, а какой-то набор для опытов: тощее, пораненное везде, где только можно.

Эту боль я просто проглотил, но тут же из носа хлынула кровь. В глазах потемнело, будто я только что пробежал десять километров в полной выкладке. Хорош же этот «сундук» энергию сосать… Но тут, немножко очухавшись, вися на одной руке, я вновь попытался вызвать «голограмму» того сундука. И обнаружил, что прямо на холстине с шашкой лежит, черт побери, та самая веревка, на которой я висел!

Голова помаленьку начинала соображать, и я догадался, как это работает. Сконцентрировал внимание на веревке, удерживающей вторую руку — получилось повторить. Она исчезла, а я свалился без сил на земляной пол амбара.

— Фуух! — выдохнул я облегченно. — Первая маленькая победа. Ну хоть что-то хорошее…

Стал прикидывать: похоже, сундук, ярким образом рисовавшийся перед моими глазами, — вовсе не галлюцинация и не бредовые воспоминания из прошлой жизни, а нечто реальное.

Протянув руку, я достал из сундука веревку, на которой еще недавно висел. Не удержался и тихонько засмеялся, боясь привлечь ненужное внимание.

Подумалось, что с такой поддержкой у меня появились шансы в этом жестоком мире, несмотря на слабость нового тела и положение, в которое мне не повезло угодить. Если сундук со всем содержимым всегда окажется рядом, где бы я ни находился, только руку протяни… Это можно такие делюги проворачивать, аж дух захватывает!

Не спеша, я с почтением достал сверток, развернул холст. Та самая шашка легла мне в руку, словно любимая вещь, по которой я уже успел соскучиться. С немалым удивлением я почувствовал какое-то родство с ней. Как будто она действительно была семейной реликвией и я бесспорно принадлежал этому семейству. К месту вспомнились последние слова деда:

— Я ухожу. Ты теперь голова. Последний в роду…

Значит, это был не предсмертный бред старого человека. Впрочем, последующие события уже показали, что и дед был не простой, и слова его не пустые.

Взвесил на руке шашку. Для ребенка тяжеловата, конечно. И тем не менее, почувствовал, что Гришке, в теле которого я оказался, раньше приходилось тренироваться с таким оружием. Гоняли его и дед, и батя, царствие ему небесное, сызмальства — начиная ставить руку на деревяшке. И теперь тело пацана сразу отреагировало на появление знакомого оружия. Искренне радуясь своим новым навыкам, я ловко крутанул шашкой. Отточенное движение, ласкающий слух свист рассекаемого воздуха. Чумазое лицо подростка расплылось в довольной улыбке.

Скоро в амбаре стало темно, хоть глаз выколи — толком ничего не разглядеть.

Я еще раз попробовал спрятать и снова вызвать из «ниоткуда» сундук. Поучился быстро выхватывать и убирать шашку, поняв принцип этой способности. Чтобы убрать предмет — нужно не только мысленно на нем сконцентрироваться, но и получить тактильный контакт, то есть до него дотронуться. А чтобы достать из сундука, достаточно просто представить, в какой руке он должен оказаться. Проверил и на шашке, и на веревках. Единственный недостаток — после этих маневров я ощутимо уставал. Видимо, у чудесной способности имелся таков побочный эффект.

С улицы донесся звук шагов. Я встал возле двери, держа шашку наготове.

Представил себе такую картину: вот какой-то из холуев Жирновского заходит в амбар проверить, подох я или еще нет. Рублю тому по шее, выбираюсь наружу. Затем, осматриваясь по сторонам, принимаю решение валить всех в этой гребаной усадьбе к чертовой бабушке. И начинаю шинковать ублюдков направо и налево, устраиваю такую себе кровавую баню, жестоко отомстив всем подонкам. Но что потом?

Тем более, что и всех завалить я, увы, никак не смогу. Мало того, что тело находится в очень плачевном состоянии — непонятно, когда я вообще в последний раз досыта ел. Скорее всего, после нескольким минут боя так ослабну, что поднять оружие не сумею, не то, чтобы им головы рубить. Да и смотреть на такого рыцаря доморощенного долго не будут — пальнут из ружья, да и поминай как звали.

А к тому же простых работников, а тем более баб, валить — это не по-божески. Что они, собственно? Сами кое-как выживают, бедолаги, в этом медвежьем углу и, по большому счету, мне никакого вреда не причинили. Не вмешались, не пошли против Жирновского? Ну, можно, конечно, и так сказать, только вот времена сейчас другие.

Взвесив все «за» и «против», я решил, что постараюсь обойтись без жертв. Даже этого ублюдка Жирновского постараюсь обойти стороной. Если убить только его одного, а потом сбежать, то больно уж велик риск, что всю усадьбу поставят на уши и с собаками пойдут прочесывать округу. Да и город не так уж далеко — могут еще и солдатиков на поиски убийцы дворянина отправить. Ну его, к черту, эту месть. Надо себя в порядок привести. А как окрепну — вернусь и спрошу за все хорошее. Сейчас же есть шансы оказаться в петле или на каторге.

Послышался звук отпирания щеколды, который я запомнил еще с утра. Тот самый человек, что приносил мне воду в первый раз, снова зашел в амбар. Я опознал его по слегка скособоченной походке. Силуэт отчетливо виднелся в дверном проеме на фоне лунного света. Мужик понял, что в амбаре так темно, что он даже меня не разглядит. Стоя на пороге, он начал зажигать лампу. Напрасно, дурачина, ты не сделал этого заранее…

Я подскочил к бедолаге и приставил к его горлу клинок.

— Молчать, не двигаться! Дернешься — башку на раз снесу! — тихим, но уверенным голосом приказал мужичку.

— Не режь, родимый, не режь! Я ведь по добру… Зашел, думаю — может, воды попросишь, али есть захочешь… Я мигом, все мигом!

— На колени! Отвечай, как звать?

— Игнатий… И-Игнашкой звать… — мужик начал заикаться от страха.

— Скажи, Игнат, год сейчас какой?

— Так надысь 1860.

— Сколько людей в поместье?

— Так… — Игнат заморгал, лихорадочно соображая. — Так не поместье это. Усадьба небольшая, для отдыха барского… Здесь вокруг все земли казачьи, почитай, общинные. А наш барин, граф Жирновский, только на лето сюды из Москвы приезжает. Да и нас с собой из-подмосковного поместья привозит, в округе-то казаки одни. А людей с два десятка всего… Барин, жена его с дочерью, ключница, конюхи, сторож, да девки в прислуге… И подручные его.

— Где у вас барские припасы? На кухню черный ход есть?

— Как не быть… Девки с утра по нему ходят.

— Кто сейчас на кухне?

— Да никого, все разошлись, бабы на сеновале спят. Разве что Семеныч, солдат отставной, у дверей караулит.

Мне, чтобы все понять, приходилось некоторые словечки Игнашки прокручивать в голове по второму разу. Хорошо, что память Гришки выручала, приходя на подмогу. Такой встроенный переводчик с русского XIX века на русский язык XXI получался.

Решив, что Игнашка поведал мне уже все, что нужно, я велел ему снимать одежду. Он с непонимающим видом расстегнул простенький кафтан и скинул его на землю. После велел тому укладываться лицом вниз — бить рукояткой шашки по загривку этого плюгавого не хотелось. Но понимал, что начни тот сопротивляться, скорее всего, должного отпора оказать не сумею, силенок маловато. Как учили, нанес резкий удар рукоятью по шее. Подготовка в спецназе помогла даже с низкой базой отработать по науке. Игнашка потерял сознание и обмяк на земле, словно тряпка.

Стал связывать руки и ноги, вытащив веревку, которой тот опоясывался. В рот сунул какую-то грязную ветошь, подобранную в углу. Игнашка сам был не особо чист, так что ничего ему не будет. Привязал его к столбу в амбаре. Высвободиться, может, и сумеет, но не думаю, что это произойдет слишком быстро. Немного жалко мне было мужика. Вероятно, когда обнаружится, что я сбежал, все шишки полетят на него. Но тут уж приходилось выбирать между своей жизнью и благополучием постороннего человека.

Собравшись, выглянул во двор. Действительно, метрах в двухстах от амбара, у конюшен, суетились конюхи, о которых поведал Игнашка. Натянув на голову чужой картуз, подпоясав кафтан, я направился в обход, держась возле плетня. Луна в тот день освещала все как на ладони. Прохор с помощниками, видимо, уже свалили со двора, потому как ни следов, ни голосов здесь не наблюдалось.

До графского дома оставалось метров сто. Шел я спокойно, стараясь не привлекать внимания, лишний раз не пялясь по сторонам. Кафтан, прислоняясь к спине, превращенной Прохором в кровавое месиво, доставлял невыносимую боль. Признаться, ноги тоже еле передвигались. Но я делал все, чтобы не выдать походкой калечного.

Оказался у черного входа в дом Жирновского. Двери были заперты изнутри. Вытащив из сундука шашку, просунул кончик лезвия в щель между косяком и дверью и стал маленькими поступательными движениями сдвигать засов. Это был небольшой деревянный брусок.

«Лишь бы он не грохнулся на пол!» — подумал я. — «От такого шума любой сторож подорвется, даже если задремал уже».

Но, к счастью, повезло. Какой-то местный умелец подвесил засов на веревке. Когда тот выпал из пазов, то просто повис на ней, лишь слегка стукнувшись о косяк.

Я, как можно тише, стал пробираться в дом, закрыв за собой дверь на тот же засов. Хотелось сначала посмотреть на караульного и, по возможности, вырубить его. Как там его Игнат называл? Семеныч, кажется. Сейчас познакомимся…

Дверь в каморку сторожа была приоткрыта. Старый отставной солдат сидел в небольшом закутке с одним маленьким окном. Видимо, утомился, а может, привык, что ночью по дому никто не шарится. Он сидел у стола, на котором горела масляная лампа, тускло освещая комнату. Оперев голову на кулак, Семеныч посапывал с закрытыми глазами.

Бесшумно приблизившись, я так же бесшумно вырубил не успевшего проснуться Семеныча. Аккуратно уложил его на стол — дремать дальше. Но не забыл связать ему руки и организовывать кляп. По моему опыту, после такого удара человек не приходит в сознание довольно долго, хотя все сильно зависит от его сложения. Порой какой-нибудь здоровяк за пару минут может очухаться. А совсем хилого и убить даже можно случайно. Любых сюрпризов мне сейчас точно не нужно.

Связав Семенычу руки и засунув в рот его же картуз, что лежал на столе, я пробежался глазами по комнате.

К стене было прислонено дульнозарядное ружье, довольно старенькое и потрепанное. Видать, Жирновский не особо был щедр на вооружение своего сторожа. Но ружье я один хрен прихватил, как и сумку с зарядами. Еще в углу каморка находилась лежанка. С нее в мой волшебный сундук «ушло» худенькое одеяло.

Далее мой путь лежал на кухню. По словам Игнашки, больше в доме никого быть не должно, кроме Ефремовны-ключницы. Похоже, ее заливистый храп я сейчас и слышал, находясь в небольшом коридорчике. Не хотелось мне вырубать эту бабу — понадеялся на то, что сон ее достаточно крепок и отправился дальше.

«Дорвался!» — подумал я, когда аромат блюд, оставшихся еще с ужина, ударил мне в нос. На столе стоял поднос с бужениной, накрытой тканью. Она пахла чесноком. Однако я решил не насиловать молодой желудок, долго страдавший без нормальной пищи. Надо было найти что-то полегче. В одной из кастрюль обнаружились щи. Я пристроился с большой ложкой и тихонечко, стараясь не чавкать, ел суп. Был он холодным, но после голодовки залетал на ура.

Наскоро перекусив, я продолжил заниматься экспроприацией. Убрал кастрюлю со щами в свой сундук, удивившись, что при этом ни капли не пролил, да и руки саму кастрюлю брать не пришлось — достаточно лишь было до нее дотронуться. Еще успел схватить чайник, буженину да половинку каравая со стола. Черствый уже, но не до жиру сейчас. Хлеб же этот лежал на доске рядом с кухонным ножом — вот все это и переместилось ко мне в сундук.

И на этом моменте удача решила все-таки развернуться ко мне задом. Если быть точнее в определениях — большим задом ключницы Ефремовны.

Даже не знаю, как это дородной бабе удалось подкрасться незамеченной. По такой женщине явно спецназ плачет.

Острая боль пронзила плечо — Ефремовна ловко швырнула в меня горшком. Хорошо хоть, что попала не в затылок. Я резко обернулся. Лицо женщины было не испуганным, а раздувшимся от ярости и негодования.

— Ах ты, сучонок, варнак проклятущий! — прошипела она, хватая со стола массивную деревянную скалку. — Вот я тебе сейчас покажу, как хозяйскую снедь воровать!

Она не звала на помощь — видать, сама решила преподать урок воришке. Свистнув в воздухе, скалка опустилась на край стола, в сантиметре от моей руки. Шум от падения горшка и грохочущей возни был более чем достаточен, чтобы поднять на ноги весь дом.

Я же, поняв, что дело швах, глянул на окно. Пройти в дверь мимо этого вратаря шансов, считай, что и не было. Потому я надавил рукой на ставни, и они распахнулись во двор. Недолго думая, перемахнул через подоконник, приземлился в перекате, пытаясь погасить скорость. Спину опять обожгла адская боль. А баба тем временем, похоже, только громкости добавила.

Ну я и не стал стесняться, а рванул в сторону ограды. Метров двести проковылять пришлось. Босиком ночью пробежать, скажу я вам, — это такое себе испытание. У Игнашки летом обуви, видимо, и не имелось, даже завалящих чувяков не нашлось. А огромные сапоги отставного солдата Семеныча на детских ногах были бы словно колодки. Поэтому оставалось лишь надеяться, что не наступлю на гвоздь или другую острую дрянь. С обувью вопрос нужно решать поскорее.

За спиной раздавался, становясь все сильнее, визг Ефремовны, подхваченный мужскими окриками. Усадьба просыпалась, как растрепанный улей.

Успев отмахать на последних ресурсах организма версты две, я свалился без сил. Надеялся сделать перерыв минут хотя бы на десять-пятнадцать. Сил, чтобы держать прежний темп, уже попросту не оставалось. Но, увы, минут через пять со стороны усадьбы послышался заливистый лай охотничьих псов.

Этот звук снова придал моим ногам такую скорость, о которой я и не подозревал. Адреналин заглушил боль, а в голове вертелась только одна мысль: «Беги или умри».

Я продирался сквозь какие-то заросли. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за большой не по росту Игнашкин кафтан. Я падал, поднимался и снова бежал.

Наконец силы иссякли окончательно. Ноги подкосились, и я рухнул, зарывшись лицом в траву. Сердце сильно колотилось и, похоже, готово было выпрыгнуть. Я лежал и слушал доносящийся издалека, обещающий скорую расправу, собачий гон…