Свисток городового ударил по ушам, я уже отчетливо мог разглядеть фигуры несущихся стражей порядка.

«Приехали, — подумалось мне. — Только полиции и не хватало».

Я шагнул чуть в сторону от экипажа и поднял руки ладонями вперед. Чтобы потом никто не сказал, будто казак первым полез в драку с городовыми.

Франт уже поднялся. Брюки в грязи, полы сюртука тоже, цилиндр так и валялся у арыка. Он отряхивался и бормотал ругательства.

— Вы… вы видели⁈ — он даже сорвался на визг. — Этот… казак… он напал на меня! На меня, Алексея Петровича Брянчанинова!

Фамилию он выкрикнул так, словно она должна была решить все его проблемы.

«Отлично, — холодком полоснуло по спине. — Вот теперь точно влип. Похоже, это сын самого губернатора. Сходил за хлебушком, твою дивизию».

Городовые подлетели одновременно. Один — пузатый, с усами в разные стороны, второй — жилистый, с серой щетиной и прищуренными глазами. У обоих свистки на бечевках, сабли на боку.

Третьим, немного запоздав, подоспел человек в другой форме — с синим околышем. Я по погонам прикинул: унтер из жандармского отделения. Тот, что синий, первым дернулся к измазанному в грязи франту.

— Ваше высокородие, Алексей Петрович, что случилось? Кто посмел?..

— Да вот он! — франт ткнул в меня тростью, снова поднятой из грязи. — Этот мерзавец! Напал, оскорбил! Свалил меня на мостовую! Немедленно арестовать!

Пузатый городовой шагнул ко мне, даже не глядя толком.

— Оружие сдавай, казак, — буркнул он, уже тянулась к моему поясу. — Руки назад, шагом марш!

Я чуть отодвинул бедро, не давая ему ухватиться за шашку. Мой револьвер лежал в сундуке, и о его наличии, конечно, никто не догадывался.

— Спокойно, — сказал я ровно. — Давайте разберемся, кто на кого тут напал. Опросите свидетелей. Никакого нападения не было.

— Разберутся, кому положено! — рявкнул жилистый, заходя с другой стороны. Руки назад!

Он попытался заломить мне правую, но я не дернулся. Просто встал жестче, будто прирос к мостовой.

— Вы, если уж так торопитесь, — тихо сказал я, глядя пузатому прямо в глаза, — учтите.

Я медленно повернул голову, чтобы все слышали:

— Шашку у казака можно только у мертвого взять.

Говорил спокойно, почти шепотом. От этого, похоже, подействовало только лучше. Пузатый застыл, в глазах промелькнуло сомнение. С одной стороны, перед ним казак. А с другой — обычный подросток.

— Ты что, угрожаешь, казачонок? — жандармский унтер шагнул ближе, уставившись на меня.

— Я предупреждаю, — поправил я. — Чтобы потом в рапортах разного не понаписали. Вон, поглядите, свидетелей сколько вокруг. Опросите — и поймете, что никто на этого… гм, господина не нападал.

— Да вы что, ослепли⁈ — заорал Брянчанинов, голос сорвался. — Этого выродка вы слушаете⁈ Я же вам сказал, кто я!

— Петр Петрович, — зашептал жандармский, — вы извольте успокоиться. Мы все сделаем, как полагается…

— Как полагается⁈ — захлебнулся тот. — Как вам полагается, я знаю! Вы его немедленно обезоружьте и — в участок! А там по полной вкатите!

Городовые опять задвигались. Жилистый уже привычно взял меня за локоть, пытаясь развернуть к стене. Я не сопротивлялся, позволил себе сделать шаг, второй. Главное — чтобы руки от пояса подальше держали.

«Ладно, — прикидывал я. — Сейчас бойню здесь устраивать не в моих интересах. Придется, видать, в участок направляться».

— Господин городовой, прошу также свидетелей случившегося в участок препроводить. И в трактире находится мой сопровождающий из станицы. Мне тринадцать лет только исполнилось, — подчеркнул я последнее.

Знал прекрасно, что до четырнадцати лет по законам Российской империи я вообще являюсь недееспособным, и наказанию, если что случится, будет подвергнута семья. А вот через год мне бы вполне могли плетей выписать за оскорбление дворянина.

— Разберемся, — толкнул меня в плечо городовой, похоже, в направлении участка.

Противиться смысла не видел: сейчас мое сопротивление вполне могло сыграть против меня самого. Поэтому шагнул за городовым. Краем глаза отметил, как франт что-то тихо говорит второму полицейскому. Это мне не понравилось. Похоже, расследовать произошедшее никто не собираеться.

Городовой крепко держал меня за плечо и не сводил глаз, будто боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Я шел ровно, не дергаясь.

Со спины слышались нагоняющие нас шаги второго. Он нарочно чуть отставал: если вдруг что — прыгнет мне на спину.

«Ну да, — подумал я. — Малолетнего преступника ведут, герои».

На месте происшествия осталось с пару десятков зевак. Они тянули шеи, кто-то крестился, кто-то ухмылялся, кто-то шептался. Но казаков среди них не нашлось, да и меня никто не опознал, иначе бы уже давно привели Якова из постоялого двора.

Несколько пацанов лет по десять бежали следом, переглядываясь и что-то шепча. На боку продолжала висеть шашка. И это, пожалуй, одна из проблем сейчас.

Если в участке у меня заберут клинок, вернуть его будет куда сложнее, чем выбраться из всей этой истории. Сейчас они видели только невзрачные ножны, но стоит кому-то присмотреться к стали, к клеймам… То у нее с большой вероятностью появится новый хозяин. И неизвестно, сколько народа придется вырезать, чтобы обратно вернуть.

А ставить крест на своем будущем мне вовсе не с руки. Воевать-то придется с очень непростыми людьми при должностях, а это…

Мы свернули с шумной улицы к небольшому мостику. Он был узкий, доски местами провисали. Под ним журчала небольшая речка Мамайка.

Городовой вел меня ближе к самому краю — ему так удобнее контролировать хулигана. Второй двигался сзади и время от времени косился на воду. Я сделал еще пару шагов, дождался, пока оба городовых на миг отвлекутся.

Метрах в трехстах от нас заорала какая-то баба. Пузатый дернулся, отвлекся на нее, что-то недовольно буркнул под нос. Второй тоже повернул голову.

Я этой секунды и ждал. Одним движением сорвал шашку с пояса, и она полетела в воду. Так это выглядело со стороны. На самом деле я переместил ее в сундук, а на дно полетела одна из трофейных, которую я снял в предгорьях с абрека и готовился продать.

Я даже улыбнуться не успел. Шашка ушла вниз, в мутную воду Мамайки. Падение оружия с моста и всплеск услышали все вокруг.

— Стоять! — заорал городовой так, словно это могло что-то изменить. — Ты что наделал, окаянный⁈

Он дернул меня за плечо, разворачивая к себе. Лицо раскраснелось, ус подрагивал. Я спокойно посмотрел ему в глаза.

— Ничего, — ответил. — Оружие свое прибрал.

Он даже рот приоткрыл от такого.

— Чё-о?

— Шашка родовая, — пояснил я, не торопясь. — В участок с ней идти не собираюсь.

Я дернул плечом, показывая на воду:

— Когда отпустите, приду, достану. Вон, и место запомнил.

За моей спиной зашуршали, второй городовой подался к самому краю, вглядываясь в воду. С лица у него мгновенно слетела скука. Глаза забегали, было видно, что уже строит планы, как ее достать самому.

— Ты, малец, больно хитёр, — сказал он. — Думаешь, спрятал?

— Думаю, что так, — ответил я.

Не стал я больше ничего говорить, хотя съязвить хотелось. Но включил логику и не стал еще злить городовых.

Пузатый зло фыркнул, глядя на меня:

— До участка дойдешь — там поговорим, казачонок. И за неповиновение… и за хищение оружия.

— Какое хищение? — искренне удивился я. — Мое оружие — где хочу, там и храню, — пожал плечами.

Сзади прыснул кто-то из зевак, тут же кашлянув, прикрывая лицо рукой. Второму городовому это явно не понравилось. Он оторвался от воды и медленно выпрямился.

— Пантелей, — сказал он первому, — веди этого умника дальше, разберемся.

Городовой толкнул меня вперед.

— Шагай, — пробурчал он. — Недалече осталось.

Минут через пять показалось одноэтажное здание участка. Стены когда-то белили, но местами штукатурка облезла, кирпич наружу полез. Над дверью — вывеска с облупившейся краской: «Полицейский участок». Во дворе — жердь для коней, привязанная парочка лошадей, сбоку стояла телега.

У ворот торчал караульный, на лавке у стены сидел еще один городовой и лениво курил, выпуская дым кольцами. Между ними сновал босоногий пацан в порванной рубахе, прижимая что-то к груди.

— Задержанный, ступай, — коротко бросил Пантелей, толкнув меня к двери.

Внутри пахнуло спертым воздухом, чернилами и чем-то кислым, вперемешку с потом. За столом у окна сидел сухой мужичок в сюртуке, на носу очки. Перед ним — толстая книга, чернильница, песочница.

— Ваше благородие, — вытянулся Пантелей, — доставлен казак за оскорбление высокородия Алексея Петровича Брянчанинова и сопротивление при задержании.

Он произнес это так, будто вслух прочитал приговор. У сидящего за столом после фамилии бровь поползла вверх.

— Фамилия? — не поднимая глаз, спросил сухой.

— Прохоров Григорий, станица Волынская, — отбарабанил городовой вместо меня.

Я вдохнул, собираясь открыть рот.

— Свидетели есть, — быстро вставил я. — Народ на улице все видел. И сопровождающий мой в трактире…

Столоначальник наконец поднял взгляд. Глаза усталые, равнодушные.

— Разберемся, — оборвал он. — Ведите в арестантскую.

— Господин Брянчанинов… — начал было жандармский унтер, который тоже вошел следом.

— Я в курсе, — сухо сказал столоначальник. — Мне передали.

Он чуть поморщился.

— В общую его. Пущай посидит, охолонет.

Меня снова развернули лицом к двери.

Из-за перегородки вышел еще один — здоровый, плечистый, в поношенной форме без знаков различия. На поясе связка ключей и дубинка.

— Ну что, казачонок, пойдем знакомиться, — хмыкнул он.

Мы стали спускаться в полуподвальное помещение. Коридор был узкий, стены заляпаны чем-то. Под потолком коптила масляная лампа.

С одной стороны, тянулись три тяжелые двери, окованные железными полосами, каждая — с маленьким окошком-волчком. С другой — голая стена. Пахло сыростью, потом и мочой.

Мы остановились у третьей двери. Надзиратель звякнул связкой, отодвинул засов и сперва открыл волчок. Заглянул внутрь, прищурился.

— Живы, арестанты? — протянул он.

— Куда ж мы денемся, — раздалось из темноты.

— Берегите новенького, ага? — хохотнул он.

Эта просьба прозвучала зловеще. Щелкнул замок, дверь отошла в сторону. Меня чуть толкнули между лопаток, и я шагнул внутрь.

Первым делом ударил запах от параши в углу и немытых тел. Камера была шага четыре на пять. Низкий потолок, под самым верхом — узкая щель с решеткой на улицу.

Вдоль двух стен — нары из грубых досок. На них — клочья соломы, какие-то тряпки. Народу внутри оказалось с избытком. На ближних нарах сидели двое щербатых мужиков в рваных рубахах. У стены напротив, привалившись спиной, лежал здоровяк с поломанным носом. Рядом с ним — худой, с мышиными глазками, сутулился, прижимая колени к груди.

В дальнем углу две фигуры в рваных черкесках — по лицам кавказцы. Сидели молча, смотрели исподлобья. Чуть в стороне от всех — сухой старик с короткой бородкой. Он поднял на меня глаза, прищурился и снова опустил взгляд. Еще кто-то лежал на нарах и храпел.

Дверь за спиной глухо хлопнула, засов лязгнул. Несколько секунд в было тихо. Все смотрели на меня. Я отступил к стене, выбрал место, чтобы видеть и дверь, и большую часть нар. Наверх лезть не стал — сел на край нижней, ближе к углу.

— Эй, казачонок, — первым подал голос щербатый. — За что к нам?

Я усмехнулся краем губ.

— Барин в грязь сел, ему не понравилось.

Худой с мышиными глазами хихикнул, переглянувшись со здоровяком.

— С барином связался — либо дурак, либо шибко смелый, — протянул он.

Здоровяк, тот самый, которому надзиратель только что подмигивал, медленно поднялся с нары. Потянулся, хрустнул суставами. Он сделал пару шагов ко мне, нарочно тяжело ступая.

Я поймал его взгляд и понял: «Похоже, мне здесь не рады».

Здоровяк остановился в паре шагов. Постоял, глядя сверху вниз, будто прикидывал, с какой стороны удобнее подойти.

— Ну что, герой, — протянул он. — Денежка при тебе водится? Станица, небось, не бедная?

Я пожал плечами.

— Не жалуюсь. Но в долг даю.

Щербатый у двери хмыкнул.

— Слыхал, слыхал, — поддакнул он. — Раз уж к нам загремел — с обществом положено поделиться.

Здоровяк шагнул еще ближе и не спеша уперся ладонью мне в плечо.

— Давай, казачок, подвинься, — голос стал жестче. — Для новеньких место вон там, у параши.

Он чуть сильнее надавил, проверяя, сдамся или нет. Я даже не встал. Только голову поднял.

— Мне и здесь не дует, — сказал я ровно.

Сбоку послышался осторожный шепот:

— Ты бы… не связывался, малец, — это говорил, по виду, сморщенный крестьянин в рваной рубахе. — Они тут давно…

— С характером, значит, — протянул здоровяк. — Люблю таких.

Он делал вид, что просто нависает надо мной, но, когда потянулся почесать бок, у края рукава блеснул узкий кусок металла.

У худого, что сидел рядом в сапоге что-то торчало из голенища.

«Заточки, — щелкнуло. — Все по Фрейду, твою дивизию».

Мне резко расхотелось сидеть. Я медленно встал с нар. Сделал полшага в сторону, к самой стене.

— Чего, испугался? — здоровяк тоже спрыгнул на пол. — Правильно!

Он шагнул ко мне и резко толкнул грудью, пытаясь вжать в стену. Правая рука ушла вниз, к животу, и я увидел заточку.

Я резко развернул корпус, подставляя под удар предплечье. Почувствовал, как что-то горячее оцарапало бок. Неглубоко, но неприятно. Я успел перехватить его запястье и прижал руку к себе, не давая вогнать железку мне в живот. Держать было тяжело, наши габариты несопоставимы.

Здоровяк рыкнул и попытался навалиться всем весом. Я шагнул вперед, сближаясь, и со всего размаха врезал ему лбом в нос.

Удар вышел короткий, что-то хрустнуло, здоровяк качнулся, из носа брызнула кровь. Заточка выпала из руки на пол. В этот момент сбоку метнулась тень.

Худой соскочил с нар и заходил мне со спины. Я успел только шагнуть ему навстречу и ударить носком сапога по колену.

Он споткнулся, заточка прошла по касательной и разодрала рукав черкески вместе с кожей на плече. Руку обожгло.

Я освободился от хватки опешившего здоровяка и тут же ударил локтем назад, в челюсть худому. Щелкнули зубы, он отшатнулся, выронив железку.

Та, звякнув, улетела под нары. Здоровяк, опомнившись, попытался схватить меня за горло. Я ушел корпусом под руку и что было сил пробил коленом в пах.

Его лицо скривилось, он согнулся, по-бычьи мыча, оседая на колени. Я, воспользовавшись моментом, ударил двумя руками ему по ушам.

— Эй! Караул! — кто-то завопил от двери.

— Добавь Ереме! — другой, наоборот, подзуживал.

Горцы в углу даже не шевельнулись. Сидели, казалось, не моргая. Старый солдат тихо потянул за рукав любопытного крестьянина, подальше от нашей потасовки.

Здоровяк потряс головой и попытался встать. Но теперь мне это было совсем не нужно, и я пробил коленом в его наклоненную голову. На этом бугай закончился, завалившись на бок.

Худой, отдышавшись после удара локтем, рванул на меня. Я увидел, как он заносит кулак, и просто сделал подшаг. Короткий тычок костяшками в горло отправил его к стене. Он захрипел и сполз, хватая ртом воздух.

Кровь из разбитой губы текла в рот. Бок тянуло, рука ныла, ребра, похоже, тоже пострадали. Дышать было тяжело.

Я стоял посреди камеры. На грязной стене рядом с моей головой размазалась кровавая полоса — видно, там приложился кто-то из сидельцев.

Потом за дверью грохнул засов.

— По местам! — рявкнул голос надзирателя.

Дверь распахнулась, он ворвался внутрь с дубинкой, за ним — еще городовой.

Дубинка для порядка дважды бахнула по косяку. Арестанты дернулись кто куда. Я остался там же, у стены. Смысла бегать по клетке, как крыса, не видел.

Надзиратель окинул камеру взглядом, остановился на двух телах на полу. Здоровяк лежал, закрыв лицо рукой, между пальцев сочилась кровь. Худой сидел, привалившись к стене, и сипло кашлял.

Потом он перевел взгляд на меня. Я, измазанный в крови, с порванным рукавом, выглядел не лучшим образом. В глазах надзирателя на миг мелькнуло настоящее удивление.

— Тьфу ты… — выдохнул он.

Он сделал шаг, на полу звякнуло. Посмотрел вниз, улыбнулся. У ног валялась заточка бугая. Надзиратель быстро наклонился, прикрыл ее носком сапога и уже оттуда, незаметно для остальных, сунул за пояс.

— Сами сцепились? — хмуро спросил он, ни к кому не обращаясь.

В ответ повисла пауза.

— Сами, — глухо сказал кто-то с верхних нар, не глядя на меня.

— Ты, казачонок, — медленно проговорил он, — шибко бойкий, гляди у меня.

Он ткнул в мою сторону дубинкой, не дотрагиваясь.

— Тихо себя веди, — обвел взглядом камеру и добавил: — И вы, шоб как мыши!

Дверь глухо захлопнулась, засов лязгнул. В камере повисла тишина. Потом кто-то осторожно шевельнулся на верхних нарах, скрипнула доска.

— Эй, казачонок, — негромко сказал тот самый крестьянин в рваной рубахе. — Дай руку-то гляну.

Он держал клочок серой тряпки. Где ее взял, я не заметил.

Я кивнул.

Но, достав из-за пазухи, а на самом деле из сундука, моток чистой материи на такой случай, начал перевязку.

— Дерешься ты не по-нашему, — пробурчал старик на соседних нарах. — Глядишь, живым до утра доживешь. Ночью вполглаза спи, тебя, похоже, списали.

— Благодарствую, дяденька, — ответил я.

Те двое на полу стонали, но в мою сторону не смотрели. У здоровяка нос распух — похоже, перелом знатный, и видать не первый. Худой до сих пор шипел, хватая воздух.

«Второй попытки сегодня не будет», — прикинул я.

Народ успокаивался: кто-то снова завалился и захрапел, кто-то лежал, глядя в потолок. Горцы молчали, но смотрели на меня внимательнее.

Я откинулся спиной к стене, вытянул ноги, насколько позволяли условия.

«Ну что, — подумал я. — Добро пожаловать в Ставропольский санаторий».

Потом мысли потянулись к своим. Яков сейчас, наверное, весь извелся.

«Если, конечно, кто-то вообще видел, куда я пропал», — уточнил сам себе.

По закону до четырнадцати лет я, как ребенок без права подписывать хоть что-то серьезное. Значит, если решат меня оформлять, предъявлять будут деду в станице.

«Вот уж во радость будет, — поморщился я. — Прокатился внук до города».

— Спи, казачонок, — вдруг бросил старый солдат. — Завтра думать будешь.

Я попробовал устроиться поудобнее. Бок ныл, плечо пульсировало. Шум в камере постепенно стал однообразным: чей-то храп, чье-то бормотание, сопение в углу. Я еще раз прокрутил в голове драку, перекошенную рожу Брянчанинова и сам не заметил, как провалился в сон.

— Подъем, паразиты!

Волчок в двери хлопнул. Кто-то, матерясь, сел на нарах. Я рывком поднялся — и тут же пожалел: в боку прострелило.

— Держи, сволота, — бросил надзиратель.

В дверь протиснули ведро воды и деревянный ящик. Там — черные горбушки хлеба, неравными кусками.

Пока народ делил хлеб, я зачерпнул ладонью воды из ведра, сполоснул рот, смыл кровь. Небольшой кусок хлеба в итоге все-таки достался. Припасы из сундука, конечно, я светить не собирался.

— Прохоров! — рявкнул вдруг из коридора знакомый голос.

Волчок откинулся, появилось лицо надзирателя.

— На выход.

— Ну, малец, удачи, — сказал кто-то.

Надзиратель открыл дверь, отступил в сторону, пропуская меня.

— Пошел, казачонок, — буркнул он.

В кабинете стоял табурет, у стены — стол. На столе аккуратными стопками — бумаги, рядом чернильница, песочница, несколько перьев. На стене над столом висел портрет государя, в углу — маленькая икона в потемневшей рамке.

За столом сидел мужчина лет сорока, с тяжелой челюстью, в мундире с погонами. Пристав, по виду. Рядом — жандармский унтер, тот самый, с синим околышем.

Сесть мне не предложили, пришлось стоять лицом к этим деятелям. Руки были свободны, но рядом, в шаге за спиной, встал городовой с саблей.

Пристав поднял глаза от бумаги, посмотрел на меня. Взгляд скользнул по разбитой губе, по распухающему глазу, по порванному рукаву.

— Так, значит, это и есть наш герой, — произнес он сухо.

— Так точно, ваше благородие, — отозвался жандармский унтер.

Пристав взял верхний лист, потряс, расправляя.

— Прохоров Григорий, — прочитал он. — Станица Волынская. Тринадцать лет.

Голос у него был уставший, будто все это ему уже надоело, но бумага требовала.

— Обвиняется в следующем, — продолжил он, не отрываясь от листа. — Нападение на лицо благородного происхождения. Нападение на экипаж, принадлежащий семье господина губернатора Ставропольской губернии Брянчанинова.

Унтер чуть заметно дернул уголком рта.

— Сопротивление законной власти при задержании. Уничтожение вещественного доказательства… — он бросил на меня быстрый взгляд. — То есть шашки.

Я сжал зубы.

— Что-нибудь добавить хочешь? — спросил он.

— Да, — ответил я. — Там, на улице, никого не интересовало, кто на кого первым полез.

Унтер криво усмехнулся.

— Ты сейчас не на казачьем кругу в станице, казачонок, — произнес он. — Здесь интересует, согласен ли ты с тем, что уже написано. Ты, — он поднял на меня глаза, — Алексея Петровича оскорблял?

— Нет, — сказал я.

— Экипаж задержал? — уточнил тот.

— Да, — кивнул я. — Иначе бы он меня раздавил.

— А как господин Брянчанинов оказался в грязи?

— После того, как начал орать и махать тростью, — пожал я плечами, поморщившись от боли. — Он ударил меня тростью в грудь, я отступил в сторону. Он на ровном месте и сел.

— Слушай сюда, Прохоров, — сказал он, чуть наклонившись вперед. — У тебя два пути.

«Началось», — подумал я.

— Первый, — спокойно продолжил он, — ты признаешь, что повел себя неподобающим образом. Что горяч, молод, не рассчитал силы. Мы записываем это как дерзость по неопытности, господин губернатор ограничится взысканием и внушением твоим старшим.

— Второй, — голос стал жестче, — ты начинаешь спорить. Утверждать, что господин Брянчанинов во всем виноват сам, что офицеры и городовые лгут, бумаги неправильные.

Он поднял бровь.

— Тогда дело пойдет дальше. А тебя и по этапу дальше можно отправить. Там, — поднял он палец к небу, — такие ухари, что мигом окажешься пятнадцатилетним.

— Я никого не оскорблял, — повторил я. — И тем более не нападал первым.

— Я тебя услышал, — сказал пристав.

— Записываю: «На вопрос, признает ли, ответствовал, что нет. Считает себя невиновным», — проговорил писарь.

Перо снова заскрежетало.

— Шашка, — напомнил унтер. — Уничтожение вещественного доказательства.

— Это мое оружие, — сказал я. — Родовое.

— «Проявил упрямство и не раскаивается», — добавил пристав.

Наконец пристав откинулся на спинку стула и сложил листы в одну кучку.

— Итак, — произнес он, словно подводя итог уроку. — По совокупности считать казака Прохорова Григория виновным в дерзком поведении, оскорблении словом и делом лица благородного происхождения, в сопротивлении законной власти при исполнении ею обязанностей.

— Сейчас прочтем тебе протокол, — устало сказал пристав. — Подпишешь.

— А если не подпишу? — спросил я.

— Найдем, кому подписать, — равнодушно пояснил унтер. — До четырнадцати лет все равно за тебя старшие отвечают.

Писарь зачитал протокол монотонным голосом.

— Вот здесь распишись, — сказал пристав. — Для порядка.

Он уже потянулся к песочнице, как вдруг в дверь требовательно постучали.

— Занято! — раздраженно бросил унтер.

— Ваше благородие, — послышался из коридора голос городового, — к вам господин штабс-капитан Афанасьев. По срочному делу.

Пристав поморщился.

— Пустить, — нехотя сказал он.

Дверь открылась.

На пороге стоял Афанасьев — тот самый, ради которого я вообще в этот город ехал. Мундир, выправка, на лице — легкая усталость.

Он оглядел комнату одним движением.

Задержал взгляд на мне, на моей разбитой физиономии, на порванной черкеске. Потом перевел его на стопку бумаг в руках пристава.

— Бумаги отложите, господа, — произнес он мягко.

Но так, что в комнате сразу стало теснее.

— С этим казачонком у нас будет особый разговор.