Начались сборы в дорогу. Атаман отправлял меня под присмотром Якова — что мне, конечно, было по душе. За последнее время мы как-то притерлись друг к другу.

Я подбил все свое богатство, накопленное непосильным трудом: пересчитал два раза, проверяя сам себя. Вышло 148 рублей с хвостиком.

«Ничего себе, капиталист, — хмыкнул про себя. — Для местного подростка прям миллионер почти, а вот для серьезных дел, конечно, никуда далеко не уедешь».

Передо мной лежали серебряные монеты, смятые ассигнации, кредитные билеты, мелочь.

К тому же в сундуке было трофейное оружие: ружья, револьверы, кинжалы. Все, что осталось от горцев, ну и от Жирновского. Правда, имуществом последнего лучше не светить. Если все это удастся толково спихнуть — выйдет еще круглая сумма. Еще были драгоценности с малины, но пока не представлял, как их реализовать.

План был простой: в Ставрополе распродаться по максимуму, взять, наконец, нормальную казнозарядную винтовку и прикупить вещей. Зима скоро, а мы, считай, не готовы. Аленка вовсе налегке к нам попала, вся одежда на ней — то, что уже здесь приобрели, да и то, что было в хате наше с дедом, сгорело.

Чтобы потом не гадать на кофейной гуще, кому какие шаровары налезут, я сразу занялся снятием мерок с деда, Аленки и Машеньки. Мои возмущались и отнекивались, но не особо активно, с улыбочками. Я попросил делать заказы — что кому нужно. Так что список вышел приличный. Даже не знаю, как все это потом попру из Ставрополя.

— Размечтался, — пробормотал я себе под нос. — Сначала еще доехать надо, а там черт его знает, что Андрею Павловичу от меня понадобилось. Теперь только гадай.

Ставрополь сам по себе тоже не столица империи. Говорят, жителей там немного меньше двадцати тысяч. Но все же раза в два, а то и в три больше Пятигорска.

«Больше народу — больше лавок и дельцов, — прикидывал я. — Где-то да найдется торговец, нужный мне. Хоть бы какую-нибудь казнозарядную винтовку отхватить. Я уже на все согласен, а там будем посмотреть».

Я убрал деньги в сундук-хранилище, оставив при себе только мелочь на дорогу. Шашка, револьвер за поясом, ружье поедет в специальном чехле, притороченном к седлу. Припасы тоже были подготовлены к дороге, как и кое-какое походное снаряжение. Путь-то будет неблизкий.

К вечеру управился со сборами и решил заглянуть к нашему гостю, который уже долгое время лежал в сарае.

Запах там стоял тяжелый — одно слово, больничный, несмотря на регулярные проветривания. Алена накануне еще раз меняла повязки, ругалась на мой подход к раненым. Ну а что она хочет — чтобы я незнакомого горца в хате разместил? Может, еще свою кровать ему уступить?

Раненый восстанавливался на вполне приличной лежанке. Матрас под ним был набит свежим сеном, укрыт одеялом. Вообще в толк не возьму, чего Аленка взъелась. Рассказать бы ей, как мне приходилось восстанавливаться после «теплого» приема в графской усадьбе.

Лицо горца обросло щетиной, но дыхание стало ровнее. Сегодня, по словам Алены, он впервые по-настоящему открыл глаза. Не так, как раньше — мельком, в горячке, а осмысленно.

Я присел на корточки рядом.

— Ну что, живой, джигит? — тихо спросил я.

Он шевельнул губами, что-то прохрипел.

Я уловил отдельные знакомые слова, но в целом была какая-то каша — местный говор. На Кавказе этих говоров, как грязи. Порой люди в соседних аулах друг друга не понимают, куда уж мне с моим «французским».

— Стоп, — поднял я ладонь. — По-русски можешь?

Гость прищурился, будто собирая мысли в кучку.

Потом медленно, с явным усилием выдавил:

— Могу… чуть-чуть. Ты… спас?

— Я, — кивнул я. — Три джигита, что за тобой гнались, уже удобряют землю.

По лицу его пробежала слабая тень удивления. Он попытался приподняться, но тут же зашипел от боли.

— Лежи, — я мягко, но твердо прижал его к матрасу. — Тебя и так с трудом вытащили с того света, обратно не торопись.

Он какое-то время молчал, собираясь с дыханием.

Потом посмотрел прямо мне в глаза:

— Имя мое… знать хочешь?

— Недурно было бы, — пожал я плечами. — А то неудобно все «гость да гость».

— Аслан… — он запнулся, поправился, как будто примеряя на язык: — Аслан Темрюков. Мать звала… иногда по-русски — Сашка.

Уголки губ дернулись сами собой.

— Ну здравствуй, Аслан-Сашка, — пробормотал я. — Я Григорий. Можно просто Гриша.

Он кивнул, перевел взгляд в потолок. На скулах под тонкой смуглой кожей заиграли жесткие тени.

— Отец мой… умер недавно, — выговорил он, подбирая слова. — Я старший сын. Мать… русская. Из станицы у линии. Забрали ее… еще девкой, потом женой стала. Отец любил… меня любил, мать любил. Но она вторыми родами умерла.

Речь получалась рваной, но смысл я улавливал нормально.

— А когда отца не стало, — подсказал я, уже догадываясь, куда все клонится.

Он повернул голову, снова встретившись со мной жестким взглядом.

— Да, — подтвердил он. — Братья… не хотели, чтоб я стал… наследником, — он скривился. — Сказали так.

Я поморщился. История стара, как мир: наследство, кровь и зависть. Короче — квартирный вопрос XIX века.

— Сказали: ты мягкий, — продолжал Аслан, — с русскими говоришь, с казаками… торгуешь. Говорили, русских резать надо. Гнать с Кавказа, как дед учил.

Он оборвал фразу кашлем. Я поднес ему кружку воды, придержал голову.

— Пей, не торопись.

Он сделал пару глотков, отдышался.

— Я на охоту поехал, — глухо сказал он. — Братья по моим следам отправили этих…

Все стало ясно. Выходит, я и вмешался в ту самую «охоту».

— Непримиримые? — уточнил я. — Те, что за тобой шли?

Он коротко кивнул.

— Они из других аулов. За деньги все делают. Им… все равно, кого резать. Братья заплатили. А ты… — он снова посмотрел на меня, — ты им все испортил.

В голосе не было упрека, только усталость. Да и странно было бы обижаться на человека, который тебя спас.

— Ну, бывает, да, — вздохнул я. — Просто мимо проходил.

Он попытался улыбнуться, но лицо тут же перекосила боль.

— Эти трое… все мертвы? — спросил он после паузы.

— Все, — подтвердил я. — Атаман сказал, что за ними никто не приезжал. Так бы и лежали, если б Строев не велел в землю закопать. Значит, никто их и не искал. Или искали не там.

Аслан закрыл глаза, словно что-то прикидывая.

— Это… хорошо, — выдохнул он. — Значит, братья пока будут думать, что дело сделано.

Вот это «пока» мне очень понравилось. В его голосе появился стальной оттенок.

— Слушай внимательно, джигит, — я наклонился ниже. — Ты сейчас слабый, немощный. Пока меня не будет — твое дело одно: лежать и выздоравливать. Я уезжаю в Ставрополь, на сколько — пока не знаю. Вернусь — будем решать, что с тобой делать дальше.

— Ты… не отдашь меня им? — спросил он вдруг.

— С головой дружишь? — фыркнул я. — Отдам я тебя, конечно. На кой черт мне тогда было там в балке рисковать своей шкурой, твою спасая.

Потом серьезно добавил:

— Нет. Пока ты здесь — ты мой гость, у нас тоже традиции есть. Разберемся потом.

Он медленно, с усилием, прижал руку к груди.

— Спасибо, Григорий, — выговорил он уже ровнее. — Я… в долгу.

Я поднялся, расправляя затекшую спину.

— Долги потом посчитаем, — отмахнулся я. — Вон Алена придет — ее слушайся, как мать родную. Понял?

В ответ он только коротко кивнул. Сил спорить все равно не осталось.

Я вышел из сарая, прикрыв за собой дверь. На дворе уже серело — самое время спать ложиться, на рассвете выезжаем.

Утром, когда я проверял лошадь и поклажу, к моему двору верхом подъехал Яков с Трофимом и Степаном.

— Ну что, казачонок, готов? — усмехнулся он, не поднимая головы. — Атаман велел тебя целым довезти и вернуть опосля, так что сильно в седле не шатайся.

— Готов, — ответил я.

Дед вышел на крыльцо, опираясь на палку. Алена стояла рядом, кутаясь в платок, сонная Машенька пряталась у нее за юбкой.

Я подошел, по очереди со всеми обнялся. Коротко и без соплей.

— Береги себя, — тихо сказала Алена. — И голову не подставляй. Нам ты тут… живой нужен.

— Постараюсь, — кивнул я. — За Асланом приглядывай.

Дед обнял и перекрестил без слов, после чего поковылял в хату.

— Все, по коням! — рявкнул Яков.

Я запрыгнул в седло, и мы двинули в путь. Станица медленно поплыла мимо — хаты, плетни, знакомые лица.

Впереди ждала дорога на Пятигорск, а там — Ставрополь, оружейные лавки, новая винтовка, если повезет. И какой-то сюрприз от Афанасьева, но это уже с гарантией.

Дорога сперва шла привычная — та самая, по которой не так давно я в первый раз прибыл в Волынскую. Нам нужно было добраться до Пятигорска, оттуда — до Георгиевска. Потом пойдут Александрийская, Сухая Падина, Старомарьевское и, наконец, Ставрополь. Путь неблизкий: до самого Пятигорска около сорока верст, дальше до Ставрополя — около ста восьмидесяти.

Если, конечно, лошадей загонять, да смену на почтовых станциях иметь, то можно и быстро обернуться. Но это не наш случай, поэтому на дорогу смело закладываем неделю.

Яков ехал впереди, чуть в стороне, привычно полупригнувшись в седле. Будто и не по дороге шел, а по вражеским местам, ожидая внезапного удара.

Ему сейчас лет под сорок. Жилистый, сухой, плечи широкие. Весь какой-то напружиненный, в любую минуту готовый к схватке. Ехал он в темной, потертой черкеске и пушистой папахе — хоть картину пиши с такого молодца.

Слева двигался Степан, помоложе — чуть за два десятка перевалило. Широкий в кости детина. Рыжий, с конопушками и слегка горбатым носом. Постоянно что-то бормотал своей лошади, будто та его понимала.

Трофим держался позади. Он был самый здоровый из нашей четверки: плечи как дверь сарая, шеи почти не видно. Черные усы веером, лицо серьезное. На нем потертая папаха и черкеска под стать хозяину.

Я сдвинул на лоб свою многострадальную папаху. После того, как непримиримый махнул шашкой в балке, она пострадала. Аленка, конечно, залатала, но надо бы заменить.

— Ты глянь на себя, герой, — хмыкнул Яков, оглянувшись. — Папаха на тебе как дохлая кошка на плетне.

— Нормальная папаха, — буркнул я с улыбкой. — Боевая, свою историю имеет, понимать надо!

— Историю она, может, и имеет, — не унимался он. — Только с первого взгляда за сироту принять можно.

Он ткнул подбородком в мою макушку:

— В Пятигорске обновиться думаешь?

— А что мне стесняться, Яков, коли я и есть сирота. Новую прикуплю в Пятигорске, не переживай!

Яков покрутил ус, вздохнул и замолчал на какое-то время.

— Ну, казачонок, — протянул он, когда мы ехали шагом по пологому подъему, — скоро, глядишь, и тебя в пластуны отдадут.

Сказал так, будто речь шла не о службе, а о легкой прогулке.

— Это как ты, Яков Михалыч, по горам ползать да в камышах мокнуть? — уточнил я. — Или еще что повеселее найдется?

— Все сразу, — хмыкнул он. — Пластун он как тень. Где надо — его нет, где не ждали — вот он, родимый.

— Что там у вас за порядки? — спросил я вслух. — А то интересно знать заранее, куда меня сватают.

— Спишь мало, ешь мало, зато бегать приходится много, — добавил Яков. — Глаз, ухо, нюх всегда настороже. Пластуны — это не геройская кавалерия, нам на балах по паркетам не шаркать.

— Зато, — вмешался молчаливый до этого Трофим, — если пластуны знатные, сотня без потерь может в станицу вернуться с похода.

Мы снова какое-то время ехали молча.

Лошади фыркали от пыли, дорога уходила вперед, ветер нес запах сухой травы и сырой земли.

Ближе к вечеру небо затянуло легкой дымкой. Солнце сползло к горизонту, тени вытянулись, лошади начали понемногу уставать.

— Пора, — сказал Яков, поводя головой. — До Пятигорска все равно не дотянем.

— Вон, в балке, — показал Трофим хлыстом. — Вода есть, кусты есть. Нам больше и не надо.

Мы нашли внизу небольшой клочок земли — трава примята, видно, кто-то уже останавливался. По дну балки тянулся ручей. Лошадей распрягли и привязали к кустам.

Днем жарило хорошо, но в воздухе уже чувствовалась осень: сухая трава, пыль.

Раздался короткий свист — это я незаметно для казаков вызвал Хана. Он спикировал в балку, сразу приземлившись мне на руку.

— Аккуратнее садись! — посылая образы птице, выругался я. — Всю одежду мне так своими когтями попортишь.

Сокол встряхнулся, пригладил перья, покосился на меня, но как только появился кусок свежего мяса, забыл про все и ушел в трапезу.

Развели костер, поставили котелок. Трофим принялся кашеварить. Я начал было расслабляться, когда вдруг резко поднялся ветер. Сначала просто потянуло сыростью, потом сверху, со стороны гор, небо начало стремительно темнеть.

Яков поднял голову, посмотрел туда, где по краю балки уже чернели тучи.

— Сейчас накроет, — коротко сказал он. — Тюки выше поднимай, Гришка, костер под куст задвигай. Не хватало еще, чтоб все промокло.

Мы с Трофимом подтаскивали поклажу поближе к склону, под редкие кусты. Ветер усиливался. Лошадей повело, одна тревожно заржала и начала беспокойно дергаться.

Хан тоже занервничал: поднял крылья, напрягся и в итоге устроился у меня на плече.

— Тихо, Хан, — пробормотал я, аккуратно снимая его и пряча за пазуху. — Стихия, ничего не поделаешь.

Где-то совсем недалеко глухо бухнуло. Раскат грома оглушил на какое-то время. За ним — второй, ближе. Небо коротко вспыхнуло, вырывая из темноты голые стволы, лошадиные морды. Я чувствовал, как птица за пазухой вздрагивает от каждого раската.

— Держи коней! — рявкнул Яков.

Лошадь Степана дернула повод и рванула в сторону. Я, придерживая сапсана у груди, бросился ей наперерез. Ухватил за повод, сапоги скользили по мокрой траве, в один момент я чуть не поехал вниз, к ручью. Выругался, уперся обеими ногами, дернул изо всех сил. Кобылица фыркнула, мотнула головой, но все-таки сбавила ход.

Стихия разошлась по-настоящему. Ливень хлынул стеной — таких я здесь еще не видал. Костер почти залило водой. Трофим со Степаном растягивали отрез парусины для навеса.

— Сюда, живо! — бросил Яков.

Гром гремел почти без пауз, над балкой ветер ломал ветки. Лошади беспокойно фыркали рядом. Мы по очереди подходили, успокаивая их.

Понемногу ливень стал стихать. Вспышки ушли дальше, только их отголоски докатывались с запозданием. Хан тоже начал приходить в себя и перебрался на мою руку в перчатке.

К рассвету гроза окончательно ушла. Трава блестела, сапоги чавкали в размокшей земле. Разминая затекшую спину, я выбрался из-под навеса.

— Ну что, — усмехнулся Яков, поднимаясь. — Привыкай, казачонок, и такое бывает.

— Да уж, — ответил я.

Мы быстро собрали вещи — седла и попоны полностью просушить не успевали. Дорога ждать не собиралась.

* * *

В Пятигорске задерживаться не стали: лишь заскочили на базар, где я прикупил себе новую папаху по настоянию Якова. Отпросился у него и заскочил в обе имеющиеся в городе оружейные лавки, где меня ждало разочарование: винтовок, к сожалению, не было. Остается надеяться, что в Ставрополе с этим делом получше.

По просьбе атамана заехали в правление в Горячеводскую, к атаману Клюеву. Он меня, конечно, сразу признал и порадовался новостям. Пообедали на знакомом постоялом дворе в Горячеводской, напоили лошадей, сами чайком догнались.

Можно было бы полежать часок, но Яков только стукнул кулаком по столу:

— Двинем дальше, пока светло.

Выехали за станицу — и снова дорога.

Редкие телеги, всадники — встречные и обгоняющие нас. После некоторых таких встречных пыль долго стояла столбом. Самый обычный кавказский тракт.

Дорога тянулась дальше. Уже где-то на половине пути до Георгиевска я стал узнавать знакомые места, недавно посещенные мною в куда более плачевном состоянии.

Вот проехали тот перелесок, в котором я встретился с двумя первыми абреками. Я погладил по гриве Звездочку, которая с того самого дня была со мной. Она вскинула уши, фыркнула, будто тоже все помнила.

Еще примерно через 20 верст дорога переламывалась через пологий холм. И там, у обочины, я уже знал, что увижу.

— Яков, — окликнул я. — Чуть придержи.

Он оглянулся, прищурился, кивнул без лишних вопросов. Мы перевалили через гребень, и я показал вперед.

У самой дороги, на небольшом пригорке, торчал деревянный крест. Чуть покосился, трава вокруг примята, камни, которыми я тогда обложил могилу, местами разъехались.

Я слез с седла, снял папаху. В груди все сжалось. Подошел ближе, потрогал дерево ладонью — сухое, теплое от солнца.

Я поправил крест, нагнулся и собрал обратно разъехавшиеся камни, выдрал пару сорняков.

— Помочь? — тихо спросил подошедший Трофим.

— Сам, — отрезал я севшим голосом.

Я перекрестился. Шепотом, одними губами, прочитал «Отче наш».

«Отец, — подумал я, глядя на крест, — я еще не знаю, во что все это выльется. Но, кажется, начинаю вставать на ноги, как ты и хотел».

И тут с неба спикировал Хан, в последний момент сбросив скорость и сев на мою руку в перчатке. Я погладил сокола, улыбнувшись.

— Ладно, — выдохнул я. — Поехали, ему тут одному не привыкать.

Вернулся к Звездочке, поправил подпругу, вскочил в седло. Крест остался за спиной, а наш путь лежал дальше.

До Георгиевска добрались уже под вечер. Заезжать в город не стали, остановились на окраине, на постоялом дворе, где и заночевали.

Кони — под навесом, мы — в общей горнице, на жестких нарах. Зато крыша над головой и каша горячая вечером и утром.

Утром снова в путь. Дорога пошла через степь, редкие балки, хутора.

Остались позади: Александрийская, Сухая Падина, потом Старомарьевское.

В каждой станице своя изюминка, свой базарчик, свои лица, но везде — казаки. Правда, чем дальше от границы, тем спокойнее нашему брату живется, и это заметно невооруженным глазом.

— Запоминай, казачонок, — бросил Яков как-то, когда мы шагом проходили по очередной слободке. — Все это наша земля, наши пращуры ее испокон века защищали и кровь свою лили за нее.

Я кивнул пластуну в ответ.

Чем ближе к Ставрополю, тем более многолюдной становилась дорога. Да и заметно шире стала. Чаще попадались телеги с товаром, офицеры верхом, чиновники в экипажах.

На пятый день, после полудня, на горизонте показались первые признаки города.

Крыши каменных домов, купола церквей, кое-где торчат трубы, над всем этим — пыль и дым, смешиваясь в легкую дымку.

— Ну, вот он, — сказал Яков. — Ставрополь. Город губернский, как ни крути. А губернатором у нас уже как год Петр Александрович Брянчанинов. До него был генерал-майор Волоцкой Александр Алексеевич.

— И на кой мне это? — спросил я без особого интереса.

— Дурень, знать надобно! — поднял он указательный палец вверх.

У городских ворот была сутолока.

Крестьяне, казаки, армяне с гружеными телегами, купцы, солдаты, собаки — все это перемешивалось под крики городового.

Нас остановили, спросили, кто такие. Яков спокойно показал бумаги от атамана. Лишних вопросов задавать не стали, сразу пропустили.

— Сейчас сразу по делам? — спросил я, озираясь. Глаза разбегались от непривычного столпотворения.

— Сперва постоялый двор найдем, — отрезал Яков. — Не таскаться же по городу с седлами и котомками. Да и лошадям отдых нужен. Ну и перед тем, как начальству показываться, себя привести в порядок надо.

Постоялый двор нашелся неподалеку от центральной части города. Шумный, тесный, но не самый худший — Яков там, видно, уже бывал.

Во дворе стояли экипажи, телеги. Пахло навозом, дымом, а еще — едой из харчевни.

Мы сдали лошадей в конюшню, сняли свою поклажу. Хозяин, толстый, с масляным лицом, предложил комнату на четверых. После такой дороги и это было счастье.

— Закупки когда? — уточнил я, когда мы сгружали вещи на лавку в комнате.

— После дел, — жестко ответил Яков. — Сначала Афанасьев. Потом базары, лавки и твои затеи. Нам с казаками тоже кое-что надобно. Но все потом.

Я кивнул.

Хотелось уже сейчас рвануть в какую-нибудь оружейную, посмотреть, что тут по винтовкам. Но и правда — лучше подождать.

— Сегодня уже поздно, — добавил он. — К Андрею Павловичу с утра двинем. Хозяин нам баню сделает. Пыль смоем, поужинаем — и на боковую.

Банька оказалась не чета моей в станице, но с дороги и эта за радость. В общем зале стоял шум: кто-то спорил о ценах на хлеб, кто-то ругался на чиновников, кто-то просто пришел напиться.

После еды я почувствовал, как меня клонит в сон, и сидеть в душном помещении уже не хотелось.

— Яков Михалыч, — потянул я. — Я на минуту на улицу выйду, воздухом подышать.

— Только без фокусов, — прищурился он. — Трактир не жечь, в драки не лезть, городовых не кусать. Справишься?

— Попробую, — хохотнул я.

Вышел на улицу. Вечер уже опускался на город, но еще до конца не стемнело. Кое-где начинали зажигать фонари.

Улица возле постоялого двора была не самой широкой, но довольно оживленной. Проезжали экипажи, проходили люди, кто-то тащил мешки, кто-то просто гулял с барышнями.

Я встал чуть в стороне, прислонился плечом к стене. Просто смотрел вокруг. Город дышал своей жизнью, ему было глубоко плевать, кто я такой, и что здесь забыл.

Мимо прошла пара офицеров, один бросил на меня беглый взгляд. Купчиха протащила за руку сына — тот пялился на мою шашку, как на диковинку.

Я уже собирался вернуться внутрь, когда с противоположного конца улицы показался экипаж.

Экипаж шел прямо по центру улицы. Народ торопливо прижимался к стенам, чтобы не попасть под колеса.

Я шагнул на край мостовой, пропуская. Но место тут было как назло наиболее узким, и один из коней задел меня боком.

Я инстинктивно ухватился за узду, чтобы не врезаться в стену позади. Кобыла фыркнула и дернулась, но я удержал.

Кучер дернулся, поднимая руку с кнутом. Я только голову чуть склонил. Хлыст полоснул по воздуху, задев папаху. Я ухватил кнут и резко дернул вниз. Кучер едва не вывалился с козел, заматерился на меня.

Из экипажа отдернули шторку.

— Ты что себе позволяешь! — молодой франт выскочил на мостовую, даже перчатки снять не успел. — Ты знаешь, кто я⁈

— Тот, чей конь чуть мне ребра не переломал, — ответил я.

Он бросился на меня, пытаясь ткнуть тростью в грудь. Я отбил руку, повернул его корпус, и дворянин, поскользнувшись, сел в грязь. Его цилиндр покатился к арыку.

Кто-то из зевак прыснул.

— Городовые! — заорал он, захлебываясь. — Арестовать!

Я с улыбкой смотрел на эту картину до тех пор, пока не расслышал свисток. По улице к нам уже бежали двое в мундирах.