Пристав поднял голову на штабс-капитана и нахмурился. Вид у него был такой, словно ему в супе попался таракан. Афанасьев вошел спокойно, как к себе домой. Мельком глянул на портрет государя, а уже потом на стол, за которым сидел пристав.

Когда, казалось, все пошло по худшему сценарию, появился офицер из секретной части штаба. Я внутренне улыбнулся, хотя со стороны моих эмоций было не разглядеть.

— Андрей Павлович… — жандарм дернулся, вскакивая.

На меня он почти не посмотрел. Словно я и правда был вещдоком, а не живым человеком.

— Господа, — ровно сказал он. — Прошу отложить бумаги по делу Прохорова.

— Это еще по какой причине? — холодно поинтересовался пристав, не вставая.

— По служебной, — ответил Афанасьев. — Григорий Прохоров прибыл в Ставрополь по моему вызову. Дело государственной важности. Поэтому, когда я узнал, в какую ситуацию он попал, первым делом провел небольшое расследование случившегося.

— Вот протокол опроса свидетелей, — Афанасьев протянул приставу папку на завязках.

Тот развязал ее и стал бегло изучать бумаги.

— Экипаж действительно практически наехал на подростка, после чего произошла эта неприятная ситуация с Алексеем Петровичем. В случае возникновения проблем я буду лично ходатайствовать у губернатора.

Жандарм поморщился от услышанных слов. Видно, успел наобещать сынку губернатора чего-то, но крыть теперь было нечем: по-тихому законопатить меня уже не выйдет.

— Поэтому прямо сейчас я забираю Прохорова. Вот предписание секретной части штаба.

Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул и положил на край стола. Пристав что-то пробормотал себе под нос, но все-таки взял бумагу. Пробежал глазами строчки, лицо у него дернулось. Потом он перечитал еще раз, медленнее.

— Значит, так… — протянул пристав, закончив чтение. — Тут сказано…

— Там сказано, — мягко перебил его Афанасьев, — что Григорий Прохоров, казак станицы Волынской, состоит при мне как свидетель и участник следственных действий. До особого распоряжения он отходит в мое ведение.

Он проговорил это без нажима, но так, что спорить не хотелось.

— А драка? — упрямо спросил пристав. — Оскорбление дворянина, сопротивление… У меня рапорт, свидетели…

— Дознание по их показаниям вы продолжите, — спокойно сказал Афанасьев. — Потерпевший пусть ознакомится с показаниями свидетелей. Если будет настаивать на наказании Прохорова, то вы знаете, где меня искать.

Он наконец посмотрел на меня, коротко, прищурившись, будто проверяя, на месте ли я.

— Но, — продолжил он, снова повернувшись к столу, — самого Прохорова прошу из-под стражи немедленно освободить.

— На каком основании? — пристав все-таки стукнул пальцами по столу.

— На том основании, — голос у Афанасьева чуть сталью звякнул, — что он нужен мне живым, невредимым для дела государственной важности. А в холодной у вас есть шанс, что он и до утра не доживет. К тому же ему тринадцать лет, и по всем законам империи он считается недееспособным.

В кабинете наступила тишина. Пристав шумно втянул воздух, отложил бумагу, потом вернул ее Афанасьеву.

— Ваши бумаги… серьезные, — нехотя проговорил он. — Но и обязанности мои никто не отменял.

— И я не предлагаю их отменять, — тут же парировал Афанасьев. — Работайте, допрашивайте свидетелей, ведите разбирательство.

Он снова бросил короткий взгляд на меня:

— Только Прохоров сейчас едет со мной.

Жандарм тихонько кашлянул в кулак, вслух говорить не рискнул.

Пристав еще немного потолкал карандаш по столу, потом вздохнул:

— Под расписку.

— Разумеется, — кивнул Андрей Павлович.

Он подошел к столу, быстро подписал протянутый лист и отложил перо. Пристав откинулся на спинку стула, с некоторым любопытством на меня посмотрел:

— Ступай, Прохоров. Пока… свободен.

Я кивнул, но радоваться как-то не получалось. Свободен… ага. Как же. Чувствовал себя вещдоком, переложенным из одной коробки в другую. Я сделал шаг к двери, чувствуя недовольные взгляды.

В коридоре пахло сыростью, табаком и чем-то еще… тюрьмой, короче. Надзиратель, тот самый, что водил меня в камеру, вытянулся, потом, опомнившись, козырнул Афанасьеву.

— Одежду ему вернуть. И чтобы ни одной вещи не пропало.

— Слушаюсь, — пробурчал надзиратель, бросив на меня взгляд.

Дверь во двор открылась, и по глазам резанул свет, я прищурился. После камеры и кабинета солнце било в лицо, как прожектор. У крыльца стоял Яков. Папаха на затылке, усы чуть насмешливо скривлены. Рядом наши лошади.

— О, кто пришел, — протянул он. — Тебя не узнать, Гриня.

Я только фыркнул.

— Вижу, навел знакомства с местной публикой, — добавил он, оглядывая мой потрепанный вид и перебинтованную руку.

— А ты бы сам попробовал, — буркнул я.

Афанасьев спустился следом, на ступеньках на минуту остановился, оглянулся назад.

— Так, казаки, — сказал он. — Сейчас едете на постоялый двор.

Он повернулся к Якову:

— Мальчишке нужно помыться, переодеться и поесть. Потом — ко мне. Адрес знаешь?

— Знаю, Андрей Павлович, — кивнул Яков. — К вечеру будем у вас.

— Буду ждать, — сухо сказал штабс-капитан. — Времени у нас немного.

Он уже сделал шаг к своему коню, а я поймал взгляд надзирателя, выглянувшего из дверей участка. Тот самый, что заводил меня в камеру. Он же, похоже, и пытался организовать расправу надо мной. В его глазах было любопытство и недовольство. Видать, у него тоже гешефт сорвался.

— Пошли, Гришка, — дернул меня за рукав Яков.

Пошли так пошли. Яков подхватил меня под локоть, будто боялся, что я сейчас возьму, да и свалю обратно в участок. Дошел до коновязи, рука ныла, но это были уже мелочи.

— Сядешь? — спросил Яков, кивая на коня.

— Куда денусь, — буркнул я, вскакивая в седло.

Тронулись. Я сунул руку в карман, на самом деле доставая из сундука свистульку в виде сокола. Убрал ее еще когда шли к участку, не хотелось, чтобы она пропала. Надел бечевку на шею. Свистулька легла на грудь, и я сразу почувствовал связь с соколом.

Где-то там, далеко от Ставрополя, был мой сапсан — Хан. Он занервничал: мы на такое время еще никогда не расставались. Даже без медитации понял, что он уже рвется сюда на всех порах.

Я послал ему образ: не лети сюда. В городе хищную птицу быстро заметят, а кто-нибудь и пальнуть может, если почует опасность. Он, слава богу, меня понял. В ответ пришло недовольство, похожее на хриплый клекот где-то в груди.

«Потерпи, Хан, — подумал я. — Не время сейчас».

— Ты чего там, в седле не усни, герой, — хмыкнул Яков, — упадешь — подымать не стану.

— Да не дождешься, — отозвался я и, наконец, вынырнул обратно в реальность.

— Яков Михалыч! — окликнул я казака.

— Ась?

— Давай в собор заглянем? — спросил я, сам от себя не ожидая.

Он чуть приподнял бровь, но кивнул:

— Добре, Гриша, поехали, — ответил он, не задумываясь, и отвернул в сторону.

В соборе было тихо, только свечи потрескивали. Я поставил одну — за упокой отца, погибшего на тракте. Вторую — за матушку с сестрёнками, за нашу Волынскую. Третью — о здравии живых.

Постоял немного, глядя на огоньки, и вдруг поймал себя на мысли, что здесь, пожалуй, самое спокойное место, где мне довелось побывать за последние месяцы.

— Не знаю, правильно ли я всё делаю, — шепнул я почти беззвучно, — но уж как умею.

Потом перекрестился и вышел из собора вместе с Михалычем.

На постоялом дворе пахло сеном, навозом, дымом и чем-то вкусным. В стороне топилась баня, Яков заранее об этом позаботился и попросил хозяина.

— Ну вот, сейчас тебя, казачонок, отмоем.

В предбаннике было тепло, шел пар из приоткрытой двери.

— Раздевайся, герой, — велел Яков, стягивая черкеску.

Разделся и оглядел себя — тело было в синяках и ссадинах, где-то кровь запеклась, где-то просто кожа содрана. Но восстановление уже шло полным ходом.

— Краше в гроб кладут, — резюмировал Яков, окинув меня взглядом.

— Ничего, на мне как на собаке все быстро заживает.

В парной было жарко. Я забрался на нижний полок.

— Дыши, — посоветовал Яков. — Только шибко не грейся, нам еще к Андрею Павловичу.

— Знаю, — прохрипел я. — Эти уроды мне одежду порвали. Штаны-то у меня есть запасные, а вот приличная черкеска одна, и теперь в непотребном состоянии.

— Давай тогда, быстро сейчас моемся, обед сюда хозяин отправит. Как поснедаем, сразу на рынок, должны успеть еще. Купишь себе обнову. Деньги-то имеются?

— Есть, Яков Михалыч, не беспокойся.

Первые минуты мы просто молчали. Пар обжигал, пот заливал глаза, тело очищалось от тюремного амбре, а голова приходила в норму.

— Ну, давай, — наконец сказал Яков, плеснув воды на камни. — Рассказывай. Что там вышло у тебя?

— Ты же у двери все слышал, — отозвался я.

— Не все, — возразил он. — Я уж давно приметил: там, где ты, всегда что-нибудь этакое происходит.

Я вздохнул. Коротко пересказал разговор в кабинете, не особенно украшая.

— Ловко, — протянул Яков, выслушав.

— Ты ему доверяешь? — спросил я, уставившись в потолок.

— Кому, Афанасьеву? — фыркнул Яков.

— Угу.

Яков на секунду замолчал.

— Непростой он, — наконец сказал он. — Но зла от него не чую.

Он взял веник, пару раз легко прошелся мне по спине.

— У него дела по секретной части. Видать, полномочия большие, раз сумел тебя так споро вытащить.

— И похоже, он как-то меня к своим делам приплести хочет, — заметил я.

— Это уж сам у него спросишь, — отрезал Яков.

— Будем поглядеть.

— У тебя голова не так устроена, как у остальных. И придумки эти твои в Хате, и на тренировках ты почитай всех моих выучеников обгоняешь, хотя и самый младший. Вот теперь штабс-капитан тобой заинтересовался. Думаю, Андрей Палыч тоже в тебе кое-что разглядел, — прищурился он.

— Не знаю, Яков Михалыч.

Я на миг закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Хотелось отрешиться от всего этого геморроя, что свалился на меня. Сам не заметил, как впал в какое-то медитативное состояние.

Было тихо и спокойно, мысли пропали из головы, дышалось легко. И тут резко тряхнуло. Причем где-то изнутри. Попытался открыть глаза, увидел, как парная поплыла. Потолок на мгновение исчез. Перед глазами было небо, но не то, что совсем недавно наблюдал. Низкое, тусклое. Огляделся по сторонам: вокруг выгоревшая степь, ковыль, линия темных холмов.

Я разглядел всадника, который держал на руке птицу. Точно такую же, как мой сапсан, только взрослую.

Чужое лицо, загорелое, с узкими глазами. Но в линиях скул, в разрезе рта было что-то до боли знакомое. Он заговорил на незнакомом мне языке. Точнее, некоторые слова я отдаленно понимал. Но смысл их будто проникал под кожу:

«Сохрани род — обретешь силу».

Я смотрел, как сильная рука подбросила сокола в небо. Сапсан взмыл вверх, распахнув крылья и отбросив на меня тень.

Я дернулся, вдохнул горячий воздух и вернулся в парную. Полок подо мной покачнулся, я едва не съехал на пол.

— Эй! — Яков успел ухватить меня за плечо. — Ты чего?

— Пар… — выдавил я. — Перебрал малясь.

— Пора уже, давай выбирайся.

Я промолчал, слезая с полока, прокручивая в голове то, что только что видел. Вопросов становилось все больше, а вот где искать на них ответы, я пока не знал.

В предбаннике на столе стояла простая еда: щи, каша с мясом, хлеб и кружка с квасом. Для меня это было лучше всяких деликатесов.

— Не переедай, — предупредил Яков, когда я потянулся за добавкой. — Еще к Андрею Павловичу да на базар.

Я кивнул в ответ.

* * *

Ставропольский базар оказался шумным, живым, как муравейник. Лавки, шатры, разложенные прямо на телегах товары. Кто-то торговался, кто-то ругался, кто-то просто глазел.

— Слезай, казачонок, — скомандовал Яков.

Яков без лишних слов объяснил, что нужно: простая, но добротная черкеска, не парадная, чтобы не жалко было в походе. Старый торговец с глубокими морщинами, услышав слова пластуна, скрылся за прилавком.

— Вот, мил человек, погляди, — подал он мне простую темно-серую черкеску.

Я примерил — села как надо. В паре мест по бокам можно и подшить, но это либо сам, либо Аленку озадачу уже дома.

— Бешмет нужен, — напомнил Яков.

Взяли у того же торговца серый бешмет, простую рубаху и серо-синие штаны. Старик пустил меня за прилавок переодеться.

Папаху та, что купил в Пятигорске, еще была как новая. Яков только поправил ее на моей голове, хмыкнул:

— Ладно, теперь на человека похож. На вот, держи, а то твоя истрепалась давно. — Пока я переодевался, он юркнул куда-то в сторону и теперь протягивал мне нагайку.

Рукоять из светлого дуба, гладкая, но не скользкая. Плетение доброе, с утолщением к концу.

— И вот еще, — сказал Яков, доставая из-за пазухи свинцовый шарик с аккуратным отверстием.

Я вопросительно поднял бровь.

— Перед боем, коли потребно, привяжешь — будет страшное оружие. Пращуры наши еще такое пользовали.

Я взвесил шарик на руке — с ним получался настоящий кистень. Таким и доску дюймовую пробить можно, не то, что череп.

— Благодарствую, Яков Михалыч, — сказал я.

Он лишь улыбнулся и махнул рукой в сторону наших лошадей, давая понять, что нам уже пора.

* * *

Прямо с базара мы направились к штабс-капитану. Вечерело, но на улицах Ставрополя было многолюдно. Где-то лаяла собака, из распахнутых окон доносились голоса. Встречались прогуливающиеся парочки. Пахло дымом, свежим хлебом из лавок. Проехали мимо казенного здания с караулом у входа. Чуть дальше потянулись ряды аккуратных домиков. Заборчики, палисадники, в окнах — ровный желтоватый свет.

День выдался теплый, для начала сентября в этих краях это норма. Потихоньку каменные дома начали сменяться более простыми. Заборы поплоше, улица темнее.

— На окраину едем, — уточнил Яков. — Тихое место Андрей Павлович выбрал.

Скоро мы добрались до беленого одноэтажного дома. Забор не новый, но аккуратный. За ним виднелся маленький садик — пара яблонь, несколько кустов. Сбоку — низкая конюшня, оттуда донеслось приглушенное ржание.

— Приехали, — сказал Яков и придержал коня. — Пойдем узнаем, зачем тебя на самом деле в такую даль вытащили.

— Пойдем, — сказал я, спускаясь из седла.

Во дворе было чисто. Никакого хлама, только сложенные дрова да аккуратно оставленные ведра у колодца.

«Не похож он на чиновника-казнокрада», — подумал я.

Нас встретила горничная лет сорока в чистом переднике и проводила в дом.

Гостиная была аскетичная. Стол, несколько стульев, иконы в углу. У стены — книжная полка. На другой висела карта. Я сразу узнал наш край — реки, станицы, горы. Еще приметил карандашные отметки на ней. В углу стоял шкаф с папками.

Афанасьев сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. При нашем появлении поднялся, кивнул:

— Проходите. Садитесь.

Горничная принесла чай, хлеб, сыр, какую-то мясную нарезку.

— Спасибо, Марья, — коротко сказал он. — Дальше мы сами, ступай.

Та ушла, прикрыв за собой дверь.

Я сел напротив штабс-капитана, Яков — рядом. Пару минут мы просто ели и пили чай. Точнее, ел я: сладкий чай с бутербродами казался божественным угощением. А чего мне стесняться?

— Как дорога из Волынской? — вдруг спросил Афанасьев, будто, между прочим.

— Пыльная, — ответил я. — Но ездить можно, пока дождями не размыло.

— Дед твой как? — уточнил он.

— Дед… держится, — сказал я, чуть помедлив. — Благодарствую за заботу.

На губах у Афанасьева мелькнула едва заметная улыбка.

— Да будет тебе, Григорий.

В комнате повисла короткая пауза. Афанасьев отставил чашку, посмотрел на меня уже иначе. Чуть внимательнее, что ли.

— Ну что ж, — сказал он. — Тогда к делу. Думаешь, зачем я тебя дернул в такую даль?

— Есть такие мысли, Андрей Павлович.

— Начнем с простого, — он наклонился чуть вперед. — Ты знаешь, что я служу в штабе?

— Знаю, — кивнул я.

— Я состою при особой секретной части, — спокойно сказал он. — Ко мне попадают дела по государственной измене, шпионам и прочему в этом роде.

— Какие, например? — уточнил я.

— Например, то самое с пропажей казенных денег. Там, как оказалось, деньги вовсе не пропадали. Лещинский из Пятигорска приехал с липовой бумагой. Подпись полицмейстера подделал, но, как видишь, успел удрать. И спросить его о причинах возможности нет. Пропал с концами, — он отпил чай из фарфоровой кружки и продолжил.

— А деньги никакие не пропадали. Точнее казенных там не было. По бумагам, что мы нашли у Кострова, выходит, что лавочник должен был передать какие-то деньги непримиримым. Шамиля год как нет, а их хватает. И наши «друзья» пытаются настроить этих борцов за независимость против империи. Вот они-то и отправляют деньги на борьбу с нами через таких Костровых.

— А я тут каким боком, Андрей Павлович? — не выдержал я.

— Не гони лошадей, объясню, — сказал штабс-капитан серьезным тоном.

Он поднялся, подошел к шкафу, достал две папки и, вернувшись к столу, раскрыл.

— Здесь записи лавочника по его темным делам, — он тронул пальцем один лист. — Он записывал все суммы, что передавал горцам, с датами. И выходит, что это происходило почитай два года. Суммы очень большие. Из зацепок, чтобы пройти по цепочке, — только одна фамилия чиновника в Пятигорске. Уездный акцизный надзиратель Зубов Иннокентий Ефимович, — Афанасьев задумался на секунду.

— За Зубовым следил мой человек, и он вывел нас на графа Жирновского. Несколько раз тот встречался с ним в Пятигорске, и все встречи — в странных, неприметных местах. Допросить графа, конечно, я не мог. Но когда вызвал Зубова на допрос, тот до меня попросту не доехал. Нашли его только спустя три дня с перерезанным горлом. И мой наблюдатель, приставленный за ним следить, так и не понял, как Зубов пропал с глаз.

— На Жирновского думаете? — спросил я прямо.

— Думаю, Гриша. Но мысли мои на хлеб не намажешь. А у этого графа покровители сильные и в Ставрополе, и в столице. Просто так вывести его на чистую воду не выйдет. Но вот знаешь что? — Андрей Павлович улыбнулся с прищуром.

— Не знаю.

— Мне удалось поговорить с одним мужиком в Георгиевске. Он крепостной графа. Тот каждый год на свою усадьбу своих людишек из подмосковного имения привозит. Так вот, этого мне разговорить получилось. Он-то и поведал кое-что.

Мне стало понятно, что штабс-капитан в курсе происшествия в усадьбе графа.

— Вижу, понял уже. На усадьбу еще летом привезли мальчишку-казачонка, двадцать плетей всыпали. Думали, представится, а он взял, да и сбежал. Собак, что на него натравили, перебил, а сам ушел. А потом граф уехал со своим главным душегубом Прохором в Пятигорск, но вернулся уже без него. Да еще один подручный ранен был. Вот раненый в подпитии и разболтал, что того мальчишку они искали на дороге. Я все это связал и понял, кто этот самый казачонок. Может, ты теперь мне что поведаешь?

Во рту пересохло, и я, сделав глоток остывшего чая, начал рассказывать. Скрывать особо было нечего. Я в деталях поведал, что произошло на усадьбе. Но про то, что именно я напал на лагерь графа, говорить не стал. Просто не смог бы объяснить, куда пропали Прохор с казаком Ефремом. По ощущениям штабс-капитан не поверил, что к исчезновению Прохора я не причастен.

— Ну, Гриша, ты-то, может, Прохора и не убивал, — протянул он. — Вот только сам Жирновский, видать, в этом не уверен. И попытки отправить тебя на тот свет, скорее всего, с этим и связаны. Видать, этот душегуб многое знал, и Жирновский за свою шкуру беспокоился. Мало ли кому тот проболтаться мог.

— Вполне возможно, — коротко ответил я. — Но теперь-то что делать предлагаете?

— Смотри, Гриша: порка в усадьбе, — он начал загибать пальцы, — лагерь под Пятигорском, в лесу у Волчьего оврага, и прямо в твоем дворе. По всему выходит, что Жирновский всерьез решил тебя извести.

Я коротко кивнул.

— Во дела… — удивленно глядя на меня, сказал Яков, до этого никак не вмешивавшийся в наш разговор.

— Вот именно, — повернул голову к казаку Афанасьев. — Тебя все равно попытаются убить, Григорий, — сказал он спокойно, почти буднично. — И вот еще, — он протянул мне сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

Я развернул его, и внутри что-то екнуло. На бумаге был четкий оттиск. Его будто поставили большой печатью или кто-то очень аккуратно нарисовал. В круге — сокол. Я сразу узнал этот рисунок. Такое же маленькое клеймо стояло на обеих моих шашках. На той, с которой я попал из будущего, и на той, что передал мне дед Игнат в Волынской. Еще изображение было похоже на мою свистульку, что висела на груди под рубахой. Я непроизвольно дотронулся до нее рукой и почувствовал отклик сапсана, который до сих пор с нетерпением ждал нашей встречи.

— Вижу, узнал? — спросил Афанасьев.

Я не стал отвечать, просто вытащил шашку из ножен и положил на стол, показав пальцем на клеймо.

— Во-о-от, — поднял палец вверх штабс-капитан.

Яков присвистнул.

— И что можешь сказать?

— Ничего не понимаю. Эта шашка — наша родовая. Ее мне дед Игнат передал, когда я в станицу вернулся.

— Вот как. А у меня сведения, что Жирновский разыскивает оружие с этим клеймом. Выходит, еще одна ниточка с этим аристократом связывает.

— Выходит так, — вздохнул я, и правда ни черта не понимая.

— Слишком много совпадений, Гриша, чтобы списать все на случайность.

Про деревянную свистульку и Хана, что где-то в окрестностях Ставрополя нарезал круги в ожидании нашей встречи, я рассказывать не стал. Пусть это будет только моей тайной.

— Ладно, — Афанасьев постучал пальцами по столу. — Бог с ним, с клеймом, потом разберемся. Давай к насущному.

— Это к какому? — насторожился я.

— К твоей шкуре, Гриша, — спокойно ответил он. — Я же сказал: тебя все равно попытаются убить.

— Радует, — буркнул я.

Яков фыркнул, но промолчал.

— Поэтому, — продолжил штабс-капитан, — я решил немножко подсобить графу. Раз уж он так старается.

— Как это? — не понял я.

— Дать им возможность попробовать еще раз, — усмехнулся Афанасьев. — Только на наших условиях.

Он наклонился вперед, глядя на меня пристально.

— Я собираюсь ехать в Георгиевск. Официально — по делу контрабанды. Неофициально — навестить Жирновского.

— И? — спросил я.

— И ты едешь со мной.

Я чуть не поперхнулся чаем.

— На живца, значит? — уточнил я.

— А у тебя есть другой вариант? — поинтересовался Афанасьев. — Смотри сам. Вернешься в станицу — может, опять прилететь привет от графа. А если мы сами поедем туда, где он чувствует себя хозяином, — у нас будет шанс вывести его на чистую воду.

Я подумал. По сути, он озвучил то, что и сам крутил в голове: или ждать, когда тебя где-нибудь подкараулят, или решать вопрос.

— Яков? — спросил я.

— А что я? — пожал тот плечами. — Андрей Павлович дело говорит.

— Весело живем, — вздохнул я. — И когда выдвигаться собираетесь?

— Завтра на рассвете, — ответил Афанасьев. — Лошадей возьмем свежих. Мы едем, ну и ваши казаки из Волынской. Больше людей брать не будем.

— Вот же черт! — выругался я.

— Что такое? — удивился штабс-капитан.

— Да я так в оружейную лавку и не попал. Все мечтал винтовку казнозарядную заиметь. В Пятигорске, который раз уже бывал — никак. Как-то одна немецкая попадалась, но тогда денег не было. Вот думал, хоть в Ставрополе найдется.

— Винтовку, говоришь? — прищурился Афанасьев, вставая из-за стола.

Он открыл шкаф в углу, тот самый, где стояли папки и какие-то коробки, достал длинный чехол из плотного сукна и положил на стол. Развязал тесемки, аккуратно отогнул ткань.

Я невольно присвистнул.

На столе лежала штука, которую я прежде только на картинках видел — в прошлой жизни, естественно. Деревянное ложе, длинный ствол, под ним шомпол. И самое главное — толстый барабан, как у револьвера.

— Вот, — с какой-то даже нежностью сказал Андрей Павлович. — Револьверная винтовка Кольта, модель 1855 года.

Он погладил рукой приклад.

— Американская игрушка, — добавил он. — У нас таких — раз, два и обчелся.

Я осторожно взял винтовку. Тяжелая, зараза, но в руках сидит хорошо.

— И откуда она у вас? — спросил я.

— Досталась по случаю, — усмехнулся он. — У одного контрабандиста четыре месяца назад конфисковал. С тех пор в шкафу лежит. Самому не к чему, думал куда пристроить, не каждому такое оружие подходит. Ей, похоже, почти не пользовались, стреляла, наверное, всего пару раз, я проверял.

— И вы решили… — я покосился на него.

— Решил, что это будет мой подарок тебе. Помню, что, если бы не твоя смекалка, меня бы уже схоронили там, в Волынской, прямиком возле лавки Кострова. По бумагам она уже списана, так что проблем не будет.

Он взял винтовку в руки, тронул пальцем барабан.

— Калибр у нее 44, — сказал он. — 6 зарядов. Ствол 21 дюйм. На 100–150 шагов должна уверенно бить, если руки из правильного места растут, — хохотнул он.

— Откуда надо, — улыбнулся я.

— В этом я как раз не сомневаюсь, — хмыкнул Афанасьев. — В барабане шесть камор, заряжается каждая по отдельности. Порох, пуля, плунжером под стволом поджал. Потом — на капсюли, и можно стрелять. Только не жадничай с порохом, а то при выстреле может цепью шарахнуть все заряды. Тогда и руки оторвет к черту. Слышал, бывали случаи.

— Это как? — уточнил я.

— Это когда все шесть камор разом бахают, — спокойно ответил он. — Если рука в это время на барабане, то оторвет с гарантией.

Я машинально отодвинул левую ладонь от ствольной коробки.

— Так что держись за цевье аккурат, — наставительно продолжил Андрей Павлович. — И не суй руки куда не просят. Стреляет она, повторюсь, знатно. Но характер своенравный.

— Благодарствую, Андрей Павлович, — сказал я вслух. — Дорогой подарок.

— Владей, казачонок, Григорий, — почти торжественно произнес он.

У меня на лице сама собой расползлась улыбка. К винтовке досталась еще и холщевая сумка с припасами, но копаться в ней я пока не стал.

Было поздно, и мы с Яковом отправились на постоялый двор. Нужно было выспаться перед завтрашней дорогой. Перед тем как отключиться, я связался с Ханом и покружил над Ставрополем, посмотрел на главный город губернии с высоты птичьего полета.

* * *

На рассвете штабс-капитан был верхом на постоялом дворе. Собрались быстро: Степана и Трофима Яков еще вчера озадачил, так что они были готовы.

— Здорово, казачонок, — кивнул Степан. — Мы тебя уж потеряли.

— Бывает всяко, — отмахнулся я.

В чехле на седле примостилась моя новая револьверная винтовка, пристрелять которую я собирался в пути на какой-нибудь стоянке.

— Ну что, казаки, — Афанасьев выехал вперед. — Хватит языками чесать, в дорогу.

Мы тронулись по спящим улицам Ставрополя. Город быстро остался за спиной. Пошли поля, потом редкие посадки, дальше потянулась дорога.

Когда отъехали верст на пять, я позвал Хана. Он сел на луку седла, и я стал подкармливать его с рук свежим мясом, доставая кусочки из сундука. Лежат там уже давно, а по запаху словно только что положили.

Добирались до нужного нам места четыре дня. Останавливались и на постоялых дворах, и пару раз в перелеске. Там мне и удалось как следует испытать новую винтовку. Скорострельность отличная. Правда, снаряжать весь барабан не быстро, но руку со временем набью. Да и шесть выстрелов — это вам не баран чихнул.

Георгиевск мы проехали, не заезжая. От основной дороги свернули к усадьбе.

— Андрей Павлович, — не выдержал я, — вы точно хотите туда заезжать?

— А у нас есть выбор? — спокойно отозвался он.

Отвечать я не стал. Оглядевшись, понял, что версты две нам точно ничего не угрожает: местность отлично просматривалась. Поэтому решил провести разведку. Еще раньше я частенько практически ложился на Звездочку, обняв ее руками за шею. Спутники привыкли, что так я могу подремать. Вот и сейчас покрепче обняв лошадь, потянулся к Хану и вошел в режим полета.

Сапсан был рядом, он шел дугой над нами. Картинка резко изменилась: я увидел сверху нашу группу, а затем полетел вдоль дороги по нашему маршруту. Через три версты начиналась балка, много кустарника. И мне показалось… Нет, не показалось — там сидели люди. С одного края — пара мужчин на пригорке, сидят, следят за дорогой. Чуть ниже — лошади, привязанные в тени. Всего насчитал человек двенадцать, не меньше.

Хан сделал круг, я еще раз зафиксировал в памяти картину. Похоже, ждали именно нас.

Я резко распахнул глаза. Земля качнулась, пришлось ухватиться за шею лошади, чтобы не свалиться со Звездочки.

— Гришка? — тут же рядом оказался Трофим. — Что у тебя?

— Задремал… и чувствую неладное.

— Что говоришь? — подъехал ближе Яков.

— Думаю, что скоро мы попадем в засаду. Вон видишь те кусты? — показал я рукой в сторону балки. — Вот там нас и ждут, скорее всего.

Трофим выругался сквозь зубы.

— Андрей Павлович, — позвал Яков.

Афанасьев притормозил, дожидаясь нас. Я быстро обрисовал свои предчувствия. По серьезным лицам спутников было видно, что они мне вполне поверили.

— Повернуть? — спросил Степан. — Через соседний лог выйти можно.

— Поздно, — отрезал Афанасьев. — Если они там есть, то уже видят нас. Попробуем обогнуть — погонят следом. А если Грише померещилось…

Он на секунду задумался.

— Так, — сказал наконец. — Я еду впереди. Степан — справа, Яков чуть в отрыве. Трофим — слева. Григорий — между нами. Оружие держите наготове.

— Так точно, — почти одновременно ответили казаки.

Я только кивнул. Описывать в подробностях засаду я не решился — как бы я им это объяснил. Но так мы хотя бы были предупреждены.

Я достал винтовку и положил поперек седла.

* * *

Все произошло почти так, как я ожидал. Ну, почти.

Мы выехали на участок дороги, где с обеих сторон подступали кусты. Слева начинался пологий склон, справа — канава и заросли. Я уже чувствовал, где лежит один из стрелков, и был готов.

Первым грянул выстрел со склона, потом второй. Под копытами лошади Степана брызнули комья земли. Его конь встал на дыбы, но казак удержался.

— Вниз! — крикнул Афанасьев.

Мы почти одновременно потянули поводья к склону. Еще пара выстрелов — и позади кто-то ругнулся от боли.

Я уже был на земле: рухнул на колено, прижал приклад к плечу. Вершина пригорка, куст, в нем что-то шевельнулось. На вдохе поймал силуэт, на выдохе мягко нажал на спуск.

В плечо толкнуло, в кустах что-то дернулось, фигура завалилась набок. Барабан сам провернулся на одну камору. Внизу загрохотало — Степан с Трофимом дали залп. С другой стороны дороги вспыхнули огоньки — по нам били снизу.

Время растянулось. Я почти не слышал отдельных выстрелов — все слилось в кашу. Второй выстрел сделал, едва заметив мелькнувший силуэт между веток. Тот завалился в кусты сломанной куклой.

— Хорош! — крикнул кто-то слева.

Справа рванулось сразу двое. Один несся, пригнувшись, второй — следом. Степан выстрелил по первому — тот растянулся на дороге. Второй еще сильнее пригнулся. Я перевел прицел и нажал на спуск. Пуля угодила в голову, челюсть тому будто снесло.

Последние три выстрела уменьшили нападающих еще на двоих. Рядом Афанасьев бил из револьвера. Сверху послышались новые голоса.

— Андрей Павлович! — крикнул я. — Их больше дюжины!

— Понял уже! — отозвался он.

Впереди, из-за поворота, показались всадники. Кто-то поднял ружье, выстрел ударил в камни у самой руки Трофима. Я понял, что перезарядить винтовку просто не успею. Она ушла в сундук, а в руках у меня уже был револьвер.

Я вскинул его и снял одного всадника, и в этот момент из-за куста на меня выскочил бородач в старой черкеске. В руке у него мелькнул нож.

Я взмахнул нагайкой. Свинцовый груз на конце, описав дугу, с треском врезался ему в висок. Бородатый дернулся и рухнул.

— Красота, — выдохнул я.

Слева в воздухе что-то мелькнуло. Хан камнем рухнул на одного из стрелков, который целился в меня. Птица вцепилась когтями ему в лицо, тот заорал, выпуская из рук ружье. Выстрел ушел в сторону.

— Молодец, Хан, — пробормотал я, глядя, как он взмывает в небо.

Я дернул револьвером, вскинул и выстрелил. Попал в плечо — стрелка развернуло, он выронил оружие.

Дальше все смешалось. Крики, ругань, короткие команды. Степан рубанул шашкой по кому-то, кто пытался добраться до Афанасьева. Трофим, матерясь, прикрывал нас, уходя в сторону, чтобы не дать себя окружить.

Казалось, мы уже выходим из западни. Еще немного — и прорвемся за балку, а там можно будет уйти в сторону, бросив коней и растворившись в лесу. Но, видать, не судьба…

Слева, из-за дерева, вышел здоровенный детина. Лицо перекошено, шрам через все лицо. В руках у него был короткий обрез с толстенным стволом. Он даже не стал толком целиться — просто направил ствол на меня.

Я дернулся, пытаясь уйти в сторону, но в этот момент случилось то, чего я не ожидал. Между мной и стволом обреза буквально впрыгнул Трофим.

— Ложись! — успел рявкнуть он.

Выстрел слился с этим криком. Трофима дернуло, как от удара кувалдой. Он качнулся, сделал шаг назад и сел прямо на землю. На груди у него расползлось темное пятно.

— Трофим! — выкрикнул я.

Ответа не последовало. Глаза его уже стекленели, рот приоткрылся, будто он хотел еще что-то сказать, да не успел.

Разбираться было некогда. Я вскинул револьвер и выстрелил. Пуля угодила стрелку в шею. Тот схватился за горло, захрипел и завалился на бок.

— Назад! — крикнул Афанасьев.

И в тот же миг он дернул за повод коня, пытаясь прикрыть меня. Откуда-то сверху, со склона, бахнул еще один штуцер. Афанасьев дернулся, как от плети, и вывалился из седла. Конь заржал, встал на дыбы, едва не наступив ему на грудь.

— Андрей Павлович! — я кинулся к нему.

В этот момент что-то тяжелое опустилось мне на затылок. Мир вспыхнул белым, потом черным. Ноги подогнулись. Я почувствовал, как кто-то хватает меня за ворот и тянет, словно мешок.

* * *

Сначала я услышал монотонное, противное: кап-кап-кап. Где-то капала вода. Потом ощутил запах старого дерева, плесени, навоза и еще чего-то знакомого. Я поморщился, пытаясь дышать через рот.

Голова раскалывалась. Попробовал пошевелиться — и тут же зашипел от боли сквозь зубы. Руки были вытянуты вверх, в запястья впивалась грубая веревка. Плечи ломило, ноги едва доставали до земли.

Я разлепил глаза. Сначала все плыло, потом постепенно увидел узкую щель, через которую пробивалась полоска света. Балка под потолком, на которой я и висел.

Амбар.

Тот самый.

В горле пересохло. Я сглотнул, стараясь не дергаться.

— Ну вот и свиделись, казачонок…

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.

Продолжение здесь: https://author.today/work/514387