Ствол дульнозарядного ружья горца смотрел прямо на меня. В тот момент я не понимал, видит ли он меня укрытого в кустарнике. Но рисковать вовсе не хотелось. Всадники продолжали сближение. Поэтому я выцелил стрелка и нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, и тяжелая свинцовая пуля вынесла горца из седла.

Оставшиеся всадники дернулись, будто их подхлестнули одновременно. Один тут же припал к шее коня, второй вскинулся в стременах. И оба рванули ко мне.

Дым выдал мое место, и слиться с кустом не вышло. В ружье теперь пользы тоже не было. На меня неслись два разъяренных врага на лошадях, размахивая саблями. Я отбросил ружье в сторону, выхватил револьвер. Дистанция сокращалась. Десять метров… восемь…

Пара мгновений, не больше, и они влетят прямо в куст. Ветки цеплялись за рукава, маневрировать в этой зелени было невозможно. Когда ближайший враг был почти вплотную, я ушел в перекат, вывалился из кустов, одновременно поднимая револьвер.

Поймал в прицеле всадника, что уже заносил саблю. Она блеснула над головой, пошла вниз, но я нажал на спуск раньше.

Ударил выстрел, пуля ушла ему в плечо, чуть ниже сустава. Горца развернуло в седле, он начал заваливаться, пытаясь ухватиться за гриву, но не успел. Правая нога осталась в стремени, а тело соскользнуло, повиснув вниз головой.

Конь, почуяв неладное, шарахнулся в сторону. Но мне было не до него. Второй горец подскочил вплотную. Животное летело прямо на меня, из-под копыт вылетали мелкие камни. Я не успевал прицелиться, и все, что удалось, — оттолкнуться пяткой, и уйти в сторону, отпрыгнув с траектории движения животного.

Тело само сгруппировалось, я прикрыл голову левой рукой, а правой сжал револьвер. Шашка со свистом прошла прямо над макушкой. Чиркнула самым концом по папахе. Она слетела с головы на землю.

«Вот это был бы нехилый скальп», — пролетело в голове.

Абрек пронесся мимо, прямо на кусты, пытаясь остановить коня для новой атаки. Я перекатился, и уже стоял на одном колене. Спина горца мелькнула прямо передо мной. Серый бешмет, ремни, лопатки.

Навскидку выстрелил два раза, расстояние позволяло. Первая пуля вошла ему чуть выше пояса. Он дернулся, как от удара. Его тело выгнулось дугой, он выронил шашку и обмяк в седле, начиная сползать на землю.

Конь еще по инерции сделал пару шагов и остановился, фыркая и мотая головой. Я стоял с вытянутой рукой и дымящимся стволом. В воздухе висел запах пороха, конского пота и крови.

«Кажись, закончилось», — подумал я, медленно выдыхая.

Я перевел взгляд на того, что болтался в стремени. Горец, похоже, решил, что еще не конец. Несмотря на ранение и то, что висел вниз головой, сумел как-то вывернуться. Правая рука сжимала большой дульнозарядный пистоль. Раненый изо всех сил пытался навести его на меня. Он судорожно подтянулся, стараясь выровняться. И ствол медленно пополз в мою сторону.

Я вскинул руку и выстрелил, даже не думая. Пуля вошла прямо в грудь. Его дернуло, как тряпичную куклу, пальцы разжались. Пистолет вывалился из руки и ткнулся в траву. Тело повисло уже совсем безжизненно.

«Теперь точно все», — решил я.

Адреналин начал отпускать. Я сел на землю прямо там, где стоял. Сладковатый запах крови мешался с пороховой гарью. Дал себе несколько мгновений просто подышать и успокоиться.

Потом поднялся на ноги, работа сама себя не сделает. Лошади нервно метались по балке: две под горцами, третья, та, что несла повисшего, все еще дергала головой, фыркала и косилась на меня.

— Тихо, родимые, тихо… — пробормотал я вслух.

Подошел сначала к одному животному. Лошадь была на взводе, дергала повод, мотала мордой. Пришлось, погладить по шее, успокоить. Дал пару сухарей из своих запасов. Та быстро их схрумкала.

Потом медленно подошел ко второй и третьей, запах сухаря сделал свое дело. Аккуратно протянул ладонь, дал обнюхать, и угостил. Животные наконец-то отвлеклись от паники.

Пока они жевали сухари, я перехватил поводья и крепко стал привязывать их по одной к дереву. Теперь надо заниматься горцами.

Тот, что висел под конем, был самый здоровый, как пара мешков овса. Я сперва вытащил его ногу из стремени, дал телу рухнуть на землю, отведя коня к остальным.

Второй лежал около кустов, свалившись в яму. Третий, который планировал стрелять по кустам, в стороне. Все они были мертвы.

«Контроль не требуется», — отметил я, но пульс на всякий случай проверил.

Путник лежал там же, где и свалился с коня, в низине, среди травы. Я присел рядом. Лицо бледное, губы сухие, но грудь медленно поднималась.

— Живой, — выдохнул я. — Уже неплохо.

Осторожно перевернул его на спину, а потом чуть набок, чтобы удобнее было осмотреть. У него было два ранения, и оба в плечи. Вся одежда в крови и спереди, и сзади.

Прощупал пальцами чуть выше раны. Слышно было, как он стонет где-то на грани сознания.

«Если вовремя перевязать, жить будет, — отметил я. — Если инфекцию какую не подхватит, пенициллина-то у меня, увы, нет».

Одежда на нем была горская. Черкеска, пояс, под ним рубаха простая. Но по лицу… Сразу видно, что не чистый горец. Скулы вроде бы резкие, нос с горбинкой, а глаза и подбородок — мягче. Похоже, полукровка. Я аккуратно срезал ткань вокруг ран ножом. Нужно было добраться, не беспокоя лишний раз простреленные руки.

Кровь текла уже не так сильно; видно, ранение он получил давно и от кровопотери потерял сознание. Одежда местами успела присохнуть и отдирать ее приходилось осторожно, понемногу, смачивая водой из фляги.

Сходил к ручью. Он журчал в нескольких шагах. Наполнил флягу и котелок. Чистая тряпка у меня всегда была с собой, еще немного пришлось срезать с рубах горцев. Им все равно уже перед девками не красоваться.

Развел небольшой костерок рядом с тропой. Пока огонь разгорался, промыл раны водой. Пыль, тканевые ворсинки, запекшаяся кровь — все это нужно было убрать.

Раненый застонал, дернулся, когда вода попала в рану. Глаза приоткрылись, но тут же опять закатились.

— Лежи, лежи, — буркнул я. — Потерпеть надобно.

У меня в сундуке была фляжка с водкой на такой случай. Смочил тряпку и обработал края ран как мог. Запах спирта ударил в нос, перекрыв на время все остальные.

Внутрь глубоко лезть было нечем и не хотелось. Главное — очистить вокруг, стянуть и остановить кровотечение. Потом туго перетянул плечи полосами ткани, проведя их крест-накрест через грудь и спину. Так, чтобы руки были чуть прижаты, а плечевые суставы не болтались. Получилась грубая, но надежная повязка. Пара узлов, еще один виток — и кровь почти перестала сочиться.

Он дышал тяжело, но ровно. Лоб влажный, температура, похоже, начинала подниматься. Я подложил под голову скатку из свернутой бурки. Сам плеснул ему на губы чуть воды, потом каплю другую — водки, чтобы хоть как-то привести в чувство.

— Эй, живучий… — тихо сказал я. — Давай помирать не спеши, мне тебя еще до станицы переть.

Он что-то невнятно пробормотал по-горски, потом выдал одно слово с сильным акцентом:

— Вода…

— Вот тебе раз, — ответил я, поднося флягу.

Самым сложным оставалось одно — как их всех погрузить на коней. Тела горцев придется тащить в станицу, так уж принято. Вспомнил старый способ и хотел было уже используя перекинутую через ветку веревку лошадью поднимать тела в воздух. А потом хлопнул себя по лбу.

На кой, спрашивается, тогда мне моё хранилище? Да, голова будет кружиться, но это же фактически неживые существа. В общем, решил пробовать. В итоге управился за час. К сожалению, первый эксперимент был неудачным. Тело абрека, когда я вывалил его из сундука, шмякнулось рядом с лошадью. Но в итоге руку набил, и всё вышло отлично. Увязал тела крепко на двух лошадях. Получилось грубовато, но зато надёжно. Никто никуда убежать точно не сумеет.

Осталось погрузить раненого на третьего коня, и это тоже оказалось непростым делом. С мертвыми я уже разобрался, но раненого нужно было уложить так, чтобы не добить его по дороге. И при этом он не свалился где-нибудь на ухабе. А с ним использовать сундук не выйдет.

Сначала подвел к нему самую спокойную лошадь. Та немного косилась, но после сухарей терпела. Я присел, просчитал, с какой стороны удобнее поднимать. Потом просунул руку ему под спину, другой рукой подхватил под колени.

— Поехали, богатырь, — сквозь зубы сказал я, поднимаясь.

Спина сразу отозвалась болью. Раненый был тяжелый, аж руки затряслись. Понял, что закинуть его никак не смогу. Пришлось поступать как и раньше. Положил на коня черкеску, снятую с убитого горца, чтобы поменьше страданий испытал раненый. Перекинул веревку через дерево, сделал обвязку и лошадью поднял бедолагу.

Затем завалил корпусом на седло, выровнял. Стал укладывать его боком, чтобы он не лежал грудью прямо на седле. Пропустил ремень через грудь и бедра, привязал к луке и зафиксировал сзади.

Получилось, что он полулежит на боку, прижатый к седлу и не может скатиться. Руки у него и так были прижаты повязками, так что лишнего движения не должно быть. Проверил, дернул за ремни, покачал его — держится.

Конечно, перед погрузкой всех, кроме раненого, я тщательно их обыскал. Что с бою взято… Мне еще надо долги возвращать атаману. С путника я ничего не забирал, только ослабил пояс и поправил одежду, чтобы ткань не давила на повязки.

С горцев снял три шашки, четыре неплохих кинжала, денег в общей сложности сорок рублей серебром с мелочью, дульнозарядный пистолет, три ружья, состоянием похуже, чем мое. Ну, естественно, пояса, подсумки, да и припасы на лошадях имелись кое-какие и запасная одежда. Еще глянул на коня раненого горца, он уже отходил, все-таки решил прибрать с него седл и седельные сумки, в хозяйстве сгодятся.

Всего теперь у меня было три лошади: две под мертвыми и одна под раненым. Везти придется всех.

Решил немного передохнуть перед дорогой и достал остатки вчерашнего жаркого из подсвинка. Оно было горячим. В сундуке продукты не портятся и сохраняют ту же температуру.

— А вот и наш попугай! Привет, Хан! Вот когда что-то таскать надо, от тебя помощи не дождешься. А как брюхо набить — так ты первый в очереди! — хохотнул я, доставая на камень пару кусков свежей печени из сундука.

Сапсан, естественно, ничего мне не ответил, а сразу набросился на еду.

Увязал животных цугом и направился в путь.

— Ну что, граждане, абреки и не очень! — пробормотал я. — Марш-бросок до станицы объявляю открытым. Кони сделали первые неуверенные шаги.

Тела горцев покачивались, раненый изредка тихо постанывал в бреду. Я медленно повел их по тропе в сторону станицы. В голове уже крутилось, что я скажу деду, есаулу и всем прочим, при виде такого каравана.

«Главное — довезти живого, — подумал я. — А там будем разбираться, кто он, откуда, и зачем за ним три горца носились».

* * *

Я сидел распаренный на веранде и пил чай. Алена сделала замечательные пироги с мясом из добытого подсвинка, и теперь они залетали на ура, насыщая молодой организм.

Горячий пар с дубовым веником практически избавили меня от накопившейся за последние дни усталости. Я огляделся вокруг. Возле хаты дед о чем-то разговаривал с Аленой. Доносился лошадиный храп из-под навеса.

Я невольно хмыкнул, вспоминая, как меня встречали в станице.

Когда я только показался на подъезде с таким караваном, народ стал мигом выходить на улицу, будто на партийное собрание. Бабы из-за плетня таращились, пацаны, провожая меня шушукались. Из разных мест доносились голоса:

— Гриша идет!

— Гляди, гляди, сколько коней, вот же Прохоров!

— Вон, абреки мертвые…

У ворот уже ждал дед. Он стоял, опираясь на клюку, нахмуренный. Увидел тела на лошадях, скривился и покачал головой.

— Ну, Гришка, — только и выдал. — Тихонько, говоришь, схожу?

Я пожал плечами:

— Сам рад бы рад без приключений обойтись, деда, но, как видишь.

Сначала отвез тела к атаману. Так положено было. Во дворе у Строева уже ждали два казака в годах и писарь. Возле коновязи чинили телегу.

— Опять ты с добычей, Гришка, вот неугомонный! — Атаман посмотрел на меня, прищурившись. — Рассказывай.

Я коротко пересказал, как было: погоня, выстрелы, раненый путник. Писарь шуршал бумагой, старательно выводя каракули пером.

— Лошадей, — кивнул атаман на трофей, — тогда забираю в счет долга?

— Отправлю, как в прошлый раз, в Пятигорск, — продолжил атаман. — Там их шустренько пристроят, ну а потом тебе скажу, сколько осталось.

— Да, Гаврила Трофимыч! Куда мне столько скотины? Продавайте с седлами сразу. А ежели у казаков станичных у кого с лошадкой проблемы, так можете и здесь оставить. Рассчитаются, не спеша потом с вами.

— От это дело говоришь, казачонок! Вон у Ереминых Сашке и Михаилу к службе пора готовиться, а с деньгой туго. Ну а тут не оставим безлошадными казаков.

Оружие оставлю? — спросил я.

— Забирай конечно, — махнул он рукой.

— На кой тебе столько, никак войну затеял?

— Да что ты, атаман! — хохотнул я, — тоже потом продать в Пятигорске. Винтовку хочу казнозарядную, а она стоит недешево, вот и собираю потихоньку.

Атаман лишь хмыкнул, провел руками по густым усам и махнул рукой, мол делай как знаешь.

— А где раненый?

— На нашем дворе он, Аленка его сейчас пользует. Состояние тяжелое, но глядишь выкарабкается.

— А кто он вообще?

— Сам толком не понял, — признался я. — Одежда горская, а вот на лицо больше на полукровку смахивает. Похоже то ли отец, то ли мать русские были. Как на ноги встанет, надеюсь, расскажет, и пусть решает куда дальше.

Атаман хмыкнул, усмешка вышла невеселая.

— Добрый ты, казачонок, — сказал он. — Ладно, лечи. Только гляди в оба, чтобы он ночью за кинжал не схватился. Чтоб потом не пожалел о таком госте.

Раненого я к атаману не повез, а сразу выгрузили его дома. Проняка с Трофимом помогли, тобы он не дай Бог не уронить. Разместили в сарае, который до недавнего времени заменял дом нам самим.

Пока хата была не готова, сарай успел приобрести вид жилого помещения, так что в августе в нем еще вполне можно пожить.

За последнее время я его под себя обустроил: почистил, подлатал крышу, притащил пару сундуков, старый стол, лавку. А дальше, надеюсь на ноги встанет наш гость. Там было сухо, не дуло, стояла лежанка и маленькая печка для обогрева.

Когда того затаскивали вместе с дедом, он стонал, но в сознание не приходил.

— Алена! — крикнул дед. — Готовь воду, чистое белье и травы свои!

Она захлопотала быстро, как всегда. Закатала рукава, оглядела раненого.

— Выходим, — констатировала после осмотра.

— И как ты это определяешь? — буркнул я, — что он выживет?

— По запаху от ран и по глазам, — ответила она, даже не глядя. — Ты мне только не мешай.

Пока я таскал воду и подбрасывал дрова в печку, Алена возилась с повязками. Она аккуратно разрезала остатки одежды, сняла дорожные бинты, промыла раны уже как положено.

Раненый бредил. Сначала по-горски, потом вдруг выдал несколько несвязных слов по-русски, но так, что разобрать было трудно.

— Понять все равно нельзя, — тихо сказала Алена. — Горячка у болезного.

— Ну, теперь все шансы поправиться есть, — ответил я. — Остальное приложится.

Прошло три дня, а он так и не приходил в себя. Только иногда открывал глаза, смотрел мимо нас и опять уходил в темноту.

Я проверял по нескольку раз. Менял повязки, воду, снимал с него пот тряпкой. Но больше всех с ним возилась Алена.

Как только выдавалась свободная минутка — она шла в сарай. Даже Машенька участие посильное принимала. В основном чистую воду приносила от нашего глиняного водопровода.

— Чего ты так порхаешь вокруг него? — как-то спросил я.

— Не знаю, жалко мне его. Вот если бы ты там лежал? — просто ответила она. — Хотел бы, чтобы за тобой ухаживали?

Спорить было не с чем, и я только кивнул. К нам с небес спикировав камнем спустился новый житель, а скорее даже член семьи.

Это был Хан. Я натянул перчатку. Сапсан сначала нагло хозяйничал на крыше, а потом, как ни в чем не, бывало, сел мне на руку. Когти аккуратно вцепились в толстую кожу, желтые глаза смотрели почти насмешливо.

Дед стоял у колодца, собирался таскать воду. Увидел нас, замер, потом медленно улыбнулся.

— Вот он, значит, какой, — протянул он. — Ну здравствуй, гость.

— Дед, знакомься, это Хан. Нашел в предгорьях, — сказал я, делая вид, что все тут обычно, — не отстает теперь.

— Легенда, стало быть, не совсем и легенда, — дед усмехнулся. — Пращур твой тоже говорил, что птица сама хозяина выбирает.

Про то, что я мог через этого пернатого смотреть за округой, я не стал заикаться. А в будущем посмотрим, может быть и расскажу.

— Почему Хан? — спросил дед, щурясь от солнца.

— Ты сам рассказывал про кипчакского хана, который сокола на свою свободу у пращура нашего выменял, — кивнул я.

— Ну, хан так хан, — одобрительно хмыкнул он. — Гляди, чтоб на шею не сел.

По вечерам, когда дела были сделаны, я ложился на кровать, закрывал глаза и начинал тренироваться с Ханом. Со стороны выглядело так, будто я просто лег спать.

Сапсан взмывал вверх над станицей. Я переходил в режим полета, как пассажир без билета. Озирал соломенные крыши хат, людей во дворах, скотину, пыльную улицу — все это видел, словно я сам летал.

Потом забирался дальше. К балке, ближе к тому месту, где схлестнулся с горцами. Облетал округу, словно на самолете. На расстоянии в пару верст картинка была четкой. Чуть дальше — начинала плыть и дергаться.

Связь обрывалась примерно через пять верст. Дальше все плыло окончательно. И голова при этом начинала сильно болеть. Дальше — никак.

«Ну и на том спасибо», — думал я, приходя в себя и глядя, как Хан уже возвращается на свою жердь под навесом и начинает чистить перья.

Дни более-менее вошли в ритм. Утром пробежка, дела по дому, потом сарай с раненым, потом снова тренировки.

Вернулся Яков, и узнав о моей охоте сам зашел в гости:

— Ну что, герой, — ухмыльнулся он. — Опять ты учудил? Раз бегаешь, абреков рубишь по предгорьям, то и к тренировкам готов.

— Да ну тебя, Яков Михалыч! Я же не подгадывал с этими горцами, все сами, все сами!

Он начал меня усиленно гонять. Кроме меня были еще казаки лет 17–18. Вот мы и наматывали круги до холмов — бег, подъемы, спуски. Потом стрельба, скрытное передвижение, маскировка, работа с револьвером, метание ножей, бой на кинжалах. Многое из этого я знал прекрасно по прошлой жизни. А чему-то и научить мог. Но для меня было важно легализовать мои навыки. Да и тренировки под руководством опытного наставника всегда эффективнее. Яков смотрел на то, как быстро я прогрессирую и обучаюсь, и довольно покряхтывал. Надеюсь, что лишних вопросов задавать не будет. Но по уровню подготовки я как минимум старшим не уступал несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте.

Время шло, вот уже и сентябрь 1860 года подобрался. Как-то вечером к нам во двор пожаловал невысокий сухой казак, лет шестидесяти. Седой чуб, густые усы, взгляд внимательный. На поясе старая, но ухоженная шашка. Руки жилистые, с набитыми костяшками.

— Вот, Семен, знакомься, это внук мой Григорий! Возьмешь его в ученики?

— Здрав будь, Семен Феофанович! — поклонился я, приглашая мастера в дом.

— И тебе поздорову, вьюнош! Что нам в хате делать, дай на тебя погляжу.

Он попросил показать мой уровень подготовки. Что-то забраковал, а что-то похвалил. И мы в итоге договорились на занятия ежедневные. Правда добираться у нему придется на выселки пару верст от станицы в сторону Пятигорска. Но по словам деда, Семен Туров первый мастер в округе. По оплате мы сговорились, вышла она надо сказать, немалая, далеко не каждый сможет себе такую позволить. Но здесь речь шла о передаче мастерства. Дед меня кое-каким родовым техникам и сам обучит, но уже гонять, как в молодости, увы, не сможет. Так и начались мои ежедневные поездки на выселки, где Феофанович спускал с меня семь потов. Кроме того, я старался закреплять уроки на своем дворе, когда время позволяло.

На Рождество Богородицы в станице впервые после набега служили службу. Церковь еще не до конца отстроили: стены подлатали, а вот колокольню восстановили не полностью — часть крыши выгорела, менять надо. Но внутри уже прибрали, починили пол, повесили уцелевшие иконы, кое-что привезли из соседней станицы.

Дед с утра сказал коротко:

— Пойдем, Гришка. Матушку твою, сестриц помянуть надо. И батю тоже.

В церкви народу собралось много. Кто-то тихо всхлипывал, когда батюшка поминал «убиенных во время набега». Я стоял рядом с дедом, с зажатой в пальцах тонкой свечкой, и слушал батюшку.

— Господи Исусе Христе прими душы чад Твоих казака Матвея, казачек Анастасии, Ольги и Варвары во Царствие Твое! Дай им Боже по молитвам нашим Вечный Покой, а сродникам их — утешения! Аминь!

Я подошел к свечному ящику и взял четыре тонкие свечки. У кануна в левом углу уже мерцали огоньки.

Первую воткнул в песок, перекрестился:

— За упокой чада Божия казака Матвея…

Вторую — за матушку Настасью. Третью и четвертую — за сестренок Оленьку и Вареньку.

— Дай им Боже по молитвам моим Вечный Покой!. Аминь! — Прошептал я, глядя на распятие.

После службы народ потянулся на кладбище. За алтарем тропинка уходила в сторону бугра, где кресты стояли вперемешку: старые, потемневшие, и свежие, еще светлые. Там, у самого края, были и наши могилки — три холмика под одним крупным крестом. Дед перекрестился, приложился к дереву лбом.

Я долго просто стоял, смотрел на землю и не знал, что сказать. Потом тихо выдохнул:

— Простите, матушка и сестрицы, что тянул так долго…

От этих слов почему-то стало легче дышать.

* * *

Я допивал чай на веранде, Алена убирала со стола. Дед сидел на кресле-качалке, которое я ему подарил. То самое, что досталось мне по случаю раскулачивания малины в Пятигорске. Он теперь каждый вечер усаживался на веранде и потягивал свою трубку.

— Мир дому вашему, хозяева! — раздалось от ворот, по голосу я сразу опознал атамана Строева.

— Ну что, Гришка, — поднялся по ступенькам есаул, кивнул нам с делом. — Все баклуши бьешь?

— По мере сил, Гаврила Трофимыч! — ответил я, с улыбкой приглашая его за стол.

Он некоторое время молча смотрел на двор, на сарай, на Хана, который сидел на коньке крыши хаты. Потом повернулся ко мне.

— Тут какое дело, — начал он. — Пришел вызов из Ставрополя.

У меня внутри что-то кольнуло.

— И не просто из города, — продолжил атаман. — А из штаба Кавказского линейного казачьего войска. От одного знакомого штабс-капитана Андрея Павловича Афанасьева. Поэтому тебе надобно собираться в дорогу.