Этот бешеный пернатый комок не унимался и вцепился в мою щеку, разодрав ее в кровь. Все произошло настолько молниеносно, что я даже не успел смахнуть это существо с лица. Когда я, наконец, ухватил птицу обеими руками, она уже угомонилась и перестала биться. Казалось, успокоилась только после того, как попробовала моей крови.

Я осторожно отвел птицу от лица и уставился на нее. Когти цепко впились в рукав, желтые глаза смотрели прямо на меня, не мигая.

«Сапсан?..» — мысль всплыла сама собой.

Птица была еще молодая. Крылья уже в перьях, но на затылке и у шеи торчал пух, как у несмышленого подростка. Размером — чуть больше вороны, в две ладони помещалась. По рисунку оперения и форме головы я вспомнил картинки из прошлой жизни. Этому соколу недель шесть-восемь, не больше. Совсем недавно из гнезда вылетел.

— Вот те на, — пробормотал я. — Охотник называется…

Держа сапсана одной рукой, я прижал его к груди, стараясь не придавить крыло. Вторая рука потянулась к щеке. Пальцы тут же стали липкими от крови. Щека саднила так, будто меня ножом полоснули.

— Красота, — выдохнул я.

Стер кровь ладонью, посмотрел на пальцы и машинально потянулся за свистулькой. Она все так же висела на груди. На светлой, гладкой поверхности размазалась тонкая красная полоска. Как только кровь попала на нее, меня передернуло.

Возникло ощущение, будто кто-то ударил меня в грудь и одновременно выдернул землю из-под спины. Звук ручья стал глухим, цвета смешались и поплыли, трава вокруг будто потускнела, а сама свистулька в моей руке, наоборот, стала слишком четкой.

— Ох ты ж, мать честная… — только и успел выдохнуть я.

Сознание на секунду поплыло, как после удара по голове. Пальцы ослабли сами собой. Сапсан вырвался, будто и не был только что спокойным. Когти скользнули по моей груди, он оттолкнулся лапами и рванул вверх.

Я успел лишь краем глаза увидеть, как он, чуть не врезавшись в ветку, развернулся в воздухе, хлопнул крыльями и набрал высоту. Секунда — и птица уже над поляной, против солнца. Темная точка с распахнутыми крыльями начинала парить в потоке воздуха.

Я моргнул, пытаясь прийти в себя. Голова отказывалась подчиняться как раньше.

«Приехали. Что происходит?» — мелькнуло в голове.

Когда я, наконец, более-менее сфокусировал взгляд, сапсан висел в воздухе прямо надо мной, метрах в десяти, если из положения лежа вообще можно понять расстояние.

Он описывал небольшие круги, но упорно держался над поляной, будто привязанный. И тут я поймал странное ощущение. Я не просто видел птицу. Я чувствовал, как она держится в воздухе. Словно между нами появилась незримая связь. Я, глядя на небо, попытался изменить направление ее движения. Со второго раза у меня получилось.

«Бред, — подумал я. — Сейчас еще голос с неба заговорит — и вообще сказка получится».

Я осторожно откинулся на бурку, раскинул руки и прикрыл глаза. Решил не дергаться и попытаться понять, что со мной происходит. Дыхание выровнялось, сердце тоже успокоилось. Я сосредоточился на этом странном ощущении — связи с птицей, уходящей вверх.

И в следующий миг картинка вокруг подернулась дымкой.

На короткое мгновение я перестал чувствовать собственное тело. Не было тяжести в руках и ногах, не кололо под ребрами, не беспокоила рассеченная щека. Зато появилось другое: холодный ветер, который будто скользил вдоль… крыльев? Я видел ту же поляну — только с высоты птичьего полета, глазами сапсана.

Я видел внизу себя на бурке, рядом — костерок, котелок, ружье было прислонено к стволу. Чуть дальше блестела нитка ручья, берега заросли травой, за ними тянулась балка с редкими деревцами. Картинка дергалась легкими рывками — как при резких поворотах головы.

Я попытался подняться — и понял, что «подняться» здесь значит совсем другое. Крылья дернулись, земля внизу накренилась, и меня едва не вывернуло изнутри от резкого движения.

«Спокойно, — понеслось в голове. — Это не ты. Это он».

Словно в ответ на мысль, сапсан сложил крылья, чуть просел, снова поймал поток и выровнялся. Весь этот полет длился, может, секунды три-четыре. Потом картинка сбилась в кашу — зеленые полосы, блики, небо и земля перемешались. В ушах зашумело, будто кто-то приложил раковину к голове.

Я очнулся там же под деревом, на своей бурке. Земля снова была на месте, над головой ветви дуба, ручей журчал, как и раньше. Только голова болела так, будто по ней прошлись сапогами.

— Вот тебе и «тихо прогуляюсь», — прохрипел я, прикрывая глаза рукой.

Во рту пересохло. Я нащупал рядом флягу, пальцы с третьей попытки ухватили ремешок. Отвернул пробку, сделал пару больших глотков.

Гул в голове медленно стихал. Где-то над поляной коротко вскрикнула птица. Я поднял взгляд. Сапсан все также кружил над мной, только теперь выше. Сделал широкий круг, еще один и, чуть накренившись, на миг посмотрел вниз.

Я снова почувствовал легкий отклик в груди — едва заметный, как слабый толчок.

— Ладно, пернатый, — тихо сказал я. — Похоже, мы теперь как-то связаны.

Ни ответа, ни привета, конечно. Сапсан просто взял чуть выше, поймал поток и ушел к холмам, мелькнув над линией деревьев. Связь, если это можно так назвать, сразу потускнела.

Я опустил взгляд на свистульку. Деревянный сокол все также висел на груди, будто обычная безделушка. Следов моей крови на ней уже не было — дерево впитало ее досуха.

— Алексей Прохоров, значит, — пробормотал я. — Что еще от тебя ждать, пращур…

Список странностей в моей жизни снова пополнился. Это было уже не просто «быстрое заживление ран» и «сундук-хранилище». Теперь где-то над предгорьями крутился молодой сапсан, мой сокол. И я понимал, что это не простая птица.

Я невольно вспомнил деда и байку про кипчакского хана. Как тот в плен попался, как, в выкуп за себя, подарил сокола, что должен служить всем потомкам, пока род не кончится. Выходило, это вовсе не стариковские байки. Теперь эта «легенда» кружила у меня над головой.

— Ну что, ханский подарочек, — пробормотал я, глядя в небо. — Раз уж так вышло… будешь Хан.

Я еще немного полежал, дожидаясь, пока голова перестанет гудеть. Щека тянула, но кровь уже остановилась.

— Ладно, хватит валяться, — пробормотал я и, упершись рукой в ствол, сел.

Подбросил парочку веточек в костер, поправил котелок. Добавил воды из фляги, закинул щепотку заварки. Пока вода нагревалась, я на автомате проверил ружье, поправил одежду.

Вода забурлила, чай дошел до кондиции. Я дал ему чуть остыть, сделал маленький глоток и сразу почувствовал себя лучше. Конечно, в этот момент и от кружки хорошего кофе не отказался бы, но как говорится, не до жиру.

Стало полегче. Шум в голове почти ушел, осталась легкая слабость. Взгляд сам упал на свистульку.

— Ну что, Хан, проверим, кто из нас двоих псих? — буркнул я себе под нос.

Я взял деревянного сокола в ладонь, сжал пальцами и поднес ко рту. На секунду замер, прислушиваясь к себе, и коротко свистнул. Звук вышел звонкий, режущий воздух. Эхо отозвалось где-то в балке. Не прошло и пары ударов сердца, как сверху раздался знакомый вскрик.

Я поднял голову. Сапсан — точнее, уже Хан — вынырнул из-за верхушек деревьев так быстро, будто все это время сидел рядом и только ждал сигнала. Сделал круг, еще один и, резко сложив крылья, почти камнем рухнул вниз. За пару шагов до земли распахнул крылья, притормозил и сел в двух шагах от меня, на корягу.

Глаза-бусинки — смотрел прямо, не отворачивался.

— Ну привет еще раз, — тихо сказал я. — Давай знакомиться, что ли.

Я достал из котомки вяленое мясо, отрезал ножом пару небольших кусочков и бросил один перед птицей. Сапсан дернул головой, шагнул ближе, попробовал клевать. Поковырял, отломил небольшой кусочек, пожевал. Постоял, будто решая, еще раз клюнул — и отступил.

По взгляду было видно, что не оценил.

— Что, Хан? — хмыкнул я. — Свежатины захотелось?

Птица дернула головой, будто соглашаясь, приблизившись ко мне.

— Так сам еще не добыл, — сказал я уже вполголоса. — Может, поможешь, а?

Слова были шуткой, но я дополнял их образами. Постарался представить, как сапсан поднимается выше, облетает окрестности, ищет дичь: зайца, кабана, хоть кого.

Я почти видел это у себя в голове и, как бы, толкнул эту картинку вверх. Сапсан коротко вскрикнул и распахнул крылья. Одним прыжком взлетел на корягу, пару раз махнул — и стремительно ушел в высоту.

— Так… — протянул я. — Пошел, значит.

Я уселся обратно на бурку, возвращаясь к недопитому чаю. Сделал пару глотков, и на всякий случай, снова принял горизонтальное положение. Опыт потери сознания у меня за сегодняшний день уже был. Прикрыл глаза, сосредоточился. Где-то там, над поляной, я чувствовал еле заметное присутствие птицы.

Минуты полторы ничего не происходило. Я уже решил, что в этот раз все ограничится обычной охотой, как вдруг внутри что-то дрогнуло.

Не рывок, не удар. Скорее сигнал, легкий толчок откуда-то сверху. Я глубже вдохнул, расслабил плечи и мысленно потянулся к сапсану. Мир снова сместился. Тело под дубом будто отошло в сторону. Я почувствовал струю воздуха под крыльями — и снова увидел картинку сверху.

Поляна была уже за спиной. Сапсан шел над балкой, вдоль ручья, набирая высоту. Чуть дальше по течению, на одном из поворотов, показалось движение. Семья кабанов неторопливо направлялась к водопою. Там вода расширялась, образуя мелкую заводь. До воды им было примерно с версту. Впереди — здоровый секач. За ним — три подсвинка поменьше, с еще не до конца ушедшими полосами на боках. Я постарался прикинуть, куда именно они должны выйти.

Сапсан описал небольшой круг, меняя угол обзора.

«Вот это уже интересно», — отметил я.

Кабаны двигались в сторону того места, где сегодня я делал засидку. Почти по той же тропе, которую я несколько часов караулил утром.

Я не стал ждать, пока меня снова вырубит. С усилием «отключился» от полета и вернулся в собственное тело. Глаза открылись сами. Дуб, бурка, костер — все было на месте.

Голова шумела, но не так сильно, как в первый раз.

— Ладно, птица, теперь и мне поработать нужно, — пробормотал я и рывком поднялся.

Проверил заряд в ружье, подтянул ремень, поправил папаху.

Дальше я медленно двинулся вдоль ручья, чуть в стороне от основной тропы. Ступал осторожно, выбирая места, где меньше сухих веток, вспоминая науку Якова. Сердце билось от охотничьего азарта. Тут промахиваться нельзя. До знакомого изгиба я дошел минут за десять.

Чем ближе был нужный поворот, тем я становился собраннее. Ветер дул в мою сторону, и это сейчас, конечно, на руку. Я первым почувствовал запах зверя. Осторожно раздвинул ветки и выглянул. Картинка почти полностью совпала с тем, что я видел сверху. У воды стоял крупный секач, рыл грязь у самого берега.

Чуть в стороне, на границе кустов, копошились три подсвинка, выбирая что-то из травы и листьев.

«Старшего мы трогать не будем, — мелькнула мысль. — Одного подсвинка мне за глаза.»

Я медленно поднял ружье, упершись прикладом в плечо. Прицелился в того, что стоял боком, ближе всех. Подсвинок был средней руки, килограммов двадцать пять — тридцать по моей оценке.

Я задержал дыхание, прицелился и нажал на спусковой крючок. Выстрел раскатился по балке. Несколько птиц взметнулись из соседних кустов. Секач дернулся, поднял морду, громко хрюкнул. Подсвинок, в которого я целился, перевернулся через голову, дернулся и затих. Остальные дружно дали деру в кусты. Секач еще секунду вслушивался, но, не найдя врага, ушел за ними, ломая ветки.

Я не стал дергаться сразу. Подождал с минуту, прислушиваясь, пока звуки, издаваемые семейством, не удалились полностью. Только тогда я вышел к добыче.

Подсвинок лежал на боку, пуля вошла чуть за лопаткой. Крови натекло немного.

— Извини, дружок, — тихо сказал я, наклоняясь. — Мне еда нужна.

Сначала я проверил, не шевелится ли еще, потом прикоснулся к его ноге и переместил того в свой сундук. Немного расплылось в глазах. Хорошо, что еще кровь не пошла носом.

Работать с тушей посреди тропы — так себе идея, поэтому я отправился на место своей стоянки. Вернулся к дубу налегке. Для начала — дело привычное: кровь. Я перерезал горло, и выпустил кровь на землю. Из нее, конечно, замечательную кровяную колбасу можно было сделать. Но сейчас совсем возиться не хотелось. Тем более у меня рядом попугай голодный прыгает.

Тушку я подвесил за задние ноги к толстой нижней ветке. Нож в руке сам нашел привычные линии. Вскрыл брюхо, аккуратно вынул внутренности, отделил то, что еще пригодится, остальное оттащил в сторону, подальше от стоянки.

Сапсан, дожидаясь своей доли, не отходил ни на шаг. Пытался по-разному намекнуть, что пора бы и рассчитаться с разведчиком. Прыгал по траве, дергая головой, то глядя на меня, то на тушу.

— Ага, — усмехнулся я. — Чуешь, мясо, Хан?

Я отделил кусочек еще горячей печени и положил на камень. Хан шагнул вперед, клюнул, проверил, дернул еще раз — и тут уже сомнений не было. Эту еду он одобрил. Птица увлеклась до такой степени, что почти перестала на меня смотреть.

Только иногда вскидывала голову и коротко вскрикивала, будто торопила: «Давай еще, не жалей!»

— Не наглей, Хан, — сказал я со смехом. — Себе тоже оставить надо, да и переедать вредно!

Но, если честно, видеть рядом живого сокола, который вот так берет мясо у меня из рук, было чертовски приятно.

«Вот у меня и появился боевой товарищ, — подумал я, — он мне и разведку заменит легко.»

Я разделал тушу, ободрал шкуру, разложил все по кучкам. Что в дело пойдет — отдельно, что хищникам — подальше от стоянки оставил. Пару приличных кусков порезал и отправил в котелок. Залил водой из ручья, добавил щепотку соли и сушеных трав, что Алена заботливо сунула с собой.

Пока мясо доходило, прикинул, что делать с остатками.

— Килограммов двадцать здесь точно будет, — пробормотал я, глядя на то, что решил спрятать в сундуке. — Дотащу.

Перед самым выходом к станице достану, так и появлюсь. И волки сыты, и у станичников лишних вопросов не появится. Я еще раз вызвал сундук и переложил в него большую часть приготовленного мяса. Для сапсана сделал отдельную «пайку». Из оставшегося свежего мяса, печени, сердца нарезал приличную кучу небольших кусочков и сложил их в кастрюлю. Она у меня еще из усадьбы Жирновского жила, жалко было бросать. Припоминаю, как на болоте из нее щи хлебал.

— Это твоя миска, Хан, — сказал я, ставя ее чуть в стороне от костра. — Голодным не останешься.

Сапсан, наевшийся печени, забрался повыше, на ветку. Сидел, нахохлившись, копаясь в перья. Похлебка в котелке наконец дошла. Я снял его с огня, дал чуть остыть и поел, не торопясь. Жирный, наваристый бульон, куски мяса. После такого дня ничего лучше и не надо, чтобы силы восстановить. Даже голова перестала напоминать о себе.

Посуду я сполоснул в ручье, остатки костей отнес подальше, чтобы ночью никто лишний раз ко мне не заглянул.

— Никуда я сегодня не пойду, — сказал вслух. — Ночуем тут, а утром — домой.

Солнце клонилось к горам, лучше выспаться, чем в темноте шлепать по балке с кабаньим духом вокруг. На ночлег я выбрал место чуть в стороне от дуба. В густых кустах нашел небольшое углубление, где меня не будет видно ни с тропы, ни издали.

Бурку разостлал на земле, сверху кинул одеяло, чтобы и мягче, и теплее. Костер я погасил полностью. Ружье положил рядом, так, чтобы рука сама его находила. Сапсан перелетел с дуба ближе и устроился над моим «лежаком», на ветке.

Пару раз встрепенулся, расправил крылья и притих.

«Хан, ты дежурный по лагерю!» — передал я мысленный образ птице, устраиваясь поудобнее.

Глаза сами закрылись почти сразу. День выжал меня досуха — охота, свистулька, полеты… Вырубился так, что даже сновидения не запомнил. А очнулся резко.

Первой мыслью было, что кто-то тычет меня пальцем в грудь. Тонко, настойчиво, прямо около сердца. Я замер, не открывая глаз. Ни шороха рядом, ни запаха. Зато свистулька под рубахой словно ожила.

Не вибрировала, не грелась — просто давила изнутри тихим однозвучным «тук-тук», которого, по сути, и быть не могло. Каждый такой толчок отзывался слабым покалыванием в груди.

— Понял, — прошептал я. — Это ты, Хан.

Я не стал вставать с бурки. Просто прикрыл глаза плотнее и попробовал также, как днем, «потянуться» к сапсану. Сначала ничего не вышло. Мешали шум ручья и редкий крик ночной птицы. Пришлось выровнять дыхание, сосчитать пару раз до десяти. На третьей попытке все случилось.

Мир внизу провалился, как если бы я шагнул с балкона или моста. И снова вместо тяжести собственного тела — легкость полета. Я чувствовал, как воздух скользит по крыльям. Слышал, как где-то далеко внизу шумит ручей. Солнце только-только выползало из-за гребня гор.

Низкое, красноватое, оно заливало все длинными тенями. Туман клочьями висел над балкой и вытягивался вдоль русла ручья. Вид сверху был потрясающим.

Где-то за спиной оставалась наша поляна с дубом. Внизу тянулась балка, уходящая вверх по течению. Сапсан не просто так поднял меня. Это я уже понимал. Я пробежался взглядом по окрестностям, стараясь не дергать «головой» лишний раз. И почти сразу заметил движение.

Верстах в трех выше по течению, где балка расширялась и выходила на более открытую местность, по тропе тянулась одинокая лошадь. Сначала это было просто темное движущееся пятно. Но стоило сапсану чуть снизиться, картинка собралась. Животное двигалось вдоль ручья, опустив голову. На ней сидел человек, вернее, висел — навалившись грудью на холку, держась в седле на честном слове.

Даже отсюда было видно, что он еле живой. На спине рубаха темнела неровным пятном, которое казалось почти черным. Сапсан сделал небольшой круг, давая мне оглядеться получше.

«Сходил за хлебушком!» — мелькнуло в голове.

Сознание вернулось в тело. Сначала была тяжесть, потом мелкая дрожь в руках, только после этого я открыл глаза. Рассвет пробивался сквозь листья. В груди почти не кололо.

— Принял, — выдохнул я. — Иду.

Я рывком поднялся, быстро свернул бурку и одеяло, убирая их в сундук. Ружье за плечо, свистульку поправил под рубахой так, чтобы не мешалась, и не дай бог не потерялась. Пара быстрых глотков воды из фляги, и я направился быстрым шагом.

Тропа шла вдоль ручья, то поднимаясь выше, то почти выходя к самой воде. Я шел быстро, но без бега, стараясь не сбивать дыхание. Каждые несколько шагов прислушивался.

Где-то впереди должна была быть та самая лошадь. Минут через десять я уже различал ее силуэт. Расстояние между нами сокращалось.

Я приготовился ко встрече, как в груди кольнуло. Свистулька будто дернулась. Не больно, но пропустить это было нельзя.

Я не стал опять уходить в режим полета. В таком состоянии боец из меня никакой. И это довольно опасно. Просто мысленно постарался дать команду: — «Рядом будь, Хан. Смотри вокруг».

Ответом стало еле заметное ощущение присутствия где-то сверху. Я задрал голову, но ничего не увидел. Ружье взял на изготовку, перекинув на сгиб локтя. Шел медленнее, ступая осторожнее. Впереди уже было слышно лошадь. Глухой цокот копыт по камням, хриплое сопение.

Я сделал еще пару шагов вперед — и в этот миг все поменялось.

Сначала — удар по груди. Связь с сапсаном вспыхнула ярче, чем раньше, сверху накатила опасность. Я едва удержался, чтобы не прижаться к земле сразу. Только вперед качнулся и сильнее сжал ружье.

— Спокойно, — прошептал я сквозь зубы. — Сейчас посмотрим, что там.

И тут впереди, в стороне от тропы, послышались новые звуки. Выстрел прозвучал почти сразу. Потом визг лошади, коня под раненым всадником ранило в бок. Он взвился на дыбы, мотнул головой, всадник не удержался и мешком свалился на землю.

Лошадь попыталась сорваться в сторону, но смогла сделать всего несколько прыжков и запнулась, осев на землю, тяжело дыша.

— Твою ж… — вырвалось у меня.

Я метнулся к ближайшим кустам, присел, наведя ствол в сторону предполагаемой угрозы. Через несколько мгновений из-за деревьев вынеслись трое. Сразу было видно, что это горцы. Возможно, из непримиримых. Первый держал саблю в руке, второй ехал чуть сзади, убирая свое ружье в чехол. Третий справа, держа ружье на изготовке, направляя ствол в сторону раненого.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Приклад сам собой вжался в плечо еще сильнее. Ствол ружья ближайшего горца остановился, уткнувшись аккурат в мой куст.