Кто-то поглаживал меня по руке. Я открыл глаза рывком и увидел потолок, беленые стены нашей хаты. Пахло травами и чем-то терпким, аптечным. Это был наш дом. А рядом сидела Машенька с испуганными глазами. Живой, а это уже неплохо!

— Проснулся⁉ — пискнула она, и сразу, закричала: — Матушка! Деда! Гриша очнулся!

Я попытался поднять голову, но тело отозвалось болью под ребрами, и вдохнуть полностью не смог, словно грудь стянули чем-то.

В дверях показалась Алена и внимательно на меня посмотрела. За ней дед тяжело дышал, бегом что ли бежал?

— Я… дома? — прохрипел я.

— А где ж тебе еще быть, — пробормотала Алена, подходя ближе и улыбаясь. Она положила ладонь на лоб, проверяя температуру. — Горячий еще, но не такой, как ночью.

Маша сунула мне кружку с водой, придерживая за край. Я сделал пару глотков — и сразу полегчало.

— Что… со мной?

Алена присела на край лавки, поправила мою повязку.

— Пуля тебе бок подрала. Мяса кусок, считай оторвало, — сказала она спокойно. — Крови много потерял. Но жить будешь! Когда упал, еще и головой о бочку видать приложился, вот и выбило сознание, лежишь теперь пришибленный который день, как чурбак.

— Ага… — хмыкнул я, стараясь не морщиться.

— Крови много было, Гриша! Мы еле тебя в хату донесли. Думала — все… — выдохнула она, — ты лежал, как полено, горячущий и бормотал что-то.

Дед хмыкнул, подошел ближе, взглянул на меня из-под кустистых бровей:

— Ничего, на ноги поставим! Кости целы, мясо нарастет.

Маша торопливо кивнула, подтверждая слова деда:

— Я за ручку тебя держала. Ты дышал тяжело, так мне страшно было.

Я взял ее ладошку: — Спасибо, малая, — повернул голову на Алену, — долго я… так лежу?

— Так третий день пошел уже. То откроешь глаза, то опять в сон.

— Живой — и то хлеб, — выдавил я.

Алена скривила губы: — Живой… А вот если б Яков с казаками тебя не вытащили…

Дед кашлянул: — Яша придет, говаривал, что вечером заглянет, сам все поведает.

Больше спрашивать ничего не стал, а попив воды опять уснул.

Вечером пришел Яков. Вид у него был такой, будто он всю ночь по лесу шастал: сапоги в пыли, на черкеске разводы и кровь на левом рукаве. Он кивнул деду, потом Алене, опустился на лавку рядом со мной. Сидел молча, глядя куда-то в пол. Я не торопил — видно, что человек устал.

Провел ладонью по лицу и сказал: — Ну добре, что живой, Гриша!

— Как видишь, — буркнул я, устраиваясь поудобнее. — Ты почему в таком виде?

Он хмыкнул: — А каким мне быть? Мы Лещинского, как волка гнали. Только серый мечется, а этот дорогу нужную знал.

Яков замолчал, потом начал рассказывать:

— Он как в тебя пальнул, сразу из станицы наутек бросился. Мы по следу пошли, — начал он. — С ним вместе помощник его был. Кони у них свежие, так что уходили споро. Но и мы не лаптем щи хлебаем! — Он глянул на меня краем глаза.

— К полудню стали нагонять. Думали сейчас схватим. А они свернули в балку. Там тропа есть неприметная, будь она проклята. Мы о ней не знали. Только старые пастухи, может, ведают. — Он выдохнул, его плечи осели.

— Мы только в балку сунулись — с двух сторон началась стрельба.

Помощник Лещинского уже подраненный был, он и лег первым, — Яков отпил квасу из поданной кружки, — наш Костя схватил пулю в бедро, крови было жуть как много, — Яков провел пальцем по краю рукава. — Это она.

— А второй? — спросил я.

— Лещинский успел уйти. Мы сунулись было по следам, а там самострел сразу, вот и замешкались. Пока разбирались, он уже ушел.

— Ты говоришь — помощник его? — уточнил я.

— А кто же еще — я узнал его сразу, — кивнул Яков. — Тот, что с ним в том дворе тогда стоял. Губа разбита, но по одежде, волосам и бороде — он это.

Яков потер руки: — А вот сам Лещинский… — он замолчал, подбирая слова. — Не должен был уйти, он так дорогу знать не мог. Сам-то тут недавно.

— То есть? — спросил я.

Яков поднял взгляд: — То есть кто-то его провел, сам он бы не ушел. Там тропа ломаная, камни после дождей осыпались. А он прошел быстро, да еще и с конем.

В хате наступила тишина. Яков покосился на дверь, убедился, что никто не подслушивает.

— Я тебе так скажу, Гриша… — произнес он тихо. — Кто-то из наших его провел. Там кроме Волынских никого и не бывает.

— М-да, вот тебе бабушка и Юрьев день! — вздохнул я.

— То-то и оно! Мы утром по следам пройдем, как ребята оклемаются. Ты давай поправляйся скорее. Нам еще с тобой разбираться, что там у Лещинского, да Савелия Кострова были за дела, и ты каким боком приплетен к этому делу.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Добре, все рассказал. Лечись! — бросил он напоследок и вышел.

После ухода Якова я снова попытался глубже вдохнуть — но под ребрами сразу кольнуло.

Дед вышел во двор — воду проверить, как он сказал. Машенька уже спала в своей комнате. Алена тихо присела рядом, в полумраке керосиновой лампы поправляя передник. Я ждал, пока она сама заговорит, но она молчала, будто собиралась с мыслями.

Я первым спросил:

— Ты сама-то как, Аленка? Все крутишься, а поговорить так за все время спокойно и не вышло.

Она улыбнулась уголком губ:

— А что мне, Гриша? Лишь бы Машку накормить да по хозяйству подсобить, а остальное — как Бог даст.

— Вы же из-под Воронежа? Расскажи, как на Кавказ-то занесло?

Алена кивнула:

— Мы у помещика Вереедова работали на земле. Не богато, но и не голодали, справно трудились.

— Только шестнадцать исполнилось, меня батюшка замуж выдал. Машенька родилась через год. Муж работящий, не пил считай и не бил совсем. У кузнеца на подхвате трудился, он по железу мастак был.

Потом барин Вереедов выдал нам вольную — выгода какая-то у него на Кавказ людей отправить нарисовалась. Так мы и попали в переселенцы. А мы обрадовались, жизнь можно своим умом начать. Особо муж мечтал о кузне собственной, да еще без хозяев.

— Дорога тяжелая была, скарб хоть и не великий, но в хозяйстве на новом месте многое потребно. Людей много, болели, бранились, худые телеги, грязь, перевалы, но добрались почти. И вот горцы эти проклятущие, прямо на тракте. Пахом меня за телегу с Машей, да и велел в овраге схорониться. Только увидела, как его срубили — и все… — Алена замолчала, по щекам потекли слезы.

— Ну и бежала с Машей куда глаза глядят. Три дня скитались, пока тебя на тракте не встретили.

— А что ты сейчас думаешь, Алена?

— Погонишь? — обреченно взглянула на меня.

— Ну, что ты, — я улыбнулся, — вы ж с Машенькой считай нам уже семьей стали. Как и в голову такое тебе приходит. Но думаю, ты еще молодая, глядишь замуж соберешься?

— Да брось, Гришенька! Кому я с дитем на руках нужна!

— Вот что, Алена! Будем считать, что ты моя сестра старшая, сколько хотите живите у нас. И комната теперь для вас есть отдельная, и по хозяйству ты помогаешь, даже не знаю как мы бы с дедом сами управлялись. А если замуж надумаешь, и приданое справим, можешь не переживать, только скажи! Вот еще с бумагами вашими надо разобраться. Я с атаманом поговорю и выправим бумаги-то.

— Спасибо, Гришенька. Она обняла меня и поцеловала в лоб.

Чувствовалось, что появилась какая-то ясность теперь, и девушке, думаю, будет так намного легче.

Она тоже улыбнулась:

— Ты спи, братец! Сил тебе набираться надобно, — и уходя погасила лампу.

Первый день на койке запомнился постоянно урчащим желудком. Аленку я загонял вовсе. Но она была очень рада моему аппетиту и только головой качала, улыбаясь:

— Да как в тебя лезет, Гриша… Столько же нельзя есть.

А дед буркнул:

— Это он силу набирает, молодой, да еще после ранения! Корми да помалкивай!

Я только хмыкнул на это.

Машенька крутилась рядом, как наседка, подавала мне все подряд: хлеб, остатки кулеша, яблоки сушеные, стакан молока. Я ел, чувствовал, как организм латает полученные раны.

К вечеру уже мог приподняться без чужой помощи. Повернулся чуть и, сжав зубы от боли, сел. Алена подошла, поправила подушку:

— Тебе рано садиться, Гриша. Лежал бы да лежал.

— Да я… не могу уже, — буркнул я, — надоело, сил нет.

На следующий день голова уже была ясная. Попробовал встать, и в глазах потемнело. Рано видать собрался. Пришлось снова опуститься на кровать.

Алена принесла похлебку, села рядом.

— Дай руку, — велела.

Потрогала запястье, лоб, глянула на повязку.

— Заживает, только не снимай, а то получишь у меня — честное слово, — сказала она без злости.

Маша сидела рядом на лавочке, караулила. В руках у нее была кукла, которую дед из липы вырезал.

Она вдруг спросила: — Гриш… а тебе страшно было?

— Было, Машенька, — ответил я. — Кто не боится — тот дурак.

К вечеру второго дня мне уже так надоело находиться в одной позе, что я стал искать чем себя занять. И стал прикидывать, что нужно доделать по хозяйству, и выходило немало. Карандашом на листке бумаги набросал небольшой план. Хата к зиме готова, и это главное, а все остальное приложится.

Все время, что я провел в постели голод не исчезал. Еда будто в пропасть залетала. И тогда я вспомнил, как приходил в себя в пещере. Было-то это совсем недавно. Тогда так же лежал, еле живой. Правда питаться там приходилось подножным кормом. Но зато как на собаке все заживало. Надо Аленку попросить, чтобы запасы проверила, да прикупила чего еще в лавке, раз уж я сейчас ем за семерых.

— Чудной ты, Гриша, — подсел ко мне дед.

— Чего это я чудной?

— Так тебе после такой раны валятся месяц почитай положено, а ты на третий день уже ходишь косяки подпираешь!

Я только плечами пожал. Как ему объяснишь? Но кажись, он и сам догадывается, правда не выпытывает пока.

— Рассказывай, дедушка! Что хотел поведать, вижу ведь по глазам.

— М-да, внучек, от тебя ничего не утаишь. Да и не собирался, собственно. Вижу, что очень ты поменялся после того, что с тобой произошло, повзрослел не по годам. Да и не чаял я в своей жизни ничего подобного увидеть.

— Ты о чем, деда?

— А ты сам не видишь разве, как на тебе раны затягиваются?

— А вот это тебе ни о чем не говорит? — дед показал на мою руку, лежащую на кровати, на которой отчетливо были видны три точки.

Я как-то автоматически дернул руку к себе, но дед лишь улыбнулся:

— Мне, Гриша, дед мой еще рассказывал, что в роду нашем порой рождаются воины, которым дано больше, чем остальным.

— Как это? — спросил я с большим интересом, в надежде узнать, что-то новое о причинах своего попадания.

— Толком я тебе не расскажу, да и никто не расскажет. Глядишь, сам когда-нибудь это поймешь. Вот только знаю, что последним таким был Алексей Прохоров, говаривал про него тебе уж. Шашка та, что у тебя от него и осталась в нашем роду. Так вот у него, Гриша, и были такие же отметины, что у тебя. И дед мне рассказывал, что раны на нем затягивались все очень быстро, да и в бою он был аки зверь лютый. Он под Полтавой в 1709 году со своими выучениками много шведа извел. Да не в прямой схватке, а больше в вылазках, да засадах. Ценили есаула Прохорова в войске. Говорят, знал он почитай всегда, где враг будет. Вот и ты, гляжу, не прост. Не знаю точно, но мне кажется, что эта сила родовая, что ему подчинялась к тебе перешла, хоть и минуло почитай полторы сотни лет с его гибели.

— Да, деда, истории ты мне рассказываешь, и что прикажешь с этим делать?

— Да ничего не делать, внучек, живи по правде, так как сердце велит, да честь рода своего не опозорь. А от него, кроме шашки, еще кое-что осталось.

И дед с этими словами снял со своей шеи какой-то неприметный оберег. Я замечал его раньше у деда пару раз, но значения не придавал. А теперь взяв в руки, смог разглядеть внимательнее. Это была вырезанная из дерева свистулька в виде сокола. Такие иногда еще детям делают для забавы. Сделана она была довольно грубо, и на украшение никак не тянуло. Я, держа ее в руках, перевел на деда вопросительный взгляд.

— Этого сокола, Гриша, привезли казаки вместе с шашкой. Пращур твой Алексей Прохоров со свистулькой этой не расставался никогда и носил на груди. Так она потом к деду моему попала, ну и ко мне, — улыбнулся тот. — А вот то, как она у Алексея Прохорова оказалось, это и вовсе легенда нашего рода: Наш далекий предок захватил в плен кипчакского хана и тот в качестве выкупа подарил ему сокола, который должен служить вечно всем потомкам, пока род не исчезнет. Так вот, внучек! А теперь время пришло хозяина поменять.

Я не стал выпытывать у деда ничего, подержав деревянную свистульку в своих руках, надел бечевку на шею.

— Спасибо, дедушка, буду беречь!

* * *

На четвертый день я встал уже увереннее. Не восстановился полностью, конечно, нет. Но бок ныть стал гораздо терпимее.

— Больно шустер, Гриша, — ворчала Аленка.

Вечером заглянул Мирон, по виду и запаху сразу понятно, что только из мастерской.

— Ну как, Григорий, жив?

— Куда ж я денусь! — кивнул я. — Заходи, садись.

— Слыхал крепко тебя приложило, а тут гляжу уже и из дому выглядываешь!

— Кормит Аленка просто на убой, вот в нужник и бегаю!

Мы посмеялись вместе.

— Дело к тебе есть, — сказал я мастеру.

Мирон мотнул подбородком:

— Говори, чего надумал опять.

Я достал листок с эскизом: — Вот смотри надо такую вешалку сделать, чтобы бурку сушить, а здесь для папахи место. Пришел, повесил и хлопот нет. Она и форму держать будет и сохнуть быстрее. По зиме да слякоти милое дело, Мирон.

Он изучил эскиз: — Сделать можно, дай день-два и готово будет!

— Вот еще, — протянул я следующий рисунок, на котором попытался изобразить подобие кухонной мебели. Стол-тумба для готовки стоя, над ним ящички.

— А тут опять намудрил чего-то?

— Да все просто, смотри!

Я ему подробно все объяснил, ответил на вопросы.

— Сделаю, Гриша, не переживай! Тебе же не к спеху?

— Можешь не торопиться!

Не прошло и часу, как порог переступил Трофим.

— Здоров будь, Гриша, — сказал он. — Ну что, давай наши дела посчитаем?

— И тебе поздорову! Давай, конечно, — я придвинулся ближе.

Трофим уселся на табурет, достал листок бумаги, где видать отмечал трудодни на нашей ударной стройке.

— Значит так, — начал он, загибая пальцы. — Работали у тебя мы вчетвером. Три седмицы, да еще два дня. По двадцать пять копеек в день ты положил. Это выходит… — задумался он.

— 23 рубля выходит, Трофим.

— Да лошадь, ты мне за 25 рублей сговорил. Получается я тебе еще должен два рубля? — почесал он затылок.

— Выходит так, Трофим. Я протянул руку под подушку и достал оттуда десять рублей серебром.

— Как же это так? — спросил Трофим.

— Работали вы на совесть, держи! С товарищами поделишься.

— Ну, это как водится! — улыбаясь взял деньги Трофим.

Я лег обратно, чувствуя, как под ребрами еще покалывает периодически, но уже терпимо.

На седьмой день я уже ходил поувереннее. Бегать конечно рано, но силы начинают возвращаться, а это радует.

«Хорошая все-таки штука мне досталась», — подумалось мне про приобретенную с перемещением особенность организма.

Понемногу стал по двору ходить, делами начал заниматься посильными. Организм уже требовал движения. Да зарядку в щадящем режиме ввел, как только понял, что осилю.

Услышал знакомый голос и обернулся к воротам, там стоял Атаман с Яковом и крепкий мужчина в мундире с прямой осанкой, по которой сразу читалась военная выправка.

— Здравы будьте, гости дорогие!

— И тебе поздорову, Григорий, — сказал атаман.

Они зашли и остановились передо мной. Маша тут же прижалась к моей ноге, но я шепнул, чтобы в дом бежала.

— В ногах правды нет! В дом пройдем или вон на веранде посидим!

— А давай на веранде, погода сегодня замечательная! — сказал атаман, но я по голосу почувствовал, что он отчего-то напряжен.

Мы прошли до веранды, пристроенной к бане. Гости осматривали все внимательно, особенно вырытый рядом прудик и воду, которая бежала в него из глиняной трубы.

— Добре, здорово ты все устроил! — сказал атаман. — Да ты мне и после расскажешь, что да как тут у тебя. А нынче с делом важным к тебе пришли. Вот, познакомься: господин штабс-капитан, офицер для секретных поручений штаба Кавказского военного округа, Андрей Павлович Афанасьев.

— День добрый, Григорий! Вопрос к тебе имеется. Нашли мы одного человека, но сходу не признали. А когда он заговорил… кое-что выяснилось. И человек тот, на тебя указал!

— Никак в толк не возьму, о чем вы Андрей Павлович?

— Ключ, Григорий. Пора уже и про него поговорить.