Я переводил взгляд с Лещинского на Кострова, растянувшегося на земле, и пытался быстро сообразить, как действовать дальше. В моем сундуке-хранилище уже лежал ключ, который лавочник в последний момент успел мне передать.

Костров дергался, будто воздуха не хватало. Сомнений, что это работа Лещинского, у меня не было. Помощник полицмейстера держал в опущенной руке револьвер. На меня ствол пока не навел, но на выстрел с такой дистанции ему хватило бы пары секунд.

— Так, казачонок, — тихо сказал он, — вот оно что у вас тут творится…

— Тут у нас раненый человек, — ответил я так же спокойно.

Лещинский щурился, разглядывая меня и Кострова.

— Этот торговец, — он кивнул на тело, — замешан в деле о пропаже казенных денег. А ты… — он сделал шаг ближе, — ты, голубчик, похоже, тоже в курсе. И, думается мне, к этому делу причастен. А теперь вот прямо у тебя во дворе свидетели умирают.

Говорил уверенно, без спешки, как человек, который считает, что полностью контролирует ситуацию.

Я понимал, что меня либо попытаются задержать, либо завалят прямо здесь, поэтому все тело было напряжено. В любой момент был готов выхватить револьвер — тот, что за поясом, или второй, из сундука.

— Оружие на землю, казачонок, — бросил он. — И пройдемся до правления. Говорить будем, вопросов к тебе очень много.

Я ухмыльнулся, стараясь не показывать лишних эмоций:

— В станице все допросы только через атамана.

Он не успел ответить. За моей спиной хлопнула дверь хаты, выскочил дед — босой, злой, с кочергой. Аленка — бледная, но решительная. Надеюсь, хоть Машку не разбудили.

Из-за плетня уже виднелись головы соседей: Савелий, Пахом, а Трофим без разговоров двинул на наш двор через открытую калитку. Послышались удаляющиеся шаги — Пронька, как я ему и велел, умчался к атаману Строеву.

Самое простое сейчас — завалить этого напыщенного индюка прямо здесь, и делу конец. Но скрыть такое будет невозможно. А убийство чиновника, да еще и такого уровня… Никто меня от суда не защитит. И все, что я делал до этого момента, пойдет прахом: придется в бега уходить, бросать родных, дом, да и вообще менять планы на жизнь.

Да и с загадкой, доставшейся мне от деда в XXI веке, в таком случае разобраться будет ой как непросто.

Лещинский понял, что момент упущен. Оскалился, напустил на себя важный вид:

— Так. Хорошо. Тогда все сейчас же идем в правление.

— Пойдем, — спокойно сказал я.

— Не спешите, Алена, надо Кострова постараться выходить, плохой он!

Девушка метнулась к лавочнику, Трофим остался ей помогать. Мы вышли из двора, за нами шли соседи. В некоторых домах на улице загорался свет. Станица, несмотря на поздний час, потихоньку приходила в движение.

Гаврила Трофимыч встречал нас уже на пороге, словно стоял тут с самого утра. Лещинский протянул бумаги.

— Здесь предписание, — сказал он, — о проведении розыска казенных средств. Есть основания полагать, что некоторые, — он перевел взгляд на меня, — местные жители причастны…

— Основания извольте? — атаман поднял бровь. — Так ты мне эти основания и покажи, Александр Яковлевич.

Пока Лещинский рассказывал свою историю, я стоял в стороне, возле стола. Увидев карандаш и бумагу, нацарапал короткую записку для атамана: «У Кострова был ключ, сейчас он у меня. Есть какой-то тайник».

Сунул ее Гавриле Трофимычу, когда Лещинский отвернулся к окну. Тот прочитал, не привлекая внимания чиновника, и глаза атамана дернулись.

«Понял. Молчи», — прочитал я по его губам.

А Лещинский пел соловьем:

— … и потому прошу выдать мне этого мальца для допроса. Я обязан проверить его связи с покойным торговцем.

Атаман медленно поднялся.

— В станице порядок такой, — негромко сказал он. — Без моей воли никто никого не может допросить, арестовать. Хотите допросить — допрашивайте при мне.

Лещинский побледнел.

— Это возмутительно, — процедил он. — Я действую по указанию полицмейстера.

— Ну так кто же вам мешает, действуйте, отчеты свои составляйте, — спокойно ответил Гаврила Трофимыч. — А вот про допросы, да тем более обыски, я уже поведал.

Лещинский хотел было взорваться, но, увидев у окна правления толпу с фонарями, сдержался и вышел, громко стукнув дверью.

* * *

Два следующих дня прошли как обычно. Напряжение чувствовалось, но чиновник с горизонта пропал. Он все еще был в станице, что-то копал, народ опрашивал.

Я примерно догадывался, что он связан с найденными в схроне деньгами и имеет нездоровый интерес до меня, любимого. По-простому говоря, ему какого-то черта нужно отправить меня на тот свет. И вот это как раз я и не понимал.

Под руководством Мирона мы с Трофимом и Сидором почти закончили веранду возле бани. Каркас стоял, полы настелены. На крыше будет черепица — по остаткам посчитали, как раз хватает закрыть. Сидор, как всегда, работал молча, а Трофим то и дело шутил:

— Гришка, ты когда из бани выбежишь, портки наденешь али так сиганешь в свой пруд? — после каждой своей шутки он ржал громче всех, как конь.

Печник Ефим перебрался в дом. Поднял там такую пыль и грязь, что Аленка только вздыхала, бегая с тряпкой.

— Да когда ж он закончит, Гриша? — жаловалась она тихо. — Спасу нет. Опять глину месит, а стены ведь заново белить придется, пылюки видал сколько?

— Потерпи, — успокаивал я. — Говорит, на три дня работы. Зато печь будет как новая, готовить — одно удовольствие.

В комнатке Машки с Аленкой наконец появились кровати. У Машки — детская, которую эта проныра сразу полюбила. Она совсем освоилась в доме, бегала за дедом по пятам.

— Дедуля, а сделаешь мне куклу? Только красивую?

Дед кряхтел, но в итоге поддался. И вот сидит уже сколько времени, вырезает из липы новую игрушку.

— Сиди смирно, не мешай, — оговаривал он девчушку, когда та под руки лезла. Ворчал-то он ворчал, но глаза смеялись.

— А у нее коса будет? — спрашивала Машка.

— Будет, будет тебе коса. Пойдем, вон у Гришкиной Звездочки хвост отрежем и косу кукле заплетем.

— Не, деда. Звездочку жалко.

Я возобновил тренировки. Пробежки теперь устраивал каждый раз по новому маршруту. Взялся за шашку — рука вроде помнит.

Память Гришки мне досталась, но мастером он в свои тринадцать не был. Тут еще работать и работать. Уже понял, что без толкового наставника далеко не уеду. Дед обещал со своим знакомцем поговорить, но тот уехал куда-то — через неделю вернется в Волынскую, точнее на выселки неподалеку.

Метал ножи. Теперь это была уже не сборная солянка, а нормальные метательные, сделанные нашим кузнецом по моим эскизам. Вообще это расходник. Знаю по прошлой жизни — теряются часто. Потому особо выделывать их смысла нет. Главное, чтобы у кузнеца из нужного места руки росли.

С новыми ножами по той же цели попадал уже восемь-девять раз из десяти.

За этим занятием меня и застал недавний знакомец Яков из той самой команды пластунов.

— Ловко ты это, — сказал он, постояв немного. — Только кидаешь мудрено. Смотри, вот так попробуй. Видишь? Можно метать с оборотом, а можно без.

Он показал пару движений.

— Оба варианта отрабатывай, — добавил он. — И не останавливайся на ножах, коли время есть. Кидай все, что под рукой: топор, лопату, камень, железяку любую. Нужно, чтобы ты по одному взгляду понимал, что для тебя сейчас может стать оружием. В бою такой навык жизнь спасает.

— Спасибо за совет, Яков. Буду учиться, — коротко ответил я.

— Да вижу, стараешься, — он помолчал. — Костров помер сегодня поутру. В сознание так и не пришел.

«Черт. Значит, надежды выведать подробности про тайник не осталось. Теперь неизвестно, что этот ключ открывает», — пронеслось в голове.

— Жаль, — сказал я вслух.

— Не он первый, не он последний, — хмуро ответил Яков. — Дело-то очень странное.

Я решил не упускать случай:

— Яков, а ты можешь меня поучить? Хочу так же тихо ходить, как вы, и следы читать тоже.

Пластун внимательно посмотрел на меня.

— А тебе на кой, паря?

— Все бывает… Да и расту, служба не за горами, понимать должен. А я, считай, в роду последний, выжить на этой службе надо.

Яков почесал щетину на щеке:

— Ладно, — буркнул он. — Послезавтра на зорьке у ручья будь. Только смотри, не проспи, казачонок.

— Добре, буду, — ответил я с широкой улыбкой.

Радовался по-настоящему. Реальный шанс получить новые, очень нужные мне навыки. В прошлой жизни свои «университеты» в поле и на плацу я уже прошел, но здесь специфика другая. Да и многое в мое время уже успели растерять. А тут все или почти все навыки еще и легализовать потом проще будет. Скажу пластуны научили и всего делов.

Он развернулся и исчез так же бесшумно, как появился.

Перед сном я еще раз достал ключ. Старый, железный, с тремя зубцами и странной насечкой. Где же замок к нему? В самой лавке Кострова? У него в доме?

Но теперь лезть туда себе дороже. Пока Лещинский здесь, даже атаман не решается — мне-то куда вперед паровоза рваться. Я взвесил в руках холодный металл, спрятал ключ обратно в сундук-хранилище и лег.

* * *

Мы с Мироном подшивали доски на веранде, со стороны въезда в станицу послышался стук копыт. Я поднял голову — по улице чинно ехали всадники в серых офицерских шинелях, а с ними пара незнакомых казаков. Я подошел к плетню, проводил их взглядом до станичного правления.

— Важные опять какие-то гуси пожаловали, — коротко бросил Мирон, откладывая молоток.

— Похоже на то, — сказал я, почесав затылок.

«Видать, письмо атамана все-таки дошло до Ставрополя, и в штабе перевесили эту головную боль на других. Наверное, на секретную часть», — подумал я.

Уже через час ко мне прибыл вестовой от атамана. Я переоделся и направился за очередной порцией новостей.

Лицо у Трофимыча было озабоченное, но довольное:

— Ну, Гриша, приехали те, кого мы ждали. Наказной атаман Рудзевич передал это дело, и вот из секретной части штаба пожаловали офицеры. Нам только на руку. А то от этого хлыща проходу нет последние дни, всю душу вынул, стервец, — сплюнул атаман. — Сейчас с Лещинским разбираются, документы его проверяют. У них полномочия посерьезнее, чем у помощника полицмейстера. Этому кренделю теперь не отвертеться.

Я кивнул, но на душе было неспокойно. Чуйка говорила, что от этого однорукого ждать можно чего угодно. Загонят его в угол — выкинуть может любую дичь.

Вечером того же дня Ефим наконец-то закончил с печью в доме, чему все домашние были рады. Особенно светилась Аленка.

Печник заглянул и в баню:

— Баня готова. Просохла печь как надо, можно топить по полной.

Я устроил небольшой праздник, разгрузочный вечер. От постоянной круговерти забот уже умаялся, голову тоже иногда разгружать надо.

Позвал всех, кто помогал: Мирона, Трофима, Проньку, Сидора, Ефима. Ну и дед к нам присоединился. Его только попросил кости долго не греть — возраст все-таки.

Полок и лавки в бане были уже готовы. Пронька натаскал холодной воды в бочку. Баню протопили от души — градусника, как в моей прошлой жизни, тут не имелось, но по ощущениям жар был под сотню.

На веранде стоял стол, а на нем — немудреные закуски. Трофим приволок сушеной соленой рыбки: хорошую связку тарани и четырех каспийских леща, как их сосед обозвал.

— Давно лежали, часу своего дожидались, — с улыбкой прокомментировал он.

Сидор притащил с ледника небольшой бочонок пива и такой же — с квасом, литров по десять каждый. Сам проявил инициативу или работнички сговорились — история умалчивает, но к столу пришлось.

— Холодненькое. У Тимофеевны прямо на леднике стояло. Нынче погуляем, братцы, — разливал по кружкам пенное здоровяк.

Пиво было домашнее, не крепкое — три-четыре градуса, не больше. Из ржаного солода Тимофеевна варит. Но хмель чувствовался.

— Обычно оно мутное, а тут я попросил бабку процедить — гляди, какая красота, — улыбался Сидор.

Я заранее навязал десять веников: восемь дубовых, крепких, и два — из можжевельника. В прошлой жизни иногда такие пользовал, решил и здесь освежить ощущения. С ними только аккуратнее надо — потом как после порки розгами с полока слезешь. Запарил веники в тазу и оставил доходить.

Зашли внутрь. В бане стоял аромат можжевельника и свежего дерева. Дед, присев на нижнюю лавку, с удовольствием вздохнул:

— Вот это благодать… Спасибо, внучек.

Веники распарились как надо: листья не осыпались, ветки гибкие, а запах…

— Ну давай, Сидор, полезай на полок. Как и обещал, — сказал я.

Сначала разогнал над ним пар. Здоровяка пока не пробирало.

— Ну-ка, Трофим, плесни на камни ковшик.

От камней пошел жар, уши в трубочку сворачиваются. Я повторил процедуру и стал, сначала медленно, потом ускоряясь, парить Сидора — с ног, постепенно переходя на спину.

— Хорошо-то, как, — пробормотал в доски здоровяк.

Я прибавил темп. Трофим снова по моей просьбе добавил воды на каменку.

— Кажись, хорош, — выдохнул Сидор. — Припекает уже.

Он поднялся с полока, его слегка повело, но потом как ветром сдуло из парной — только пятки сверкнули. Я тоже вышел на веранду и прыгнул в пруд следом.

— Ну ты зверюга, казачонок, — сказал он, довольно щурясь. — Меня так в жизни не парили. Думал, выдержу, а тут, гляди, чуть не сомлел. Добре, добре, — хлопнул он меня по спине.

— Дай-ка сюда тот, колючий, — попросил Трофим, кивая на можжевеловый веник. — Спину прихватило намедни. Пронька, чаво уши развесил — давай, батю похлопай.

Пронька хорошо прошелся по спине и пояснице отца — видать, насмотрелся, как я дубовыми Сидора парил, и решил повторить то же самое колючими.

— Ох, мать твою… Изверг, полегче!

Спина у Трофима теперь была исцарапана, с кровоподтеками. Я по прошлой жизни знал, что после можжевеловых веников такое бывает. Мирон, сидя на полке повыше, лишь ухмылялся. Дед держался, как стойкий оловянный солдатик.

Я вышел на веранду, взял ведро, куда заранее развел хороший кусок соли. Все уселись кто на полок, кто на лавки, и я стал ковшик за ковшиком поддавать.

Через какое-то время видимость в парилке стала нулевая — соль стояла в воздухе плотной завесой и медленно шапкой опускалась от потолка к полу. На языке и коже она ощущалась. Для дыхания — самое милое дело, знаю по опыту.

Дед, весь красный, сидел в старой папахе:

— Добре, внучек… Ох, хорошо… — только и мог выговорить он.

Когда жар стал нестерпимым, первым не выдержал Пронька:

— Все, я больше не могу! — рванул к выходу и с гиком сиганул в пруд.

Мы посмеялись и полезли следом. Резкая смена температуры будто ударила по всему телу, кожа покрылась мурашками. Пруд был ледяной, но после бани — самое оно. Я всплыл, отфыркиваясь, глотнул воздуха. На небе уже светились первые звезды. Голова была легкой и пустой — все заботы будто отползли куда-то прочь.

Вылезли, завернулись в холстины и уселись за стол на веранде, запалили керосиновую лампу. Сидор уже разливал пиво по кружкам.

— Ну, за баню, братцы! — Сказал Трофим.

— За баню, — хором ответили все.

Пиво оказалось с легкой горчинкой. Шло хорошо, особенно после пара. Я много не пил — возраст все-таки — перешел на холодный квас.

Взял кусок тарани — суховатая, жесткая, но соленая в меру. Трофим, обсасывая хвост леща, говорил:

— Вот это дело, братцы. Я прямо заново родился. Теперь, пока такую баню у себя не выстрою, спать не смогу.

Мы захохотали.

Посидели недолго. Поговорили про урожай, лошадей, охоту. Даже дед, обычно молчаливый, рассказал пару историй со службы.

Потом снова полезли в баню, но уже без сильного жара — просто посидеть, подышать. И снова — в пруд. Тело стало легким, будто всю накопившуюся с того дня, как я очнулся в графской усадьбе, усталость кто-то снял рукой.

«Вот ради таких моментов и стоит жить», — мелькнуло у меня в голове, когда я, сидя по шею в прохладной воде, смотрел на звезды.

* * *

На следующее утро я, как и договорились, встретился с Яковом у ручья. Пластун подошел к делу всерьез. Показывал, как перемещаться по лесу, по камням, по траве. Объяснял, как боковым зрением подмечать кочки, ветки, где ступать, а что обходить.

— Переноси вес плавно, как кошка. Во-от. Добре. Но еще трудиться и трудиться тебе, казачонок.

Я старался, но с первого раза многое не выходило. Ноги путались, ветки хрустели под сапогами. Яков только хмыкал:

— Не спеши. Терпение — первое дело пластуна.

Днем, возвращаясь домой, увидел у лавки Кострова группу людей. Офицеры о чем-то оживленно говорили с атаманом. Лещинский стоял поодаль — серый, вымотанный, зенки бегают. Он поймал мой взгляд, и в тот миг в его глазах мелькнула такая ненависть, что я сразу понял: нужно быть начеку.

К вечеру Захар принес весть: Лещинский исчез. Собрал пожитки, взял казенную лошадь и ушел по тракту.

— И не один, — добавил Захар. — У него, кажись, помощник объявился из Пятигорска. Атаман велел усилить дозоры.

Перед сном я еще раз проверил калитку, запер ее на щеколду. Сам лег в сенях, положил рядом револьвер. Спал чутко, просыпался от каждого шороха.

Под утро, когда небо только-только начало сереть, сквозь сон услышал, как тихо скрипнула калитка. Резко вскочил, схватил оружие и выскользнул во двор.

Тишина. Лишь ветер шевелил верхушки деревьев. Я шагнул к калитке — и вдруг почувствовал резкую, острую боль.

Успел только краем глаза заметить, как валюсь меж двух бочек. И в тот же миг сознание оборвалось.