С утра взялись за трубы. Земля после ночной росы еще влажная, лопата входила легче. Пронька копал впереди, я шел следом — проверял глубину, подравнивал стенки. Канаву тянули от пруда, который Сидор как раз заканчивал рыть, вверх к ручью. Осталось немного, до обеда должны были управиться с землей.

К обеду станичники и без меня с траншеей справились. Трубы Андрей Сазоновский сделал так, что концы стыковались: одна в другую входила. Главное — положить их с уклоном, а это самое сложное на такой дистанции. Стыки промажем глиной. Печник наш Ефим какой-то мудреный состав для этой «замазки» Трофиму подсказал, а я уж лезть не стал. Не везде свой нос пихать приходится, и слава богу.

Мы довели траншею до ручья, и нужно было сделать самое сложное. Водозабор с так называемого водопада Мирон сделал из лиственницы. Конструкция простая: вода отводилась с этого небольшого водопада в сторону к трубе и там уже попадала в нее. Эту часть тоже пришлось из дерева городить. Ну а что поделаешь, магазинов с сантехникой в нашей станице нет и не предвидится. Решили не мудрить: если в будущем все будет работать, уже можно подумать и о том, чтобы заказать то же самое из меди, например. Но Мирон уверяет, что лиственница долго простоит.

После обеда начали соединять всю конструкцию. Почти все трубы хорошо подходили друг к другу, по принципу «папа-мама». Трофим с Мироном, когда раскладывали их рядом с траншеей, этот момент проверяли особенно, и если находили такие, что не стыкуются, то меняли местами.

— На аршин, не меньше, — буркнул Мирон, примеряя брусок. — Глубже не стоит, потом и достать трудней будет.

— Главное, чтоб не перемерзло, — ответил я. — А там, глядишь, и зимой вода пойдет.

Плотник хмыкнул, вытер лоб рукавом.

— Смотрю я, Гриня, у тебя все не как у людей. То баню с предбанником выдумал, да еще и печку вывел туда, теперь вот вода в трубе. Эх, мудреный ты казачонок…

Мы оба засмеялись. Дед из-под навеса тоже поддакнул, довольный:

— Хохочете, работнички, гляжу?

Солнце припекало знатно, в воздухе пахло сырой глиной и дымом из соседнего двора. Мы дошли до поворота канавы, где нужно было уложить колено. Мирон опустился, поправил трубу и кивнул мне:

— Все, Гриня, как эта замазка Ефимкина застынет, можем воду пускать.

Он отошел в сторону, оглядел весь ход канавы. От ручья до самого двора тянулась ровная линия. До завтра все должно просохнуть, и тогда дело будет сделано.

Пока стояли, я краем глаза заметил движение у ограды — будто тень скользнула вдоль забора, а потом исчезла. Неясно, человек это был или просто кошка какая.

— Видел? — спросил я вполголоса.

— Чего? — не понял Мирон.

— Да так… показалось, наверное, — махнул я рукой.

Мирон выпрямился, размял спину.

— Пойду-ка, взгляну, чего там Сидор делает. А то ушел и с концами, а ну храпит уже? — сказал он и ушел к сараю.

Я остался один. Ветер чуть качнул калитку, доска скрипнула. Я подошел, осмотрелся и на земле приметил свежий след сапога. Широкая пятка, гвозди вбиты странным образом. Этот след я, конечно, сразу узнал. Присел, осмотрел внимательнее. Земля мягкая, след четкий, значит, приходил недавно.

Поднял взгляд на улицу — пусто. Лишь собака во дворе напротив подняла уши и уставилась в ту же сторону.

— Ладно, — пробормотал я. — Если кто шастает, сам себя выдаст.

* * *

Позже Мирон притянул из сарая пару досок, присел у порога и стал строгать.

— Смотри-ка, — сказал он, — из этой доски стол выйдет, как у приказчика в Пятигорске.

Я сел рядом, взял в руки щепу, повертел. Дуб и правда хорош.

— Стол нам нужен, да. Еще лавки вдоль стены и кровати всем, — ответил я.

Мирон кивнул, улыбаясь:

— Девчонки у тебя как пташки. Им и небольшие сгодятся. Сделаю ладно, чтоб лет десять стояло.

Мы с ним обговорили размеры. Я принес эскизы всего, что нужно в хату по мебели. И вышло довольно много. Нужны были четыре кровати, большой обеденный стол на кухню, туда же две широкие лавки, в комнаты — шкафы для вещей, чтобы в каждой такой был. Еще в мастерскую себе прочный верстак, за которым можно и стоя работать. Ну и полки кое-где да табуретки.

— Ну ты и дал, Гриша! — почесал голову Мирон. — Я, глядишь, и до осени не управлюсь.

— Ты не переживай, не горит. Начни со стола да кроватей. А если что не сможешь, то из Пятигорска потом уже привезем. Но вообще тут мудреного ничего нет.

— Да, погляжу, — окинул он взглядом дом и баню, — мудреного и правда от тебя нечего ждать! — Мирон расхохотался.

— Слыхал? Из Пятигорска чиновник пожаловал.

— Какой еще чиновник?

— Да говорят, помощник полицмейстера. Мол, проверку проводить будет. У станичного правления остановился, с бумагами, с печатью.

Я нахмурился:

— Проверку чего?

— А кто ж его знает. Народ шепчет — будто про деньги какие-то выведывает. Гаврила Трофимыч тоже с утра через станицу проходил, мрачный был, даже меня не приметил.

Мирон говорил спокойно, но тревога в его голосе чувствовалась. У нас в станице просто: друг друга все знают, и полицейские чины сюда почти не совались никогда. Все внутренние дела всегда на казачьем кругу решались.

— Ты видал его, чиновника-то? — спросил я.

— Краем глаза видел. Высокий, в сером сюртуке, на плече повязка — видать, ранен недавно. Говорят, чин у него немалый, да и какая-то бумага от полицмейстера имеется.

— Ранен… — повторил я тихо. — Вот совпадение.

Мирон посмотрел на меня исподлобья:

— Ты, Гриня, аккуратней будь. Взгляд мне твой что-то не нравится.

— Понял, — коротко сказал я. — Гаврила Трофимыч разберется, не впервой ему.

Мы постояли молча. За забором доносился стук топора — Пронька возился с дровами. Мирон вернулся к доскам, а я пошел по двору. Солнце уже клонилось к горизонту.

Возле калитки снова увидел след. Не тот, что утром, а свежий, чуть сбоку — будто снова подходили. Пригляделся: след похож, только отпечаток глубже.

«Не показалось», — мелькнуло в голове.

Оглянулся — никого. Только баба с коромыслом прошла по улице, да у кузни мелькнула лошадь. Но чуйка уже подсказывала беду.

«Ну ладно, — подумал я, — вечером глянем, что у нас за гости».

Решил сходить к атаману — узнать про чиновника и чего ему надобно. Надел чистую рубаху, штаны. Гаврила Трофимыч был у себя, курил трубку на крыльце. Увидел меня, кивком позвал в горницу.

— Знал, что придешь, — хрипло сказал он, притворяя дверь. — Чиновника видел?

— Только краем глаза. Мирон сказывал.

— Лещинский, помощник полицмейстера. С бумагой приехал: мол, розыск ведут казенных денег, похищенных. Говорит, есть у него информация, что в нашей станице орудуют какие-то бандиты. А я прогнать не могу — бумага серьезная.

Он нахмурился, помусолив губами трубку:

— Самое непонятное: письмо на имя наказного атамана Рудзевича в Ставрополь я отправил, но оно еще дойти никак не могло. А если бы дошло — к нам пожаловали бы из штаба или из жандармерии на худой конец. Мы ведь на границе, дело государственное. Скорее всего был бы офицер секретной части штаба, а уж никак не помощник полицмейстера из Пятигорска. Понимаешь?

— Да. Дело ясное, что дело темное, — сказал я. — И что, Лещинский по дворам искать пойдет?

— Пока непонятно. Сидит, бумаги перебирает. Но я ему сразу сказал: без моего ведома ни шагу. Станица — не его Пятигорск.

Атаман посмотрел на меня пристально:

— А тебе, Гриша, скажу — будь настороже. Плечо у него перевязано. Похож на твоего стрелка?

— Не знаю, Гаврила Трофимыч. В платке тот был, на лице. Но совпадение больно уж прямое, да и следы возле нашего дома видел — сильно на те смахивают. Каблуки приметные, да гвозди.

— То-то же. Сиди тише воды, ниже травы. Пока сам не полезет — не встревай. А коли полезет… — он не договорил, но я все понял. — Подошвы у него Захар уже срисовал. Говорит: именно они. Вот такие дела.

Вернулся домой еще более встревоженный. Если это и правда тот стрелок, то теперь он здесь, под личиной служаки, да еще и при мандате, якорь ему в задницу. И у него есть все возможности меня достать. А я — как мышь в западне.

Вечером следил за улицей, но подозрительных людей не видел. Только новые следы у калитки говорили, что визиты все-таки были. Кто-то явно присматривал за мной.

«Они что, невидимки, что ли, твою дивизию», — буркнул я.

Лег спать с тяжелыми мыслями. Схрон в овраге, пропавшие деньги, стрелок-чиновник — все это звенья одной цепи. И я, выходит, если не в центре этой паутины, то где-то очень рядом.

Завтра нужно будет пускать воду, а в голове одна дума: как размотать этот долбанный клубок с загадками.

* * *

Замазка схватилась. Мы еще раз прошлись по всей линии: проверили глиняные подставки, подсыпали песка с гравием, где яма вышла глубоковатой.

— Ну что, пробуем? — спросил Мирон, притопывая у ручья.

— Давай, — кивнул я. — Только сначала у двора глянем, чтоб ничего не разошлось.

Я махнул Проньке, тот встал у конца трубы. Мирон отвернул деревянную задвижку на желобе. Вода лениво пошла по доскам, потом, будто подумав, рванула веселее. Я прижался ухом к трубе — слышно было, как она шуршит по глиняному нутру, перекатывается, набирает ход.

— Идет, кажись! — крикнул я.

У двора Пронька пригнулся к выпуску. Сначала повеяло влажной прохладой, потом тонкой струйкой показалась вода, споткнулась на крошке глины, фыркнула — и вдруг как даст ровной струей в ведро.

— Ух, — выдохнул он, засмеялся по-мальчишечьи. — Пошла, Гриня, пошла родимая!

Дед крякнул от удовольствия, подал второе ведро. Аленка с Машкой выскочили из хаты, застучали пятками по крыльцу, ахнули. Машка сразу ладошки подставила — холодно, визжит от радости. Я стоял и ловил себя на том, что тоже улыбаюсь, как дурень. Струя была ровная, без рывков. Не напор, конечно, как из крана, но для всех присутствующих, включая, пожалуй, и меня самого, это уже было маленьким чудом.

Мирон сунул палец, кивнул:

— Чиста водица. Значит, нигде не сыпануло.

— Присмотрим пару дней, — сказал я. — Если не потечет и не сядет, значит, дело сделали на славу. А пока давай канаву щитами закроем.

Набрали еще ведро, и вода побежала дальше, в пруд.

С ним закончили возиться еще вчера. Сидор выровнял котлован, стенки подрезал ровно. Дно утоптали, обмазали жирной глиной, чтоб вода держалась, а по бортам Мирон вогнал лиственничные плахи. Сверху камнем обложили, чтоб не размывало. Получился прудок невелик: шага полтора на полтора, да по грудь глубиной. Самое то после бани — сигануть да голову окунуть. Ну и для полива тоже милое дело.

— Красота-то какая! Эх, а карасей бы сюда, Гриша, парочку — глядишь, развелись бы, — сказал Сидор, почесав затылок.

Я усмехнулся:

— Не выйдет, Сидор. Вода-то для бани будет, теплая да мыльная. Рыба в такой долго не проживет. Вымрет вся. Да и летом шибко жарко, а зимой и промерзнуть может. Для развода пруд большой надо. Но дури у тебя много, можешь начинать вон отсюда, — я махнул в сторону, — и до обеда.

— Как это? — удивился простой и наивный здоровяк.

И все рассмеялись такой немудреной шутке. Поняв, над чем все ржут, Сидор тоже загоготал.

— Ну, — протянул он, — зато нырять теперь как в ключевую. Хоть собирай соседей каждую седьмицу.

— Вот и соберем, — ответил я. — Как баньку доделаем, Сидор, я тебя так вениками отхожу, что из этого пруда в парилку зайти не сможешь.

— Спасибо, братцы, — сказал я станичникам. — Куда бы мы без вас.

— Да брось, ишь как все ладно выходит. Ты как энтот энженер тут командуешь, и не скажешь, что у самого еще и усы не растут. Да и мы столько нового узнали, любо-дорого, — улыбаясь сказал Трофим, и станичники его поддержали, похлопав меня по плечу. А дед, гордый, выпятил грудь и стал ус на палец мотать.

С баней тоже осталось немного доделок. Надо полок с лавками сделать, бочку для холодной воды купить, ну и с печкой что-то колдует там Ефим. Обещался на днях первый раз протопить.

Как говорится, раз пошла такая пьянка, я решил сразу сделать к бане небольшую веранду. Когда из предбанника выходишь — с нее сразу можно в пруд залезать. А так на ней и от солнца укроешься, и чай попить из самовара.

Мирон дал задание Сидору с Трофимом. Те принялись веранду размечать, таскать камни под лаги, на которые потом полы стелить станем. Заодно доски для нее тоже отбирали.

Мирон стал размечать стол на кухню. Я присел рядом, еще раз сверился с эскизами. Как Ефим с баней закончит, надо будет и в доме печь поправить. Трубу заменить на новую, что я из Пятигорска привез, всю чугунину поменять, ну и дымоход хорошенько от сажи очистить.

Что-то тупанул, раньше не загнал его этим заняться. Но я ведь в прошлой жизни не строитель. Больше по части ухо отрезать или из АКМа по басурманам пострелять. В общем, новую чугунную плиту на печь Ефим тоже скоро поставит — и будет красота.

В доме пахло свежей стружкой и хлебом. Аленка из печи вытащила два каравая, потом еще и пирог с ягодами. Обустраиваемся понемногу как надо. И дед довольный ходит. В таких условиях он и не жил никогда. На воду, что потихоньку наполняет пруд, по-моему, каждый час ходит смотреть.

— Мирон, — сказал я, — завтра пораньше начни кровати. Машка умаялась уже на полу спать.

— Понял, — кивнул он. — А стол к воскресенью, даст Бог, сколочу.

Заглянул Сидор — весь в глине, морда в полосах от пота, довольный, как конь.

— Копанец твой, Гриша, не зря рыли, — запыхтел он. — Пруд держит. Если дожди ударят — не должно размыть, отвод по трубе пойдет. Уже побежала вода под откос к ручью.

— Ладно, Сидор, — похвалил я. — Завтра с утра глянем еще раз все стыки на трубах — и добре.

Сели ужинать во дворе. Дед хлеб крошил, покрякивал, рассказывал, как в молодости порой таскали воду с дальнего колодца, по две версты, а тут, мол, из трубы. Аленка молча слушала, улыбалась глазами. Машка уже клевала носом, уткнувшись мне в плечо. Мирон, пережевывая, глянул на улицу поверх плетня:

— Опять кто-то шаркает, — сказал негромко.

— М-да, — ответил я, подливая кваса. — Кому-то неймется, видать.

— Ляжем пораньше, — сказал я деду. — С утра работы опять по горло.

Легли. За стеной шептались девчонки — двери между комнатами Мирон еще не поставил, слышимость отличная. Я уже начал дремать одним глазом, когда где-то у ворот собака гавкнула. Открыл глаза, осторожно, чтоб не скрипнули половицы, соскользнул с постели, сунул за пояс револьвер, босиком вышел на крыльцо.

Темно. На небе тучи, луна почти не светит. Ветер качнул петлю на дверце. Я, пригибаясь, мягко ступая, дошел до калитки. Улица пустая. Только на углу у лавки Кострова мелькнула полоска света — будто кто-то прикрыл свечу ладонью и тут же задул. Я задержал дыхание и стал вслушиваться.

Уловил тонюсенький свист. Раз. Пауза. Еще один. Похоже на условный знак — свой — чужой.

— Ну-ну, — сказал я себе одними губами. — Гуляй, гуляй.

Постоял еще немного, пока ноги не начали мерзнуть, и вернулся в дом. Револьвер положил под подушку. Сон пришел не сразу. В голове крутились мысли: Лещинский с бумагами, следы у ворот, схрон, деньги… В какой-то миг провалился и отключился.

Утром я вскочил от истошного крика петуха. Умываться пошел к нашему пруду — струя чистой воды продолжала бежать ровно. Сам копанец уже наполнился до максимальной отметки, и излишки стекали под угор.

Дед вышел на крыльцо, засмеялся, увидев, как я обмываюсь и фыркаю. Аленка ведро наполнила, Машка присоединилась ко мне, повизгивая.

Поели наскоро и с Мироном двинули в сарай — глянуть доски и договориться, что первым будем делать. Дальше занимались делами — их еще непочатый край.

В полдень по улице прошелся Лещинский — чистый такой, в сером сюртуке, со своей рукой на перевязи. Остановился у ворот, как будто случайно, глянул во двор — вроде ни на ком взгляд не задержав, но я почувствовал его нутром.

— С водой справились? — сказал он вежливо, даже будто приветливо.

— Справились, — ответил я так же. — Дело не хитрое.

— Порядок — он в мелочах, — сказал, улыбнулся и пошел дальше.

— Важный какой гусь, — тихо сказал Трофим.

— Угу, — отозвался я. — Поглядим на этого селезня.

Под вечер с Мироном устанавливали стол. Еще шлифануть его надо да маслом каким покрыть — и будет отлично. Дед Машке из обрезков деревянную куклу вырезал, она прыгала от счастья. Казалось бы — живи да радуйся. Но чуйка покоя не давала.

Я специально прошелся по улице — у Костровой лавки двери были прикрыты, но голоса доносились, и, кажется, там кто-то ругался.

— Поздно нынче, Савелий, — сказал я, остановившись. — Лавку разве не закрываешь?

— Закрываю, — отозвался он изнутри, будто с трудом. — Сейчас, Гриня, досыплю сахар — завтра чтоб не бегать.

— Досыпай, — кивнул я и пошел дальше.

Вернувшись, я задержал калитку ладонью и подумал, что на щеколду буду закрывать. Так-то в станице у всех двери в хату и ворота почти всегда открыты. На ночь посажу Проньку — пусть лежит в сенях, а сам сяду под окном. Предчувствие нехорошее.

На закате я уселся под окном, скрывшись за двумя высокими коробами, плетеными из лыка. У нас в деревне в прошлой жизни такие называли пестерь. Они иногда небольшие бывают, а эти — здоровые. Помню, у меня такой был с лямками — по грибы ходить.

Рядом со мной лежал небольшой перекус: два куска пирога да кувшин с квасом. Я сделал глоток и замер. Откуда-то потянуло табаком. Раздался свист — знакомый, похоже, такой сегодня уже слышал.

— Ну, давай заходи на огонек, ублюдок, — сказал я одними губами. — Поговорим по душам.

Внезапно кто-то перегнулся через калитку и откинул щеколду. Во двор, пошатываясь, ввалился невысокий человек. Лунный свет на мгновение упал на его лицо. Это был лавочник Костров. Без шапки, одежда порвана, из разбитой губы сочилась кровь.

Я поднялся с земли. Он сделал шаг в мою сторону, дрожа, протянул какой-то маленький темный предмет.

— Держи… — прохрипел он и тут же рухнул на землю, успев выдохнуть: — От Лещинского… Все знает…

Я рванулся к нему, но в этот момент с улицы в калитку уверенно вошел сам Лещинский и достал из-за пояса револьвер.

— Ну что, казачонок, — тихо сказал он, — похоже, пора заканчивать наши игры.