Щелчок был глухой, но вполне узнаваемый. Я бросился в сторону, перекатываясь по мокрой траве. Почти сразу бахнул выстрел — пуля прошла где-то над плечом, срезав ветвь терновника.

«Выходит, ждал, уже готовый к стрельбе. Это не залетный персонаж», — мелькнуло в голове.

Я откатился за куст, в руке появился револьвер. В овраге запахло порохом. Места, откуда стреляли, с этой позиции я не видел. Черта с два — может, у него и второй ствол имеется, рисковать своей шкурой не хочется вовсе.

— Эй! — крикнул я. — Кто стреляет⁈

Ответом стало еле слышное шуршание — кто-то отползал, стараясь уйти в сторону балки. Я, прижимаясь к земле, осторожно выглянул.

В стороне ручья мелькнула тень: человек в темной накидке, возможно, бурке, пригибаясь, вел за уздцы лошадь. Старался прикрывать корпус животным. На лице — намотан платок. Ковбой, черт бы его побрал.

«Горец? Нет, не похоже. Станичник? Тоже маловероятно. Кто это, твою дивизию?»

Подождал еще секунду и, когда фигура почти скрылась за камнями, метнулся вниз по склону, стараясь идти вдоль ложбины, чтобы под ногами не скрипел песок. Меж кустов мелькнула белая лошадь, и неизвестный вскочил в седло.

— Стой, урод! — рявкнул я.

Он обернулся, в руке блеснул ствол револьвера. Я успел выстрелить первым. Лошадь дернулась. Седока развернуло назад, но он удержался и рванул поводья. Тоже выстрелил в мою сторону, но толком прицелиться не успел — пуля ушла куда-то в ту степь.

Пара секунд — и всадник исчез за холмом. Я бросился следом, но тропа вилась между кустами, а дальше уходила на каменистый откос. Снизу донеслось цоканье копыт — уходит.

Я стоял, переводя дыхание, и пытался понять: «Что это было?»

По всей видимости, меня тупо хотели подстрелить. Знали мой регулярный маршрут, подготовили засаду и отход грамотно спланировали. И сигналка эта хитрая — видать, на тот случай, если стрелок зазевается, должна была его в чувство приводить. Такой себе датчик движения XIX века.

Я вернулся на тропу, осмотрел место выстрела. Ничего, кроме тех же самых характерных следов, не обнаружил. Тогда пошел к месту своей первой лежки и стал искать, куда могла угодить пуля.

Помнилось: срезала ветку кустарника, а дальше… Провел мысленно линию огня и уперся взглядом в ствол сосны, отыскав место попадания. Подошел и, расковыряв ножом, вытащил пулю.

В том месте, куда она угодила, дерево было рыхлое, изъеденное жучками — видимо, поэтому форма почти не деформировалась. Покрутил ее в руках. Пуля яйцевидной формы. Прикинув так и этак, пришел к выводу, что, скорее всего, «доброжелатель» стрелял в меня из винтовки Дрейзе 1849 года.

Редкое в этих краях оружие, разве что случайно попадает. В мой первый визит в Пятигорск такая была в оружейной лавке, а во второй — уже не нашел.

Возвращался после своих изысканий уже ближе к девяти утра, а в голове все еще звучал тот выстрел. Никаких новых догадок не появлялось.

Лошадь под навесом у калитки тихо заржала, встретив меня. Я провел рукой по холке, прислушался — во дворе тихо, только петух у соседей разорался.

Дед сидел на лавке, в новой жилетке. Увидев меня, сузил глаза.

— Где долго шляешься, Гриша?

— Бегал, — коротко ответил я. — Все как обычно.

— А морда у тебя — будто только из драки, — буркнул он. — Говори, что стряслось.

Я молча достал из-за пазухи пулю и положил ему на ладонь. Старик поднял бровь.

— Это что еще за таке?

— Стреляли в меня, деда. Там, где я бегаю, сторожок поставили. Хорошо, волос приметил и стрелку сигнал не подал. Если бы проморгал…

Дед помолчал, долго крутил пулю между пальцами, потом тяжело выдохнул:

— Не нравится мне это, Гриша. Слишком уж мудрено. Ежели горцы… Да не, не похоже на них. Сам что думаешь?

— А черт его знает, прости господи, — перекрестился я. — Может, и горцы за Умара мстят, а может, от Жирновского привет. Хотя ума не приложу, на кой я ему сдался. Но граф точно знает, где меня искать.

— А Иваны те, которых ты уму-разуму поучил в Пятигорске, могут?

— Да не, деда. Я там чисто сработал, живых не осталось, кроме бабы. Но та и не видала ничего — я в маске был. Хотя…

— Чаво еще?

— Ну, могла понять, что я… как бы это сказать… подросток, в общем. Не взрослый муж. А коли догадалась да своим напела, то они и перетрясти могли город. Узнать, кто приезжал, кто что серьезное покупал. В общем, непросто, но связать два и два, наверное, могли. Блин, деда, рука тогда на бабу эту не поднялась…

— Ну, Гриша, крови лишней, если можно, избегать всегда надобно. И то, что ты ее в живых оставил, дело доброе, — он почесал затылок и добавил тихо, почти шепотом: — Гавриле Трофимычу скажи. Пусть прознает, у кого такое ружжо немецкое имеется. Редкость большая, а вдруг выйдет?

Я кивнул, покосился на работников, которые возились с баней. Сидор копал небольшой прудик, в котором будет скапливаться вода. Излишки станут уходить обратно в ручей.

По плану — вкопать трубу, и будет слив, как в ванной, за участок выходить. Там тоже небольшую канавку прокопаем.

— Ладно, дед, пойду до Строева дойду — авось атаман что посоветует.

Атаман стоял у колодца, подставив лицо под утреннее солнце. Услышал шаги, обернулся.

— Григорий? Что стряслось?

— Здрав будь, Гаврила Трофимыч, дело срочное, — сказал я, доставая пулю. — Под Волчьим оврагом стреляли в меня и, видать, знали, что я там пробегаю.

Атаман нахмурился, повертел в пальцах свинец.

— Форма какая диковинная…

— Видать, стреляли скорее всего из винтовки Дрейзе. У немчуры на вооружении стоит, но в наших краях редкость большая. Больше месяца назад, как был в Пятигорске в оружейной лавке, там такая продавалась. А вот когда в последний раз зашел — не было.

Он прищурился:

— Где точно это случилось?

— В версте от станицы, за терновником. Насторожили бутылку, волос привязали. Я должен был так сигнал подать стрелку и под выстрел вылететь. А заметил — случайно вышло — и зашел немного со стороны. Увидел тень в темном. Похоже, черная бурка длинная накинута, на лице — маска или платок. Лошадь у стрелка рядом дожидалась, все продумал стервец.

— Ну я подобрался и пальнул. Точно попал: видал, как того развернуло в седле, но удержаться сумел и дал шенкелей. Ушел супостат.

Гаврила выругался.

— Знать бы, кто… Сейчас гадай: горцы ли, али кто еще. А может… — он замолчал, глядя прямо на меня. — Может, кто из наших, кому ты, парень, поперек горла стал.

Он еще помолчал, вертя пулю, потом кивнул:

— Сделаем так. Никому ни слова, языком об этом не трепи. Я пластунов пошлю со следопытом Захаром — глянут место. А ты пока по станице без дела не шатайся. Вон хозяйством своим занимайся — все никак не угомонитесь, долбите и долбите там что-то! Он махнул рукой в сторону нашей новостройки.

— И еще — не бегай больше по той тропе. Коли невмоготу, каждый раз направление меняй и не повторяйся.

— Принял, Гаврила Трофимыч.

— Ну и добре, — он вернул мне пулю. — А теперь иди, отдыхай, да смотри, не учуди чего.

Дойдя до двора, я передал деду наш разговор с атаманом, переоделся и включился в работу, которая наконец-то уже близилась к завершению. Первым делом занялся подставками для труб. На триста метров канавы нужно было их много — штук двести, если ставить через каждые полтора метра.

Прикинули: делать из глины. Обожженные простоят дольше дерева, не сгниют в первый же год. Мирон сколотил форму из досок, а я набивал ее глиной, трамбовал и ставил сушиться под навесом. Потом все это придется обжигать — морока, конечно, но куда деваться.

Тем временем Мирон с Трофимом и Пронькой вовсю занимались баней. Сруб уже стоял, шла работа с крышей.

Мирон все норовил, как положено, глиной баню обмазать, но я настоял этого не делать. Видать, здесь так принято, чтобы щелей не было.

А я был уверен: такая баня дышать не будет. И внутри штукатурки мне тоже не надо. На меня, конечно, подивились, но недолго.

Баня дышать должна. Если сруб правильно выставлен, да между бревен мох положен как следует — больше ничего и не требуется.

По крайней мере, так сосед в прошлой жизни говаривал, когда я ему в нашей вологодской деревне помогал. Эх, помню, как мы в мае в воду прыгали, когда в половодье Северная Двина из берегов выходит, аж до самого дома вода, будто море…

И здесь, думаю, все работать будет как надо. К черту эту глину на бревнах — только портить.

Печник Ефим, мастер лет пятидесяти, коренастый, с умными глазами, уже вовсю с печью управлялся. Котел на пятнадцать ведер вмонтировал прямо в кладку, ловко орудуя кельмой и уровнем.

— Гриша, глянь-ка, — позвал он меня. — Колосники сюда ставлю, тяга хорошая будет. Дрова хоть сырые пихай — прогорят.

Я одобрительно кивнул:

— Делай, Ефим, как знаешь. Ты тут мастер.

К обеду Аленка с Машкой позвали всех к столу.

Расставили миски с дымящейся картошкой в мундире, положили по куску сала с прослойкой мяса, поставили глиняный кувшин с квасом.

К вечеру закончили с черепицей. Трофим и Пронька слазили с крыши усталые, но довольные. Стояли, разглядывали свою работу. Крыша теперь лежала ладно. Края подрезали аккуратно, на конек медную полосу положили — вода с дождем не попадет.

— Ну вот, и крыша готова, — вытер пот со лба Трофим. — Теперь хоть ливень — внутри сухо будет.

Я кивнул, глядя на темнеющую кровлю бани. Теперь она вместе с домом смотрелась очень здорово. Эти строения заметно выделялись на фоне соседских соломенных крыш.

Завтра Мирон начнет предбанником заниматься. Помещение почти на две сажени вышло. Плотник будет тесом зашивать. Печник Ефим принес глину, начал выводить топку в предбанник.

— Ну ты, Гриня, и учудил, — усмехнулся он. — Не видывал такого. А сейчас гляжу — ладно выходит.

— Конечно, Ефим. Сиди на лавке да подбрасывай дровишки, а угар в баню не идет. И не жарко за огнем сидеть. Одно удовольствие. Ну и зимой тут тепло будет, когда баня топится. В общем, одни плюсы, правда возни побольше.

— Да не особо, Гриня, добре, добре выходит.

Я и про отвод воды не забыл.

Канаву под баней вырыли, глиной обмазали, потом песком с галькой засыпали. Вода из бани будет по ней под горку стекать.

— И откуда у тебя это все? — кивнул дед на баню и дом.

— Не знаю, деда. Ну а что? Надо все по-людски сделать, чтобы нам удобно было. Для себя же стараемся.

Я усмехнулся:

— Вот коровы еще не хватает. Но, думаю, мы ее сей год заводить не станем. Это уж на будущий: скотник поправим да расширим. И купим буренку — пускай Аленка управляется. А пока от Трофима молочка поносим.

— Любо, Гриня! — дед тяжело вздохнул. — Вот бы Матвей, царство небесное, порадовался такому помощнику. Да и матушка твоя…

Он сглотнул и перевел взгляд на небо.

* * *

Днем, на следующий день, ко двору подошел сам Гаврила Трофимыч. Остановился у калитки, кивнул мне:

— Гриша, пойдем-ка, место-то глянем.

Я отложил глиняную подставку, вытер руки о портки.

— Сейчас, атаман, умоюсь да хоть портки сменю.

Сунул за пояс револьвер, проверил нож. Дед с лавки молча проводил нас взглядом. Мы двинулись в сторону оврага. С нами были пластуны: Артемий — здоровяк с медвежьими плечами, Яков-старшина и Захар-следопыт.

Шли не спеша, делая вид, будто просто осматриваем окрестности. Я отметил, какой легкий шаг у пластунов: вроде здоровые мужики шагают, а ни единая веточка под ногой не хрустнет. День стоял ясный, солнце припекало. В воздухе пахло полынью и нагретой землей.

— Вот тут, — показал я на развилке троп. — Здесь волос был натянут.

Захар присел, внимательно оглядел землю.

— Следы видны, — ткнул он пальцем. — Каблук широкий, не наш. И от лошади вот следы.

— Горская кобыла? — спросил Яков.

— Сомневаюсь, — покачал головой следопыт. — Больно аккуратно подкована.

Пошли дальше, вдоль балки. В низине, за поворотом, я заметил темное пятно на земле.

— Костер тут был, — сказал я. — Недавно.

Подошли ближе. В ложбине чернел пепел, еще пахло гарью.

Рядом валялись обгоревшие щепки и клочок холстины. На валежнике — сломанная глиняная кружка.

— Свечу палили, — поднял я кусок застывшего воска.

Атаман нахмурился:

— На варнаков совсем не похоже.

Я отошел к краю оврага, разгреб под кустом сухую листву. Под ней блеснула металлическая крышка.

— Смотрите, казаки.

Артемий лопатой поддел край. Под крышкой оказался неглубокий схрон, а в нем — деревянный ящик. Крышка поддалась не сразу. Внутри рядами лежали завязанные полотняные мешочки и несколько пачек, перевязанных бечевкой.

Атаман наклонился, развязал мешочек — серебро. Рубли зазвенели на ладони. Еще — кредитные билеты, перетянутые и завернутые в бумагу.

— Денег немало, — глухо сказал Гаврила Трофимыч. — И это мне шибко не нравится.

Я лишь пожал плечами: на глаз не скажешь, сколько. Да и считать сейчас не время.

— Так, — атаман коротко кивнул. — Ящик забираем. Про то, что нашли, — молчок. Отпишу наказному атаману сам, тут дело закручивается.

Он, щурясь посмотрел в сторону тракта:

— Думаю, к нам из секретной части штаба какой чин скоро приедет.

— Давай, братцы, все обратно закопаем, как было, кроме самого ящика. К вечеру пост поставим и глянем, кто придет.

А я, переваривая услышанное в голове подумал, что секретные части или канцелярии сейчас выполняют роль, которую в будущем возьмет на себя контрразведка.

Мы аккуратно засыпали тайник, разровняли землю, сверху набросали сушняка и листьев. Возвращались молча: ситуация складывалась совсем уж непонятная.

К вечеру мы снова были на месте. Спрятались в кустах на склоне оврага и сидели тихо. Солнце садилось, тени вытягивались. Вскоре послышался скрип колес и цоканье копыт.

Из-за поворота выехала подвода. Остановилась. Парень спрыгнул и уверенно пошел к кустам — прямо к схрону. Отгреб сушняк, прощупал землю, постоял, выругался себе под нос и вернулся к повозке. Подвода двинулась к тракту.

— Знал, куда лезть, — шепнул Захар.

— Не шумим, — отрезал атаман. — Брать не будем, проследим.

В станицу вошли уже в сумерках.

Парень завернул к лавке на углу — к Савелию Кострову, тому, что всем подряд торгует.

— Похоже, лавочник наш в деле, — тихо сказал Гаврила Трофимыч.

Атаман с двумя пластунами ушли, а мы с Захаром наблюдали до ночи. К лавке подходили разные: бабы за крупой, пара казаков за махоркой, да один в городском кафтане — прошмыгнул. Костров работал как обычно: кому-то колол сахарную голову, видать целиком брать не хотели, кому-то — соль отсыпал по мешочкам. А тому, городскому, под прилавком сунул узкий сверток.

— Похоже, письмо передал, стервец, — буркнул Захар.

— Угу, — сказал я. — Еще одно звено в цепочке.

— Ну все, братцы, идите отдыхать, я покараулю, — пришел нас сменить Яков.

Мы попрощались, и я отправился домой. День выдался насыщенный. В очередной раз не удалось толком хозяйством заняться.

Но тут дела, похоже, и правда серьезные закручиваются. И каким-то неведомым для меня образом ко мне это имеет прямое отношение.

Интерлюдия. Дом Жирновского.

В кабинете Жирновского стояла тишина. Из-за плотных штор пробивались редкие лучи солнца, падая на массивный дубовый стол, заваленный бумагами. В камине тлели угли, в воздухе держался запах жженой бумаги.

У кресла, наклонившись и ворочая кочергой, сидел помощник полицмейстера — хмурый, с перевязанным плечом. Одна рука висела на перевязи, рукав рубахи был заляпан кровью. На столике рядом — чистые бинты, бокалы и бутылка вина.

Жирновский прошелся по кабинету, заложив руки за спину:

— И как ты умудрился промазать, Александр?

— Мальчишка, — процедил помощник сквозь зубы. — Тот самый ублюдок. Повезло ему. Он как-то умудрился почувствовать засаду. Я там несколько часов в ожидании отсидел, а до этого, считай, ночь без сна. Понадеялся на сторожок — но не судьба.

— Повезло? — граф остановился у окна. — Я тебе поручал не в охоту играть, а избавиться от проблемы окончательно.

— Когда он сторожок убрал, я почти сразу выстрелил, но стервец ушел в сторону.

— Значит, заметил, — хозяин дома повернулся, глаза сузились. — И он жив, выходит.

— Жив, — кивнул помощник. — Да еще теперь будет настороже, — вы точно уверены, что это он Прохора?

— Да кто ж его знает! — разгорячился граф. — Ты сам говорил, что следы одного человека от лагеря вели.

— Одного — верно. Но ведь как-то должны были увести Прохора и Еремея тогда, — Александр дернул плечом, поморщился от боли. — А ни следов волочения, ни того, что сами ногами ушли, не было. Словно под землю провалились. Может, это и правда какой горец был?

— Может, и горец, — медленно сказал Жирновский. — А если нет?

Он подошел к столу, оперся ладонями о столешницу.

— Ты понимаешь, что Прохор мог проговориться и рассказать очень многое. Этого и мне, и тебе на вечную каторгу хватит. Никто не посмотрит, что я граф, если кто раскопает. А тебя вообще вздернут к чертовой матери.

Он достал из ящика конверт и бросил на стол.

— Деньги от французов пришли вовремя, но теперь передавать нечего. Лягушатники пишут, что через неделю будет новая партия. И вот теперь не знаю, что и делать. От лавочника в Волынской, говоришь, весть пришла, что тайник пуст?

— Так и написал, если не брешет, конечно. Может, сам прибрать вздумал.

— Не должен, — поморщился граф. — На него у меня бумаг хватает. Коли что — по сибирскому тракту кандалами греметь пойдет.

Помощник помолчал, затем повернулся к Жирновскому:

— Опасно мне сейчас в Волынской показываться. Хоть и со спины, а этот казачок меня, один черт, разглядел. Лицо-то под платком было, но боязно — вдруг узнает.

— Если мы еще и следующую отправку денег сорвем — будет вовсе худо, — Жирновский негромко выругался. — Меня из Петербурга уже предупредили.

Он начал мерить шагами кабинет:

— Поэтому ни у тебя, ни у меня вариантов не имеется. Сейчас, наверное, станица на ушах, атаман Строев тоже не лаптем щи хлебает. Грамотный больно — может и раскопать. А если казачок действительно от Прохора лишку узнал, то и вовсе худо будет.

Граф замолчал на минуту, потом продолжил:

— Александр, ты лицо должностное. Чего тебе бояться? Придумай причину — и сам отвези посылку. Неделя у тебя есть, чтобы до лавочника добраться. Канал передачи денег сейчас не успеем поменять.

Он усмехнулся уголком рта:

— А вместе с посылкой и письмо горцам отправим. К чертям эту Волынскую с их атаманом и казачонком. А догадки, даже если у них и есть, к делу не пришьешь. Не будут же они тебя пытать, в конце концов.

Помощник полицмейстера Лещинский после этих слов сглотнул, взял с небольшого столика бокал вина здоровой рукой и осушил до дна.

Жирновский тоже налил себе:

— Надо хотя бы этот год продержаться, — сказал он, — а там завяжем с этим делом. Денег хватит, чтобы в Европу перебраться. Тошнит уже от этих казаков, горцев, да и…

Он отпил, посмотрел поверх бокала на собеседника:

— Французы платят не за понюшку табака, понимаешь? Им нужно, чтобы на Кавказской линии снова загорелось. И чем сильнее, тем лучше. И платить они готовы, и не дурно.

— Вот турок двинется — тогда и в Париж переедем, — граф усмехнулся. — Так что давай, не подведи, господин Лещинский.

Он произнес это мягко, но взглядом будто прожег собеседника насквозь.